Стресс лечится вязальными спицами

Помимо её золотой крови, у неё есть золотые руки портнихи. Бесчисленные одеяния были сшиты, переданы в руки заказчиков и оценены остальными жрицами, а после обретения божественности наряды стали выходить ещё красивее. Когда собственноручно продолжаешь ткать, задаёшься вопросом: не сам ли становишься бездушным станком, не знающим, сколько ему осталось прослужить? Аглаю это не затрагивает, ведь даже из простого клочка ткани сотворяет и вплетает чудо в шедевры из раза в раз — результат тот же, качество остаётся таким. Это на весь эквилибров. Станок себя не изжил. Оставался бы мир таким безупречным, но, увы, уродство догоняет там, где солнцу, по пророчеству, светить положено вечно, а золото — чеканиться бесконечно в судьбу. Безобразие и уродство — с ними Ткачиха встретилась давно, как только стала держать первую иголку с ниточкой: оно всегда пряталось в человеке, а иногда, не боясь, выражалось уже во внешней оболочке. — Чтобы впечатлить самого Мнестия, вам нужно много потрудиться для этого, госпожа Аглая. Не говоря уже о том, чтобы подарить миру самый лучший наряд. И эти балахоны, извините, не радуют глаз! — голос клиента колко и грубо вонзился в её память. Аглая была словно игольница — всё колючее и горючее доставалось именно ей. — Ох, я приношу свои извинения перед вами. Если проделанная работа не оправдала ваших ожиданий, то могла бы вернуть половину стоимости. Вас это устроит? — Конечно, устроит! Вот уж эти аристократки, вы, богатые и без того наглые, да жадничаете перед бедным. Вы позорите своего же бога! Стыдоба. Недовольный вряд ли бы узнал, что та златоволосая девушка разделяет с ним отвращение к напыщенной, жадной аристократии. Летал слушок от девчонки в плаще, что таких много в Сенате. Внешний вид клиента немного указывал на это. На следующий день Аглая зачерствела — не стала больше возвращать половину суммы за её "некрасивую" работу. С того долгого времени острые углы высовывались у тех, кого видела добросовестным — остатки совести хватило на то, чтобы успеть налепить маску перед встречей со швеей. У немногих вырвалось наружу болотом, плюющим мерзостью перед ней, другие раскрылись бутоном любования её трудом, восторгаясь больше. Ничто не могло запятнать их похвалу. Это совсем другая валюта. «Никакая швея не может сшить одежду, скрывающую гнилую душу», — размышляет Аглая. Столь прекрасное тело не может иметь ужасную душу, как и ужасное тело заиметь прекрасную душу. В жизни простой портнихи было достаточно всего: Оронис приносил ветер события, несопоставимые с мыслями об уродстве и красоте, не говоря о главном — о Романтике. Раздор проливал кровь рекою, Смерть поджидал за краем цветущих полей, Коварство молча затаилось. Было такое, Таланта подводил неприятный итог. Что же тогда может быть прекраснее: одеяния из лучших материалов, радостные люди в них, она сама или все в одном? В одной ткани ведь тысячи ниток, а в одном платье миллионы — каждая нитка хрупка и не проследишь за каждым. Ей предстояло найти ответ в своём путешествии. Экспедиция на титана Романтики возможно распутает клубок из недоразумений жрицы. «Так что же романтика?» Проходит так год, и благодаря полученному дару от Золотого Кокона, через золотые нити новая полубогиня сметает маски и фальшь с лиц любого. Без маски там — прежний хаос. Уродство. Продажные аристократы не заслуживают её творений... Воры, приносящие смуту в Охеме, не достойны, чтобы ступать на священную землю. И вышить то самое блистательное будущее, и везде искоренить уродство — задача кажется непостижимой. Но воля Цезаря и проповедь её Дукса предстала по плечу стойкой дамы. И когда рвала последнюю "лохмотья" в накатывающих эмоциях, та удивилась, что ещё чувствует, страдает, и как без сил рухнула на колени, и как горько это пересыпало веру. Гардероб успешной мастерской — богатая сокровищница. Устраивая в нём бойню, вопя об ужасающих вещах модниц и модников, поступками оскверняет достояние Романтики при зрителя. Акт самотерзания жалостливее разбитого зеркала, да и не зеркало рассыпалось в тот миг на больные осколки, ниточки, булавки, кусочки рассудка... Выражение разгневанной таит молчаливой жалостью. — Профессор, чего желаете, раз пришли поглазеть без приличия? — спрашивает строго. Еле живая красота так печально сжималась и растрепалась в жестоких руках. Резкий сквозняк вторгается на весь зал, захлопывая с грохотом окошко. Из окна выглядывала фигура светлого, высокого мужчины, одетый как мудрецы Рощи, что расхаживал мимо. Нити внезапно перестали дрожать. Его суразный вид и нелестные комментарии испоганили представление по какому пути должна шагать Аглая. — Нечаянно любуюсь как Золотая Пряжа измывается. Не сочтите за излишнюю грубость, но... — Да, у еретика все слова грубые, слышать подобное, как резать себе уши. — Уничтожать платья неплохого качества как не чтить кропотливый труд и себя. Его повязка с золотыми узорами блеснули на вечном солнце. А правая рука с красными татуировками, как свежее вино, встала в позу раздумья. Мысли были неглубокими, до самого корня достающий, но его быстрый анализ и конечная оценка не острее её нити: — Вижу отчётливо здесь камни агаты, хм, и семицвет? Любопытно, откуда это у вас... Вам, златиусам, всё неймётся рушить. — поправляет повязку, готовя презрительный взгляд. Осуждение Анаксагора пролило бы на собеседника стыд или ярость, он не оставляет вздрога на единственной Аглае. На Аглаю это больше не действует. Ему не нужны свои нити или целый второй глаз, чтобы заметить, как медленно её тело отпускает тяжесть и со сделанным глубоким выдохом вся обмякает. Стал свидетелем непростительного внутреннего гнева, вместе с ним — обиду и непонимание на сложный мир. Знакомое ему ощущение, до того, как получилось выходить первую жизнь в инкубаторе. Тут понимает, что с начала разговора Аглая, утопающая в немом беде, ни разу не взглянула на него. — Удивляет, что не имея здоровых глаз, смотрим на предмет и видим одно и то же — на прекрасное, доброе и полезное. Вы тоже так считаете?... — Неполный ответ. И видеть можно не только глазами отнюдь. Ирония на иронии... Брешь в идее Мнестии порвалась тогда, когда она брала в руки первую иголку и крупнее рвался, когда возвела бремя полубогини. Брешь она мигом зашьет с помощью божественности, но ответ так и не сыскался... Златиус Разума дал бы готовый ответ на то, о чём молит златиус Романтики? — Анакса...А не хотели бы попробовать шить? Щебетания птиц, шелушение листьев, одобрение или отказ, всё не приходит реакции. Слишком долгое молчание для человека с вопиющей репутацией и характером. Он скрылся, не оставив ни тени. — Ах да, не Анакса, а Анаксагор... — от допущенной оплошности забавно, а от лёгкой забавы стало почему-то легко. «И видеть можно не только глазами отнюдь» Библиотека Рощи Муз. Многолетние стены из книг покрыты слоем знаний и молчат вечерним сном в лучах уходящего дня, а в чреве пульсирует живое сердце обителя. Когда в библиотеке абсолютно никого — Анакса готов засидеться сколько души угодно за растянутое беззвучие. Три или два студента столпились в противоположной стороне — одинокий учёный уже хмурит лицо, его силуэт наводит грубым мраком. Понятный для студентов жест, что крайне занят и беспокоить не надо. Здесь занесли новинки: результаты исследования последних лет, новые издания и истории, немного молодёжной литературы. На последнем заострял внимание, что странно, и очень далеко увлекался, когда в худые руки попалась непонятная писанина о Керкес и Мнестии. Взгляд остаётся невозмутимым. «Еще в развращении молодёжи обвиняют в моих поучениях...» Давно знал о связи его титана и титана золотой девушки. Если златиусам предрешена одно и перенят судьбу своих титанов, то и между ними может разгореться пламя, такая, какая была у Мнестии к Керкес? Ответ: исключено. Незванная божественная сущность вторит голову, гоняя размышления и не оставляя в чертогах черепушки. Появление его титана внутри сдавливает еле живое тело, привыкший к шепоту и эхо бога в ушах. — Когда это ты стал интересоваться этим? — любопытство прародительницы мудрости является в его потоке мыслей. Мысли неординарного преподавателя всегда точечны, резки и аккуратны, а титан в голове разнёс это по сторонам. Мужчине приходится возмутиться по-своему: — Если хочешь: выйди из моего тела и сама прочти. Не хочешь — молчи. Мои ученики всего-навсего просили подробной лекции о Мнестии и всё, что о ней на данный момент известно. А эта нелепица — неприятная случайность в моё поле зрения. — Ох, чудно, человеческие дети считают, что вопрос имеет достойно быть, однако, это совсем не по твоей компетенции как профессора. Любопытно, с чего такой ненасытный интерес? Меняешь алхимию души на философию? Потешные разговоры бога, одаривший научный свет, и безбожника, отрицающего всё, кроме себя. — Хватит об этом, надоедливый титан. Уймись уже. — Молодняк с шёпотами покидает библиотеку, приглядываясь на чудака за его неясную привычку болтать самим с собой... Он — бесстыдный лгун, к тому же месту. И ночь, и день просидел с пером, раскатывал с утонченной манерой чернила на письме и рисовал символы на доске, болтая себе "о золотом сечении". Керкес, настоявший на его компанию, с провалом утихает на ночь. Это новые наработки. Новое исследование, пусть и малого содержания, пусть и цифрами, рисунками, фигурами объяснено. Примут ли сообщество учёных или нет — плевать. Это не им научная работа, всего-то маленький подарок в единственном экземпляре. «В чём красота?» Золотые нити её всё: обоняние, вкус, слух, зрение. В тот вечер из всех паутин Охемы, из ближайших источников Рощи, лишь её нить тронулась с редкой частотой. Сегодня посвящение новых членов академии. Сегодня должно быть и малое собрание Сената, на котором Аглая лично не явилась. Причина этому была уважительной — визит в Рощу. Пару недель спустя ткачиха сослала деревенского парня и десницу в Рощу Муз для просвещения. Прописала, что некий еретик научит их как мыслить логически и шире. Хватает умов со всего края, и он, как мировое дерево, соединяющее плоды идей и ветви удачных экспериментов становится настоящим оазисом мудрости. Анаксагор как взращивающий ещё пока семя истины, принял их, с условием, что те будут прерывать, а не перебивать. Гора важных бумаг и стопка книг, как величественные пирамиды, строились на рабочем столе. Если кабинет правительницы Охемы была огромной картиной, то эти бумажки и книжки были бы скучной мазней или непонятым замыслом, не стоящий отдельного взгляда. Из Охемы никто не любил серые будни. Аглаю и это не волнует, именно так у нее плавится золото. Лидерство, божественная сила, забота и упорный труд — всё в одном слитке. — Швея, будь добра, зачитай его письмо. — будничный голос немного разрывает тишину делового кабинета. Безликий манекен послушно выполняет просьбу своей хозяйки. — Конечно, цитирую... «Вот не думал, что сама Золотой Ткач объявится перед—» — Ближе к сути. — прерывает ее вынужденно, так как тон знакомый, уже невыносимый. Не заинтересованная в прямом чтении, женщина перебирает оставшиеся бумаги одним за другим. Помощница без лишних слов продолжает чтение. — «...поэтому великодушно приму вашу просьбу обучить двух упомянутых златиусов. В конце концов, в наших телах под волю г̶л̶у̶п̶ц̶о̶в̶ с̶ н̶е̶б̶е̶с̶ богов протекает та же золотая, избранная кровь. Уже оповестил нужных лиц, совсем скоро они начнут числиться моими учениками. Обряд посвящения будет на месте прибытия, оно краткое и быстрое, гарантирую это. Однако, будьте в курсе: если я и представляю титана, то это не будет означать, что поддерживаю то, что у нас, златиусов, будет—» — Дальше. — «Ведь молчание — золото» — ... И как продолжает отвергать значимость погони за пламенем? — Кроме письма, господин Анаксагор привёз пару свитков. Его стоит зачитать? — Нет, Швея, хватит с меня...этого, — то ли снисходит усталость, то ли ответ вывел — на сегодня её день чтения писем действительно хватит. — Оставим на завтра. Манекен вежливо извиняясь, кланяется перед златиусом и добавляет: — Прошу прощения... В письме также указано предложение провести в нерабочее время за шитьём от Анаксагора. Дата уже назначена на завтра. «Молчание — золото» В ней потерялся тепло, сопутствовавший при вышивании очередной одежды. Речь со временем устаканилась в непробиваемо холодный, почти неуступчивый, формальный тон. Для отдельных людей она по-прежнему главная красавица Охемы... Раньше мягкая, нетронутая неприятной правдой о мире девушка вооружилась наконец своими иглами: простой, металлический, шипастый. Золотой ткач не одна такая была, вокруг ее толпящиеся швеи тоже имели. И примеру брать начали её подданные из Преследующих Пламя. Излюбленный вопрос любопытных ртов для златиуса стал: «Как?». Как кует кузнец свои орудия, как сыщет правду мудрец, как боец выгрызает путь к победе и как ткач шьёт такую безупречность, чтобы могли позавидовать титаны? Тут она не будет раскрывать секреты ремесла, ведь не такой уж это секрет. «Прекрасно, что мы не знаем ничего прекрасного»