Это была не весна

Вечер приблизился незаметно. Я чувствовала ленную, приятную боль в ногах от ходьбы. В моей комнате никого не было: Гера с Сашей пошли в домик к девочкам — и я спокойно решала задания по подготовке к ЕГЭ, лёжа на животе и накручивая мокрую прядь волос на палец. Правда, я никак не могла перестать думать о том, что произошло полчаса назад. Со стоном разочарования моё розовое лицо уткнулось в подушку. Я застучала ногами по матрасу, стискивая в руках плед. — Ой, дура! Ой, дура! — шептала я в белую ткань. Всё-таки Елизавета Александровна находилась в своей комнате прямо подо мной: она не должна была это услышать. Наверное, сейчас, недоумевая, вы хотите понять, что же такое произошло? В сущности — ничего. Но для меня... Ох!.. Знаете, только к своим семнадцати годам я начала осознавать, что обращаю внимание на столь незначительные для других детали, что это даже удивительно. Помню, когда мы с Любой ещё дружили в прошлом году, а я была безнадёжно и глупо влюблена в старшеклассника, она сказала мне, что я замечаю очень много. Я тогда махнула рукой, мол, что такого? Когда кто-то влюблен, это понятно. Но, видимо, эта наблюдательность прокралась в мои заводские настройки и стала частью моей личности. Но не будем отвлекаться. Когда мы только вернулись в гостевой домик, я, на ходу снимая свою розовую куртку, заявила, что скоро займу душевую кабину. Никто против не оказался, поэтому я захватила крохотный по квадратуре туалет. И я, — Боже, храни теплый душ! — не теряя ни капли пролившейся воды, приводила себя в порядок. Уже выйдя из душа и вытирая полотенцем волосы, я вдруг стала гиперосознавать своё тело и всю ситуацию в целом. Знакомое ведь ощущение? Будто... будто от каждого твоего движения, от каждой мысли мир, состоящий из тончайшей материи, меняется, подстраивается под тебя. Так вот оно меня и посетило. И из головы никак не хотело уходить понимание того, что комната Брауна находится в метре от туалета, что он слышал, как льётся вода и скрипит душевая кабина под моим весом. Мы оба знаем, где я нахожусь. И более того, вероятно, оба думаем об этом. Прямо сейчас. Причесав мокрые пряди, я решила сдать позиции и открыла дверь. В ту секунду я думала, как бы удержать косметичку, грязную одежду и полотенце в одной руке. Пока не ощутила что-то большое впереди. Подняла глаза. Райнер. Конечно, он. Другого тут и быть не может! Он тоже только вышел из своей комнаты: до сих пор держался пальцами за дверь. И если бы я чутка поторопилась, то непременно столкнулась бы с ним в проходе. А так между нами оставались какие-то десятки сантиметров. Подумаешь! — Ой... Ты сюда? — протараторила я, указав на туалет. — Ich... Nien... Я... — сбился он. Я смотрела на него. Жаль, я не могла видеть себя со стороны. Мне почему-то подумалось, что я выгляжу неплохо в эту подлую секунду. Щёчки розовые, как у поросёнка, ресницы мокрые и блестящие. И, кажется, где-то в районе шеи скатилась капля. Браун сглотнул и медленно перенёс вес на дальнюю ногу, но не отошёл. Я коснулась шеи, чтобы стереть эту похотливую слезинку душа, но задела волосы. Волосы... Их аромат вдруг проявился и повис между нами невидимым, пахнущим цветами туманом. Я поджала губы. Райнер внимательно глядел на моё лицо, потом опустил глаза к полотенцу. В голову примчались странные, неуместные мысли. И как не вовремя! Откуда они вообще в моей голове? Жила же я как-то без желания почувствовать его сердцебиение, прислонив руку к груди, нечего и начинать! Но нет! Эта идея застучала в висках понастойчивее собственного ускоренного пульса. — Похоже... — губы кое-как разлипились, — я потратила всю горячую воду в баке... Его ореховые глаза вернулись ко мне. Они спрашивали, какое отношение бак с водой имеет к... этому. Но вслух он ничего не сказал. — Лучше подождать, пока вода снова нагреется. — Mhm, — промычал он. Я наконец скользнула в проходе, едва не коснувшись его туловища, и быстро поднялась по лестнице. Вот с той неожиданной встречи у туалета — какая романтика! видимо, это наше коронное место встреч — я и не спускалась. Затаилась, как мышь, и сидела. Пыталась отвлечь себя написанием письма на английском. Наивно! Что он там забыл? Почему стоял? И как долго? Я рвала на себе волосы. Что за издёвка судьбы сейчас случилась? Хрен её знает! Я скоро пришла к выводу, что Бог, судьба, проведение — неважно — меня ненавидят, и потому вымещают своё плохое чувство юмора на моей жалкой душонке. Мне бы годик спокойно доучиться! Без этих ваших влюбленностей и гиперфиксаций. Знаем — плавали! До сих пор вспоминаю того старшеклассника. А сейчас мне тем более вот это всё не нужно. Эх!.. Хотя, если смотреть с другой стороны, становилось смешно осознавать себя героиней дешёвого фанфика с глупейшими сюжетными поворотами, написанного за банку пива. И как Райнер ещё не поставил свою руку над моим плечом, прижимая меня к стене, а?! Вот тогда было бы на пять с плюсом, а сейчас даже на флафф на троечку тянет. Слыхала, Судьба? Добавька драйва в мою жизнь! Проблем-то мало! Скучно, видите ли, живём! Только я начала успокаиваться: включила музыку отвлечься, достала печенье из рюкзака, пересела поудобнее, оперевшись спиной об деревянное изголовье, — как заскрипели ступени. Кто-то поднимался ко мне. — Девочки? — с полной уверенностью в голосе спросила я. — Katja... Я даже не буду говорить, кто мне ответил. Это ведь очевидно. — Да? — я почти слезла с кровати, чтобы взглянуть на Брауна. Он, как и при заселении, замер на верхних ступеньках, держась за перегородку. Глаза в пол, и в голосе тон, словно он на покаяние пришёл. — Ты... занята? — он обвел зрачками моё рабочее место — кровать в тетрадях и ручках. — Ну-у... так, — махнула рукой. — А что? Ты что-то хотел? — Что мы делаем дальше? — Сегодня? В семь вроде собираемся на кухне готовить. Потом уже кто как захочет развлекаться. Он закивал. — А что будут делать? — несмело спросил он. — Парни, наверное, у себя в домике гулеванить будут. — Гуле... Что? — Гулеванить... Гулять. В смысле... — я жестом подозвала его к себе и шёпотом продолжила, — пить. Не воду. Понимаешь? Под нами же Елизавета Александровна... — Я понимаю, — быстро ответил Райнер. — Девочки тоже скорее всего там будут. — А ты? — Посмотрим. Но пока я планирую лечь спать не позже двенадцати. — Понятно. — А ты? — устроила перекрёстный допрос я. — Тоже... спать. — Мы с тобой скучные ребята, да? — улыбнулась я. — Добро пожаловать в клуб интровертов. Браун дёрнул уголками губ и стал оглядывать комнату. Я бесцеремонно достала из пачки печенье и соблазнительно им захрустела, ловя пальцами крошки. — Будешь? Я протянула красную упаковку с песочным сахарным печеньем в шоколадной глазури и освободила ему место на своей кровати. — Бери, у меня ещё есть, — настаивала я. Браун осторожно взял печенье, надкусил, подставляя другую руку. На щеках заиграли желваки, переливаясь под кожей. — Вкусно, да? Обожаю это печенье, — сказала я, протягивая ему ещё одно. — Mhm-m... — довольно протянул он, словно голодный бродячий кот у магазина, которому наконец купили пакетик влажного корма. Он напомнил мне моего старшего брата Мишу. Хоть у нас отношения были не очень, особенно в последнее время, когда он уехал покорять Новосибирск, я до сих пор с улыбкой вспоминала, как покупала ему кислый мармелад и получала нереальный кайф от его скромного поднятого пальца вверх в знак признания и одобрения. Вот и Райнер такой же. Всё по-мужски, без слов. Если ест — значит, вкусно. — Danke. — Пожалуйста, — довольно улыбнулась я. Смотреть, как одна печенька за другой исчезает, было приятно. Мы оба точили, как голодные хомячки, эту сладость. — На самом деле, я не часто ем сладкое, — призналась я. — Но иногда на меня что-то находит, и я всё съедаю, — из груди вырвалось хихиканье. — Знаешь, если мама ещё приготовит что-нибудь такое... так вообще за день всё уходит! Райнер улыбнулся, продолжая жевать. — Блин, — внезапно выругалась я, надкусывая печенье. — Аппетит сейчас перебью сладким — не до шашлыка будет. Райнер, сидя на матрасе ко мне полубоком, ссутулился. Хотя вернее сказать "расслабился". Он жевал медленно, однако печенье чудесным образом испарялось скоро. Он внимательно слушал меня, хотя и смотрел то на свои руки с угощением, то на ковёр. Я же тем временем откинулась обратно на подушки, практически легла. Мои ноги в разноцветных носках и злополучных зелёных шортах почти касались поясницы Брауна, стоило только чуть накренить ступни вправо. Я приступила к уже полюбившемуся занятию — разглядыванию его внешности. И не судите меня! Может, в душе я Боттичелли?! А Райнер моя Симонетта Веспуччи? Так вот сейчас он сидел в серых домашних штанах и той красной футболке с эмблемой команды, в которой я застала его дома. Волосы под конец дня совсем лежали как попало, но признаться, мне было в хорошем смысле всё равно. — С другой стороны, я и не собиралась наедаться этим мясом. Парни всё равно всё съедят быстрее, чем я успею сесть за стол. Райнер плавно повернул голову. Ореховые глаза скользнули от моих голых ног к лицу. — Почему? — Что, — слегка недоумевая, уточнила я, — почему? — Должно быть... равно. — Еда? Да кто же это считать будет? — возмутилась я. — Наши мальчики всегда едят быстро и много. Это уже просто... факт. Райнер долго вглядывался в меня, думал о чём-то, рассуждал про себя, а потом просто пожал плечами. — Да и я не особо люблю шашлык. Лучше маминого мяса, запечённого с картофелем и грибами, ничего не будет. Боже, я захотела это мясо! И зачем я вспомнила этот вкус? Он прямо на языке! — возбуждённо болтала я. Он наблюдал за моими летающими руками, то и дело смягчаясь глазами. — Klingt appetitlich, — тихо сказал он. — А? — Я сказал... ты говоришь... вкусно. Мне стало тепло от его слов. От того, как он их произнёс. — Потому что так и есть! — воскликнула я. Райнер тихо усмехнулся, повернулся на пару градусов в мою сторону и добавил: — Meine Mama раньше готовила Sächsisches Senffleisch. Это... мясо с овощами и... горчицей. — Звучит интересно... — я закрыла глаза, представляя это блюдо. Но как-то мысли плавным ручьем перетекли к их семейным ужинам. Вот большой овальный стол, на нём горят кандилябры, белая изящная посуда для особого вечера, и это горчичное мясо по центру. Карина в нежном фартуке кружит у стола, ставя другие тарелки, а Райнер по-хозяйски разливает по тарелкам содержимое. Я моргнула, возвращаясь в действительность. Райнер сейчас со мной, скромно жуёт печенье, пока мы болтаем о еде. — Почему готовила? Глупый вопрос. Стоило и раньше прийти к выводу, что мясную традицию разрушил переезд в Россию. Но, как говорится, умные мысли преследовали меня, а я была быстрее. Спустя несколько секунд тягостного молчания меня накрыло жгучим стыдом. Я торопливо начала: — Можешь не- Но он перебил. — Mama готовила по выходным. Я прикусила язык. Молчать, сейчас надо молча слушать. Да и было бы кощунственно прерывать брауновскую исповедь о материнском мясе. Иначе это совсем уж святотатство какое-то... — Здесь, — это слово прозвучало как приговор Сибири, — она много работает. Не успевает, — тихо пояснил он. — Это... грустно. Мне жаль... Жаль... Конечно. Нет, поймите правильно, мне действительно было жаль Райнера. Это так. Но мне было чертовски обидно, что мои слова ничего не значат. Они не вернут его в Германию, не вернут ему горчично-мясных ужинов и домашней мамы. И мне становилось от этого тошно. Почему же мир так жесток? Даже когда ты всем сердцем и душой желаешь помочь человеку, ты знаешь — это бесполезно. Ничто не залечит эту огромную рану в его душе, что оставил переезд. А моё "мне жаль" — тем более. В такие моменты мне очень хочется обнять человека, сказать, что всё наладится. Даже если я сама знаю, что это наглая ложь. Но сколько бы я не простирала перед людьми руки, им никогда не нужны были эти бессмысленные порывы жалости. И, хотя я почти предложила ему объятия, меня остановила странная, резкая, как заноза, мысль: "А вдруг он так же отвергнет?" Я поняла, что не смогу осилить его гипотетический отказ и свой жгучий стыд, поэтому безвольно осталась сидеть на кровати, следя за его тусклыми глазами. — Verzeih... — быстро извинился он, поднимаясь с места. Я не стала его останавливать. Зачем? Помочь я не могу. А дальше ковыряться в его боли — жестоко. Я не хочу так поступать с... ним. Ощущение, что я самая большая в мире идиотка, накрыло с головой. Его скрипучие шаги на лестнице прекратились. Тихо щёлкнул дверной замок внизу. Очевидно, это не Елизавета Александровна закрыла дверь...