Это была не весна

Ещё пару минут, выйдя из туалета с мокрыми лицом и руками, я сидела на пустом диване. У стола было настежь открыто окно, холодный воздух приближающейся зимы полз по полу к ногам. Всего секунду я испытывала иррациональную злость к Райнеру, потом накрыло холодное разумное Я, которое без сожаления произнесло: "Это только твоя вина." И стало пусто. Всё, что было между нами: мной и новеньким, — игра разума, тоскующего по любви и ласке. Всё лишь в моей голове. Я всё придумала. ВСЁ. Я дала его взглядам, жестам, словам, поступкам свой смысл. Я... Я опустила голову в ладони. Мне бы хотелось заплакать, как в детстве: свободно, легко. Но... Я ведь сильная женщина. А сильные женщины не плачут. Не от домыслов и воспалённой чувствительности. Да и... если меня кто-то увидит здесь, раздавленной от сожалений и обманутых ожиданий, мне будет непомерно стыдно за свою слабость. Я выдохнула последний воздух из лёгких, словно после хорошей затяжки (хотя я никогда не курила), и посмотрела на распахнутое окно. Всё-таки это моя судьба, а не кредо. Смысл моего существования. Моё одиночество. Я — неприкаянный странник, бродящий в ледяной пустыне. Я ищу тепла, жмусь к холодным льдинам, которые никогда не ответят мне. Не надо было очаровываться, чтобы сейчас разочаровываться. Тоска накатывала холодными волнами, как цунами, накрывало с головой. Я крутила в голове каждый момент, всё, что считала ценным, значимым, и переписывала по-новой. Кажется, мне действительно свойственно думать о том, чего нет. И никогда не было. На второй этаж поднялась не я, а мой двойник. Я натянула спокойствие на душевную пропасть. Актёр не бросает своей роли — он играет до конца. — Ну, что делаете? — бросила я, легко и правдоподобно улыбаясь. — Играем в он или она десять из десяти, но... — ответила Люба. С балкона вернулись Камила и Даня. Парни бросили карты и расширили свой круг для всех. Я не просидела с ними и пяти минут. Моё внимание привлекла Гера, что уже довольно продолжительное время сидела в стороне, спрятав лицо в ладони. И Саша, которая всегда ходила с ней, как в поговорке про Тамару, оставила её одну. — Гер... — подошла я к девушке, — у тебя всё хорошо? Гера, не открывая лицо, невнятно что-то промычала и пошевелила плечами. Я присела перед ней на корточки, положив руку на колено. Остальные продолжали громко болтать о своём. — Гера, посмотри на меня, — сказала я настойчивее. Она медленно, почти заторможенно отняла руки от лица. Оно всё горело. Гера всегда была бледной, с тонкой кожей, а теперь... Её большие глаза были влажными, полуприкрыты веками. Догадаться было нетрудно, что так ярко отразилось на ней. — Ты пьяна... — то ли спросила, то ли утвердила я. Она попыталась что-то возразить, но я только поймала её руки, когда она решила встать, чтобы показать свою трезвость. — Сиди-сиди. Сколько ты выпила, а? — уже перебирая в голове мамины советы, которые она давала моему брату, говорила я. — Не помню... — тихо ответила она, щуря глаза. — Ладно. Так. Ты что-нибудь хочешь? Может воды принести? В туалет хочешь? Блевать не тянет? Она на всё мотала пьяной рыжей головой. — Всё хорошо, — Гера взяла телефон в руки, — мне надо посидеть. Правда, Катя, — её зелёные мутные глаза уставились на меня, — всё хорошо! Я не стала настаивать. Оставила её на кровати. Пока она среди людей — с ней ничего не случиться. — Саш, сколько Гера выпила? — я вернулась в круг. Девушка с не менее пьяными глазами невинно пожала плечами. Я стала допрашивать остальных — никто не знает. Не следили. — Как так можно? Вы же вместе пьёте! Вот и присматривайте друг за другом! — возмутилась я, вставая опять. Камила удержала меня за руку. — А чё с ней? — поинтересовался Даня. — Она пьяная. Сильно. Вы не видите? Все повернулись к девушке. Её худое скукоженное тело с мобильником в руке очень точно передавало степень опьянения. Саша, видимо вспомнившая, что они подруги, пошла к ней. — А сколько она выпила? — повторил Аркаша. — Кто знает! — Да они водку с Сашей хлестали! — вспомнил Дима. — Вчистую что ли? — Походу... — Пиздец. — Она себе полный стакан налила! — зло-обиженно дополнил Альберт. — Короче, много. Ясно, — остановила беседу я. — Что делать-то будем? — Пусть в дом свой идёт! — гнал Альберт. — Сдурел?! Она встать с кровати не может! Мы её даже с этажа не спустим. А ты хочешь, чтобы она вернулась в дом, где Елизавета Александровна? Нет-нет. Пускай у вас остаётся. Протрезвеет и придёт, — объяснила я. Все закивали. Альберт только закатил глаза. Следующие полчаса началась суета вокруг рыжеволосой. Даня с Камилой отвели её на балкон. Они с блеском в глазах обещали, что на холоде Гера в миг протрезвеет. Конечно, этого не случилось. Я вернула её обратно в комнату, чтобы она не заболела раздетая на холоде. Альберт и Люба предлагали ей вызвать рвоту, сунув пальцы в рот. Естественно, никто не захотел этого делать. Тихон с Аркашей за спиной злились на бедолагу. Я отогнала всех, кроме Саши. Мы кое-как уложили девушку на мужскую кровать. Только Толя возмутился, что это его постель, но всем было плевать. Не знаю, как мне удалось убедить её, что ей стоит поспать, но она послушалась. Правда, она довольно долго сопротивлялась, но я успешно укладывала её обратно, мягко придавливая её плечи. Уже закрыв глаза, она шептала всякую бессмыслицу. Я слушала каждое слово. Она спрашивала, насколько плохо она выглядит. Я успокаивала её. Она бубнила извинения, мол, ей стыдно, что она не знает меры, что ей пьяно и унизительно. Я гладила её по спине и твердила, что никто не в обиде, хотя прекрасно слушала недовольство парней. Ложь во спасение. На пару секунд она успокаивалась, и я надеялась, что она наконец просто заснёт. Но, Боже... Как же я ошибалась. Сначала Саша оставила меня. Игры для неё были важнее, чем растерзанная алкоголем подружка. Я смотрела по сторонам и становилось страшно: я — единственная, кому не всё равно. А ушла бы я, что бы с Герой было? Ребята вдруг зашумели, загудели, чем всколыхнули чувствительное сознание Геры. Она резко села. Чёрт! Всё с самого начала. — Ложись, Гера, ложись. Поспишь и будет легче. Не слушай их, — заговаривала её я, проявляя небывалую нежность. Но она поднимала своё рыжее каре на каждый возглас, смешок, крик. "Надо отвести её вниз. Там тише. Но... Как?" — рассуждала я про себя. Лестница была крутая. Там навернуться при свете и в трезвом состоянии, как нефиг делать, а как спустится безвольная Гера, и думать страшно! Она едва глаза открывает! Кое-как я уговорила Колю, Сайжина и девочек помочь мне. Настоящая операция по спасению. Девочки ловили Геру снизу. Парни, ступая впереди, за руки вели её по крутым ступеням. Я шла за всей процессией, страхуя её за плечи. Слава богу, без происшествий обошлось. Ещё раз убедилась, что ей ничего не нужно, нашла ей подушку, закрыла окно, укрыла чьей-то серой толстовкой. — Всё хорошо, ребята... — слабо повторяла она с закрытыми глазами. Я посидела ещё немного, сторожа её. Вроде заснула. Я поднялась обратно проверить обстановку. Парни ругались: — Кто ей столько выпить дал? — Нахуй так нажираться? — негодовал Альберт. — Она набухаться сюда приехала? — Шесть стаканов водки! — Охуеть... — Да вы все виноваты в этом! — крикнула я. Все уставились на меня. — Следить надо было! Поздно теперь искать виноватых. Саша с проблесками вины поблагодарила меня за помощь. Следующие полчаса были ложным забвением. Как это говорят? Затишье перед бурей... Сначала в дверь заскреблась Аня. Она пришла за своим пивом. Я не успела заметить, как первая жестяная банка оказалась в переполненном мусорном ведре. Тихон, распалённый алкоголем, громко спорил с Аркашей о машинах. Наташа и Альберт ушли в домик девочек, ища уединения. Люба прошла стадию активизации и безудержно болтала со всеми подряд, пытаясь приобщить всех. Я сидела в углу, смотрела на всё это и не понимала, что я до сих пор здесь делаю. Вроде уже можно уйти спать. А вроде — Гера беззащитно спит. Кто останется с ней рядом, если я уйду? Я бесцельно сидела, поджав колени к груди, изредка бросала осуждающие взгляды на ребят и старалась сосредоточиться на решении экспертного уровня в судоку. Наташа, веселая, вернулась в комнату. Внизу хлопнул дверью Альберт. Тут-то всё и началось. — Сюда идёт Елизавета Александровна! — завопил Даня, вернувшись с балкона. Мы, словно тараканы, затаившиеся на тёмной кухне студенческой общаги, начали суетиться, бегать, прятаться по замызганым углам, когда хозяин вдруг включил свет. Парни с трясущимися руками стали прятать стаканы с пойлом под кровати. Девочки похватали бутылки, заталкивая их в сумки. Мусорное ведро отправилось в дальний угол комнаты. Люба, отмахиваясь от клубничного пара электронки и кашляя с перепугу, спрятала её в карман. Альберт, Саша и я побежали вниз, чтобы спрятать полуспящую красавицу подальше от учительских глаз. Я с парнем подхватила тело под мышки. Девушка едва продирала глаза и совершенно не понимала, где находится и что вокруг происходит. — Куда её? — зашипел Альберт. — Наверх! — указала Саша. — Нельзя! — отвергла я. — Хочешь, чтобы мы навернулись с ней на лестнице? — Блять! — крикнул сверху кто-то. К нам сбежала по лестнице Наташа. Увидев нас, носящихся с Герой по дому, она побежала к туалету. — Сюда. Пусть здесь переждёт. — Нельзя её одну оставлять! — напомнила я. К Гере мы практически силой втолкнули в туалет Сашу и приказали ей следить за подругой и ни при каких обстоятельствах не открывать дверь. Только мы закрыли одну дверь, как застучали в другую. Не знаю, зачем, но я поздоровалась с Елизаветой Александровной и побежала наверх, в то время как Наташа отвлекала женщину. — Она здесь, — тихо сказала я. Люба потянула меня за руку в их на ходу сформировавшийся круг. — Играем в Элиас! Ребята натужно и совершенно ненатурально начали "играть" в Элиас на телефоне. Эту дешёвую актерскую игру нетрудно было раскусить. Я сразу отказалась принимать в этом бреде участие. Врать, ещё и таким образом было не то что стыдно, а просто невозможно для всего моего существа! И мне было бы смешно с того, как отчаянно ребята пытаются сделать вид, что они ведут себя культурно, если бы не было так грустно... Я криво улыбнулась и снова села в свой угол, открывая приложение с судоку. Мне оставалось только наблюдать за этим цирком и ждать праведного гнева с Божьей карой. Ребята через чур громко выкрикивали слова и показывали фальшивую бурную деятельность. Сердце где-то в груди колотилось. Я с каждой секундой чувствовала, как падаю в вязкое болото испорченной репутации. Страшно было до нецензурных восклицаний. Я покусывала губы, утыкаясь в телефон. Слышно было, как звенел сталью голос Елизаветы Александровны, как Наташа играла, строя из себя мисс невинность. Ей бы премию за это — Золотую малину. Всем им по несколько штук сразу. А потом заскрипели ступени. Кто-то сделал музыку потише. Компания продолжала живо жестикулировать и притворствовать. — Что делаете? — холодно спросила женщина. Её взгляд был убийственным, словно она медуза Горгона, что превратит меня и остальных в бездушный камень. Я опустила глаза на ковёр. — Судоку решаю, — ответила я. Учительница равнодушно кивнула. Я ощутила холодком по спине, как глупо сейчас прозвучало моё оправдание. Я уже здесь. А значит, причастна ко всему происходящему. — Ну... Это короче как за́мок, но не за́мок! — объясняла Люба. — Что? — спросил Коля. — Ну большое такое здание... Из камня... Древнее. Елизавета Александровна сщурила глаза, не веря их откровенно паршивой игре. Я видела, она уже всё решила и поняла. Женщина двинулась в центр комнаты, замерла и медленно осмотрелась, словно искала себе жертву. Я не могла больше находиться с ней на одном этаже и под шумок решила уйти. Глупо? Да. Трусливо? Очень. Но мой крохотный мозг в стрессовых ситуациях работает отвратительно, а потому я зачастую действую лишь по указке оставшейся за главную рептильной части меня. Я сбежала по лестнице. Хотела выйти на улицу подышать свежим воздухом. Почему-то именно сейчас запах алкогольной тусовки начал чувствоваться так явно. Но дверь туалета открыла Саша с молящими грустными глазами. — Ушла? — Нет. — Блин... — Саша захотела выйти из крохотной каморки, но я загородила ей дорогу. — Катя, я больше не могу там сидеть... — девушка прикрыла бледный рот рукой. — Меня сейчас саму стошнит. Посиди с Герой. Помню отчётливо этот страшное чувство. Ужасно знать, что сейчас каждое слово и действие на весах. Всё будет иметь последствия. А времени на принятие верного решения не так-то много. И никто не знает, какой выбор был правильным. Помню, Саша шире открыла дверь, показывая Геру, склонённую над унитазом. Девушка, как ребёнок, готова была топать ногами, лишь бы я сменила её. Помню, как проскочила ошеломляющая мысль: этого мне ещё не хватало. Но опять заскрипели полы. Не знаю как. Видимо, паучьим чутьём я угадала приближение Елизаветы Александровны. Страшно было до пьянящей одури. В таких ситуациях я никогда не была. А тут вдруг оказалась... Но я втиснула своё тело в туалет и закрыла дверь на замок. Время тянулось вечность. В прямом смысле. Саша с мутным лицом прижалась к косяку лбом, подавляя рвотные позывы. Теперь её макияж делал её практически зелёной, особенно при свете бледной лампы. Гера обнимала белый трон, пока её тело отторгало яд. Я инстинктивно села рядом с ней на колени, собрала её волосы в хвост. Бедняжка бормотала извинения, мольбы и обещания никогда так не пить больше. Я такими же тихими словами пыталась заткнуть её. Кажется, я недооценила её. Она всё-таки понимала, что с ней происходит. — Тише... Тише... — шептала я, гладя по спине девушку. Её выворачивало наизнанку. Нас услышат. Это вопрос времени. "Пиздец. Мне — пиздец," — безжалостным набатом звучало в голове. Почему я не ушла? Минутой раньше, а? Разминулась бы с учительницей на улице и легла бы спать. Нет! Осталась! Ради кого? Ради чего? А теперь я здесь? Я проклинала день, час и минуту, когда в мою голову пришла мысль, что остаться в компании ребят — хорошая идея. Просто превосходно! И ведь я в одной лодке с ними. И в ней огромная пробоина, которую остальные пытаются залатать песнями, вместо чистосердечного признания вины. Но разве я виновата? Хоть в чём-то? Хоть что-то неправильно сделала? Не-ет! Я даже не принимала ничего. Боже. Боже. БОЖЕ. А что скажет мама? А папа? Позор. На всю семью! Как низко я пала. О, ужас! В голове был такой хаос, что самой хотелось напиться до беспамятства. Лечь на пол и заплакать от стыда и навязанной вины. Но единственное, что мне оставалось делать, это держать Геру за плечи и молиться всем богам и святым, чтобы пронесло. Я будто попала в "Бесславных ублюдков". За дверью рыскал Ганс Ланда, а мы бедные евреи. Вот только Ланда всегда находил евреев... Сердце болезненно сжималось и учащённо стучало в голове. Я проглотила вязкий ком. Я слышала. Мы слышали, как снаружи скрипел деревянный пол. Как приближалась она. Наша погибель. Мы застыли. Умерли. Только пульс утверждал обратное. Мы мыши. Только Гера не стеснялась подавать признаков жизни. Она и не могла ничего с собой поделать. Я в долбанном фильме ужасов. Выхода нет. Хотя, если бы во мне было больше смелости, я бы выбила окно и скрылась в лесу, как делают те, кто хочет спасти свою шкуру любой ценой. Но увы... А потом... Входная дверь хлопнула. Мы с Сашей одновременно облегчённо выдохнули. Зря. Очень зря. Тук-тук. Вот... дерьмо.