Be in the moment

Оскар вновь и вновь возвращался к записи гонки. В уединении своего номера он позволял себе снова погрузиться в этот водоворот отчаяния: жалкое ощущение собственного бессилия, гнетущее давление и жгучая несправедливость. Всё это эхом отдавалось в его голосе, когда он обращался к команде по радио, и особенно остро – в бесцветном, но до ужаса ясном приказе его технического директора: "Пропустить. Отдать позицию." Отдать победу. Всë для Ландо Норриса. Который после этого явился к нему в номер с горящими глазами, невозможно соблазнительной улыбкой и целовал так, что всё плыло перед глазами Оскара: только свет его глаз, жар тела, его руки на бëдрах. – Давай по-быстрому, Оскар, – шептал он. И Оскар был согласен, позволяя повернуть себя спиной, чувствуя его дыхание на своей шее, а руки уже в волосах на затылке тянут голову назад. Ландо только брал, не заботясь ни о чëм: ни о саднящем дискомфорте любовника, ни о его удовольствии. Сегодня действительно было по-быстрому: резко, властно, грубо, как будто финальный аккорд своего превосходства он посвятил Оскару. Вбил в его голову, и не только, реальное положение дел и разложил там же его очевидное будущее. Возбуждение Оскара не нашло разрядки и мучительной тяжестью осело внизу живота. Это всё чего он заслуживает? Остальное для Ландо Норриса – будущего чемпиона. – Не расстраивайся, Оскар, в следующий раз тебе больше повезëт, – отстранённо произнëс он, имея в виду то ли гонку и весь сезон, то ли не полученное Оскаром удовлетворение от секса. Оставаться в номере было невыносимо. Чужие стены, стандартный номер гостиницы, безликий, лишённый теплоты и уюта. И слегка примятое покрывало на кровати – четыре складки у края от коленей и ладоней Оскара, потому что Ландо любит брать сзади. Всë для чемпиона. Пиастри раздражённо хлопнул дверью, покидая номер, и спустился в ресторан. Но и там его не ждало облегчение: у стойки бара он увидел Норриса с его компанией. Шум, смех, и все явно были на веселе. Оскар заказал что-то из меню и даже пытался сосредоточиться на процессе, механически подносил ко рту очередную порцию блюда, но еда казалась безвкусной. Его внимание неудержимо притягивал заразительный смех Ландо, его сияющие глаза и явный флирт с кем-то из присутствующих. – Свободно? – утвердительный вопрос, и Макс Ферстаппен, не дожидаясь ответа, сел напротив и невозмутимо начал изучать меню. – Это вкусно, то, что ты ешь? – спросил он, не отрывая глаз от меню. Оскар не хотел компании, тем более компании Ферстаппена. Его прямолинейность, чрезмерная внимательность и дотошность в деталях делали его крайне неудобным собеседником. – Да, очень, – сдержанно ответил Пиастри, вспоминая о еде. – А по твоему лицу этого не скажешь,– хмыкнул Макс. Оскар начал закипать. – Если тебе не нравится моë лицо, то можешь пересесть за другой стол, – вышел из себя Оскар, именно в тот момент, когда Ландо очередной раз наклонился к уху своего собеседника и что-то долго и проникновенно рассказывал, положив руку на низкую спинку барного стула, почти касаясь его поясницы. Оскар даже почувствовал мурашки от его шёпота на своей щеке. – Какие эмоции. И всë не по делу. Ты бы по радио команде так сказал сегодня, а не мямлил, как новичок на дебютной гонке, – сказал Макс, отложив меню. Оскар моргнул, думая, что ослышался, и перевëл взгляд на Ферстаппена, желая стереть его ухмылку с наглого лица. – Что тебе надо, Ферстаппен? – теряя терпение, спросил Пиастри. – Ты доел? – Посуду хочешь за мной убрать? – вспылил Оскар, отодвигая тарелку. – Иди в свой номер, – продолжил он, как будто не слышал раздражение в голосе и явный укол. – За него не беспокойся, он уже нашёл, кого будет трахать сегодня ночью. И это не ты, – спокойно заметил Макс, видя, что Оскар не отрывает взгляда от Норриса. – Какого чëрта я должен это делать? – повысил голос Оскар, от которого персонал и некоторые присутствующие испуганно покосились на них. – Потому что ты послушный мальчик и делаешь всë, что тебе говорят, – продолжал тихо бесить его Макс. Ярость накрыла Оскара. Безудержной вспышкой закипела в крови, заполняя собой каждый нерв и он резко поднялся, не желая продолжать разговор. Стул, словно вторя его раздражению, пронзительно лязгнул по мраморному полу, заставив всех вздрогнуть. Всё внимание теперь было приковано к нему. Но не внимание Ландо, он лишь слегка отвлëкся в поисках противного звука, коротко глянул на застывшего в середине зала Оскара и вернулся к своему собеседнику. Макс же, откинувшись на спинку стула, с любопытством изучал эту внезапную демонстрацию эмоций. В своëм номере Оскар пытался унять дрожь. Тяжело дыша, он прислонился к столу, оставляя на его поверхности горячие отпечатки ладоней. "Послушный мальчик. В следующий раз повезëт..." Слова звучали в голове, не давая покоя, ни возможности сосредоточиться. Сомнения, подозрения, неуверенность сжимались в груди невыносимым комком. Напряжение достигло предела, каждая мышца ныла, тело требовало освобождения. И вдруг, в тишине комнаты, где слышалось лишь его загнанное дыхание, раздался стук в дверь. Он прозвучал как резкий, отрезвляющий удар, вырвавший его из этого кошмара. Оскар открыл, резко распахнув дверь. Макс, не дожидаясь приглашения, вошёл внутрь. – Ты всегда вламываешься без приглашения? И я тебе не послушный мальчик. – А кто ты? Тебе сказали отдать позицию, и ты убрался с дороги, хотя должен был послать всех на хер и не жертвовать своими результатами ради чего бы то ни было, и не делать вид, что внезапно забыл, как управлять болидом. – Это называется командным духом, – заводился Оскар. И это было странным для него так реагировать. Он всегда держал себя в руках, и некоторые считали его холодным и невозмутимым, почти бездушным. Но Ферстаппен обладал уникальной способностью выводить из себя. – Это называется "Тебя подвинули". И не только в гонках, кстати. Там, у бара. Ты и это не смог решить? И мне интересно, умеешь ли ты вообще быть первым номером? – ровно ответил он, глядя в злые глаза Оскара. – Заткнись и проваливай! – сорвался Пиастри и угрожающе шагнул к нему. Макс не пошевелился, и Оскар толкнул его в плечо, пытаясь сдвинуть с места. Получилось неловко и как-то по-детски: его ладонь уперлась в плечо, не причиняя никакого беспокойства, и была накрыта тëплой, уверенной рукой Макса, и уже не отпустила. Он приблизился в один шаг, стремительно сократив расстояние и наклонился к губам, дав ему несколько секунд на решение. Оскар на мгновение застыл, словно время замедлилось. Близость Ферстаппена волновала, его напор и импульсивность вызывали любопытство, а неутолëнное желание напомнило о себе и придало решимости. И Оскар шагнул в этот омут дерзких, требовательных рук и сводящих с ума губ, забываясь в жарких поцелуях, полных обещаний. Макс толкнул к столу, и плоская поверхность врезалась под ягодицы Оскара. Руки Ферстаппена уже тянулись к ширинке светлых шорт Пиастри, и характерный звук расстегивающейся молнии раздался в тишине комнаты, наполненной их прерывистым дыханием. – Ты хотя-бы с этим определился? – спросил Макс, опуская ладонь на пах Оскара, оценивая его готовность. – Заткнись и продолжай, – выдохнул он, толкаясь в его руку нетерпеливым стояком. Ждать не пришлось. Это было как сигнал к старту. Набирающие обороты движения Ферстаппена заводили невероятно и полностью отключали разум, оставляя волнительное предвкушение от резких и властных прикосновений. Сердце то колотилось как бешеное, то замирало, и Оскар тихо всхлипнул от удовольствия, когда он с силой провел по внутренней стороне бедра, едва касаясь паха, а губы спустились на шею, а затем сладко прикусил кожу. Одним рывком он снял с Оскара шорты вместе с бельëм и приподнял, усаживая на холодную поверхность стеклянного стола. Оскар вздрогнул от прохлады и одновременно от горячего дыхания в губы. Язык Макса ворвался в его рот и, дрязняще поддев язык, вовлëк в глубокий, дерзкий поцелуй, продолжая раздевать, бросая всë лишнее на пол и стол, обнажая тело Пиастри для причинения удовольствия. – Где кровать? – коротко спросил он, отрываясь от губ с влажным звуком, стягивая Оскара со стола. Он заметил четыре складки на покрывале и с силой сдернул его на пол, открывая белые простыни, и толкнул Пиастри в тепло подушек и мягких одеял. Жадные поцелуи переместились на колени и внутреннюю часть бёдер Оскара, срывая стоны удовольствия с его губ. Дрожь прошлась по мышцам, и согнутые колени качнулись, открывая больше доступа, приглашая. Пальцы Оскара наконец-то дотянулись до ширинки Ферстаппена и дëрнули пуговицу, настойчиво снимая брюки, путаясь в его руках и поцелуях. – Слушай, я тут вспомнил кое-что, и мне срочно надо решить этот вопрос, – внезапно сказал он и начал отстраняться из горячего плена вздрагивающих бëдер Оскара, потянулся за своей футболкой, вставая с кровати. – Что? Ты ненормальный? – потрясëнно спросил задыхающийся от желания Пиастри, наблюдая за его сборами. В это просто невозможно было поверить. Оскар почувствовал прохладу на разгорячëнной коже и попытался прикрыть свою откровенную наготу, сводя колени, но возмущение и отчаянное желание толкнули его вперëд. И яйца Ферстаппена оказались в его руке. Удивлённый вздох и Макс задержал дыхание, оценивая ситуацию. – Закончи то, что начал, – спокойно произнëс Оскар, чуть сжимая чувствительную плоть. – А это аргумент, – опустил глаза Макс, глядя на движение его пальцев. – Ты умеешь быть убедительным, когда хочешь, – коварно улыбнулся он. – Но одно невероятное движение и... И уверенно вручил себя в руки, в руку Пиастри. Оскар облизал губы и накрыл головку его члена, упираясь в неё языком, втянул щëки, посасывая выпустил изо рта и убрал пальцы. Короткая ласка прошлась дрожью по телу Макса и вспыхнула диким огнëм в его глазах. Ещё. И ещё раз губы и язык с нажимом прошлись по нервам острым наслаждением. Он вошёл в Оскара с поцелуем, вдыхая его стон и чувствуя давление коленей на свои бока. Оскар встречал его движения и просил больше, точнее, глубже и снова стонал, облизывая губы, бесстыдно глядя в глаза Макса. И кончил от лëгкого прикосновения к своему члену, изливаясь себе на живот, вздрагивая в такт рывкам Макса, принимая его страсть и желание. Когда схлынула горячая волна вожделения, Оскар выбрался из объятий Ферстаппена, принял душ и вернулся, мысленно надеясь или сожалея, что Макс просто уйдёт. Но он даже не думал двигаться с места и, вытянувшись на кровати, спал. Сил думать не было, и Оскар лëг: в конце концов, это его номер. А ночью его разбудили руки и губы Макса. Тело отозвалось немедленно, требуя, вспыхивая от нежных и неторопливых ласк. Он целовал медленно, чуть прикусывая плечи, шею, влажно скользил языком по ключицам и груди и втягивал маленькие, плоские соски, заставляя Оскара желать большего, почти умолять, изнывая в сладком томлении. Оскар выгнулся в мучительном напряжении, когда Макс коснулся его члена, и вздох нетерпения раздался в тишине комнаты, сливаясь со стоном Макса. И это было сигналом, это был звук, срывающий с тормозов. Оскар толкнул его на спину и сел сверху, сочно и требовательно целуя в ответ. В несколько движений опустился на смазанный гелем член и вновь услышал его восторг, и последние остатки сдержанности разлетелись вдребезги в полумраке ночи. Движения были главным. Они были единственной реальностью. Они были на двоих, и они увлекли к границе экстаза. Волна спазмов накрыла обоих, а стоны наслаждения наполнили пространство комнаты, затихая в сером рассвете. Утро скользило по стенам, освещая комнату золотистым светом, нежно касаясь их обнажëнных тел и создавая игру теней на смятых простынях. Макс пах ночью, сексом, сном и любовью. Простыня застенчиво окутала нижнюю часть его тела, и Оскар потянул за край, открывая взору всю красоту анатомии любовника, и коснулся поясницы лежащего на животе Макса. – Смелее, Оскар, – сказал он хриплым от сна голосом и согнул ногу в колене, отводя ее в сторону, разрешая. – Продолжай, – коротко приказал Макс, когда влажные от смазки пальцы Оскара коснулись тугого входа. Оскар вошёл в него сзади, обхватив поперëк груди, слушая его стоны и каждый из них сводил с ума отзываясь тяжестью внизу живота. Напряжение Макса достигало предела, и он изогнулся всем телом, цепляясь за его руку, отпуская себя и Оскара, желания которого вторили ему. И войдя в него последний раз, жёстко и глубоко, Оскара накрыла волна, потрясающая своей неумолимой силой, что потемнело в глазах. – Ты уверен, что он тот, кто тебе нужен? – спросил Ферстаппен, выходя из ванной, застëгивая ширинку джинсов, и присел на кровать. Оскар промолчал и обжëг взглядом из-под тëмных ресниц. Он не был уверен. Но обсуждать это с Ферстаппеном не хотел. Поцелуй на прощание был нежным, сладостным, и его руки снова потянулись к телу Оскара. – Я бы с тебя не слезал, – прошептал он. – Тебе пора, – краснея, улыбнулся Пиастри, выпутываясь из неотступных рук и из постели. Только Ферстаппен мог прошептать на ухо с серьёзным видом такую пошлость, видимо, считая это комплиментом. А выйдя из ванной, Оскар нашёл задумчивого Ландо, стоящего у стола. Их взгляды встретились. – У тебя был гость? –спросил Норрис. Нет, в его глазах не ревность, не обида. Это потеря контроля над соперником, это страх возможной потери титула, к которому он стремился всеми силами... – С чего ты взял? – Кровать. И это, – он указал на стол. Тот самый, на котором Ферстаппен раздевал Оскара . Оскар подошёл и взглянул на отпечаток ягодиц на стеклянной поверхности. А чуть дальше след своих ладоней. След отчаяния, одиночества, неуверенности и боли. – Оск, у нас всё нормально? – спросил Норрис, обманчиво спокойно, и потянулся к щеке Оскара, зная, что стоит только приласкать его немного, как щенка... – Нет. Он резко и больно схватил Оскара за шею и притянул к себе. – У тебя контракт, Пиастри. И ты будешь делать то, что я... – зашипел он в ухо дëрнувшемуся Оскару и сильнее сжал шею. – Скажет команда. Убери руку, Норрис, – вырвался Оскар, потирая больное место. – Приведи себя в порядок, Ландо, у нас интервью через час, – сказал он, осматривая его потрëпанный вид и засос на шее. – Все хотят видеть счастливых претендентов на титул. И не забывай играть в хорошего парня.