Утренний прилив

Джисону снится вода. Она обволакивает его целиком. Густая и тягучая, как разогретый мед. Когда он осторожно шевелит ногой, то чувствует, как жидкость медленно расступается, а после снова смыкается вокруг. Вода доходит до пояса, держит его на поверхности подобно чьим‑то теплым рукам снизу. Боль в пояснице постепенно тает, и вместо нее остается почти забытое ощущение легкости. Вокруг стены дышат. Джисон не видит этого, но чувствует. Они вздымаются и опадают где‑то за пределами взгляда с глухим ритмом, который он слышит кожей и костями. Раз — и стены поднимаются, два — опускаются, и вместе с ними успокаивается его сердце. Так странно, страха от этого нет. Лишь странное успокоение, которое убаюкивает. Омега опускает руку в воду и медленно проводит ладонью по поверхности. Жидкость обтекает пальцы, заползает под ногти, щекочет подушечки. Она теплая, почти горячая, и от этого тепла по рукам бегут мурашки. Джисон сгибает пальцы в кулак, отчего вода сопротивляется чуть заметно, но снова плавно обтекает новую форму. Он задирает голову в попытке разглядеть, что там, наверху, но взгляд тонет в мерцающей дымке. Видит только блики. То ли от далекого света, то ли от чего‑то живого, что мерцает и пульсирует где‑то высоко. В груди уютная тяжесть, точно внутри поселилось что‑то теплое и спокойное. А внизу живота легкой пульсацией бьется второе крошечное сердце. Точно сотканная из лунного света и туманных снов над ним появляется огромная полупрозрачная медуза. Ее купол переливается перламутром. От нежно-розового, как рассвет над морем, до серебристо-голубого, будто отражая далекие звезды. Внутри нее течет приглушенный пульсирующий свет. Струится по прозрачным каналам, мерцает и переливается, создавая вокруг Джисона ауру. Щупальца медленно опускаются, почти невесомо. Они — шелковые ленты, подхваченные подводным течением. Мягкие и прохладные, касаются его груди свежестью утренней росы. От этого прикосновения по телу Джисона пробегает волна почти забытого чувства защищенности, как в далеком детстве, когда его убаюкивали колыбельные волны песни. Одно за другим щупальца обвивают его грудь. Они нежны, но настойчивы. Скользят по коже, обхватывают соски, обвиваются вокруг воспаленной и набухшей плоти с бережной силой. Джисон выгибается, не в силах сдержать тихий вздох. Каждое движение щупалец отзывается в нем волной тепла, растекающейся по всему телу от пяточек до макушки. И вот омега ощущает, как внутри груди зарождается легкое покалывание, что сменяется жгучим теплом, а следом накатывает волна освобождения. Из груди начинает течь молоко. Льется широкой струей, смешивается с водой вокруг, отчего та становится гуще, обретает молочный оттенок морской глади. Она пахнет солью и чем‑то сладким, немного его феромоном. Медуза пьет. Щупальца слегка подрагивают, вальсируют с внутренним светом, а купол чуть заметно колышется. С каждым глотком медузы внутри Джисона что‑то принимается щекотать сильнее. Он закрывает глаза, отдаваясь этому потоку, и на мгновение ему кажется, что он и есть вода. Омега чувствует, как вытекает из него жидкость, а щупальца выдавливают каждую каплю, и это совершенно не больно, скорее дарит странное возбуждение. Такое сильное, что он стонет, запрокидывая голову. С каждым глотком медузы, что становится молочно-радужной, тяжесть в груди уходит, и вместе с ней уходит напряжение, скручивавшее позвоночник последние недели. Другое щупальце скользит по животу от пупка вниз, по внутренней стороне бедра. Ближе к тому месту, где пульсация становится невыносимой. Щупальце касается промежности, и омега раскрывается без сопротивления. Смазки так много, что она течет. Медленно, так медленно, что Джисон ощущает каждый миллиметр, щупальце проникает внутрь. Заполняет и растягивает слишком правильно. Кажется, его тело ждало этого последние месяцы с тех пор, как живот стал таким большим, что даже лежа на боку приходится искать удобное положение. Пульсирует в такт сердцу медуза. С каждым ударом щупальце внутри него расширяется и слегка скручивается, и оргазм нарастает где-то внизу живота. Он не может остановиться. Скорее, не хочет останавливаться. Отдает себя и молоко медузе, взамен получая что-то теплое и живое, что растекается по венам. Омега долго и волнообразно кончает во сне. Мышцы живота мягко сокращаются, и из груди бьют струи молока, пока щупальце, замершее внутри него, наполняет его чем-то густым и горячим. Джисон просыпается рывком. Сердце колотится где‑то в горле, толкаясь в него неровными ударами. Легкие беснуются, точно он только что вынырнул из воды. Тусклый свет едва пробивается сквозь плотные шторы в спальне, рисует бледные полосы на стенах. Первые секунды омега не понимает, где находится. Мозг еще цепляется за остатки сновидения, и ему кажется, что вокруг вода, а над головой переливается купол медузы, чьи щупальца все еще скользят по коже. Все это — лишь сон. Но тело помнит. Трутся соски о влажную ткань футболки на тяжело вздымающейся груди. Низ живота неистовствует в том же ритме, что и во сне. Глубоко внутри легкое покалывание отдается щекоткой, от которой по спине бегут мурашки. Омега пытается перевернуться на другой бок, но живот мешает. Тянет поясницу и напоминает о себе ноющей болью. С тихим всхлипом Джисон закусывает губу, стараясь унять внезапный всплеск разочарования. Подушка крепко зажата между колен, одеяло сбилось к ногам, скомкалось в плотный комок у щиколоток. Джисону слишком жарко для раннего утра, когда за окном еще только начинает брезжать зимний рассвет, а в комнате прохладно и свежо. Он проводит рукой по мокрому и липкому лбу, и только тогда понимает, что это не пот. Омега почти боязливо опускает руку к груди. Пальцы скользят по ткани футболки и замирают, ведь та промокла насквозь, прилипла к телу неприятными складками. Когда Джисон касается ее, пальцы встречают что‑то теплое и влажное. Молоко течет из сосков, оставляет мокрые дорожки на животе, впитывается в ткань, делая ее тяжелой и противной. Джисон приподнимает футболку, осторожно отводит влажную ткань вверх, оставляя ее висеть на шее, и смотрит на грудь. Кожа вокруг сосков слегка покрасневшая и напряженная. Сами соски темные и набухшие, почти болезненно чувствительные. Из них выступают похожие на жемчужины белые капли. Они медленно растут, становятся больше и тяжелее, собираются в округлые бусины, дрожащие на коже. И вот уже одна из них, сорвавшись, скользит по животу к пупку, а за ней — другая, третья, четвертая. — Блять, — хрипло шепчет омега. Он хочет сесть. Простое действие, которое из‑за большого живота превращается в настоящий квест. Джисон опирается на локоть и приподнимается, упираясь другой рукой в матрас, и в этот момент чувствует, как от напряжения по внутренней стороне бедра что‑то потекло. Мысли мечутся тараканами. Сначала он думает, что это утренняя испарина, оставшаяся после сна. Жарко ведь, как в аду. Или моча. На его сроке такая досадная оплошность — норма. Или подтекание вод. От этой мысли сердце на секунду ухает в пятки и желудок сжимается, а в груди становится холодно. Но уже в следующее мгновение он понимает, что это смазка. Горячая и вязкая, она вытекает из омеги, пропитывает тонкую ткань пижамных штанов и капает на простыню, где мрачнеет темными пятнами. Она теплее тела, почти обжигает кожу. Джисон медленно опускает руку и касается внутренней стороны бедра. Пальцы тут же становятся влажными. Они скользят по мокрой ткани пижамных штанов, а внутри все настойчиво пульсирует. Мышцы непроизвольно сжимаются вокруг пустоты, которую так отчаянно нужно заполнить. Ощущение почти болезненное в своей интенсивности, а смазки так много, что она течет по ягодицам. Джисон замирает на мгновение, прислушиваясь к себе. В голове смущение и растерянность, а тело пылает в едва уловимом возбуждении, которое он пытается подавить глубоко вдыхая. Медленно поворачивает голову и смотрит на Минхо. Альфа спит рядом на спине, раскинувшись в привычной расслабленной позе. Одна рука над головой. Ладонь слегка сжата, будто во сне он держит что‑то важное. Вторая рука тянется к Джисону там, где он обычно лежит, когда они засыпают вместе. Минхо дышит глубоко и безмятежно. Ресницы отбрасывают тонкие тени на высокие скулы, сухие малиновые губки чуть приоткрыты. Его сон глубок и крепок, как у человека, который не чувствует ничего, кроме усталости после долгого дня. Джисон делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но загустевший воздух не доходит до легких, он стекает вниз по гортани вязкой жижей из запаха альфы и собственного молочного аромата. Омега пытается убедить себя, что все нормально, он может справиться сам. Ведь сильный омега. Выдержал семь месяцев беременности, пережил токсикоз, боли в спине и бессонные ночи. Цепляется за эти слова и кладет ладони на грудь, начиная осторожно массировать и слегка надавливать, чтобы облегчить давление. Молоко брызгает на пальцы и стекает по запястьям. Каплями падает на живот. На секунду становится легче, ведь напряжение в груди ослабевает. Пульсируют под пальцами соски, отзываются на каждое прикосновение почти приятной болью. Низ живота откликается на каждое движение, и сжимается его раскрывшаяся дырочка, что течет лишь сильнее. Через минуту грудь начинает болеть сильнее, чем до массажа. Тянущая боль расползается от сосков к плечам и отдает в спину. Соски ноют и наливаются, пульсируют под такт учащенному сердцебиению, и Джисон понимает, что пальцы и сцеживание не помогут. Он слишком хорошо чувствует зов тела. Омеге нужно, чтобы кто‑то выпил это молоко до последней капли, потому что иначе боль не уйдет. И нужно, чтобы кто‑то вошел в него. Его альфа вошел в него. Мысль вспыхивает в голове обжигающей искрой, и от нее по спине пробегает волна жара. Пустота внутри становится невыносимой. Давит на ребра и сжимает легкие. Мышцы Джисона непроизвольно сжимаются вокруг ничего, и смазка продолжает течь по внутренней стороне бедер. Зуд, что невозможно унять, и голод, который не утолить едой. Это жажда, которую не залить водой. Омега трет бедра друг о друга, пытается создать хоть какое‑то трение для зажатого в мокрой ткани члена, хоть намек на облегчение. Но становится лишь хуже, ведь молоко снова начинает сочиться сильнее, оставляя холодные дорожки на разгоряченной коже. Джисон закрывает глаза и закусывает губу до боли, пытаясь взять себя в руки. Дрожащее тело не слушается. Собирается внизу живота жар, что растекается по венам, разносит невыносимое требование близости. — Минхо, — надломленно шепчет Джисон. Альфа не шевелится. Джисон смотрит на него, и внутри все кипит от стыда и желания. Противоречивые чувства разрывают омегу на части: с одной стороны его донимает острая нужда, с другой — жгучее смущение. Как он объяснит? Что ему приснилась медуза, и он кончил во сне, а теперь из него течет, как из переполненного кувшина? Что он не может встать, потому что скользко, и грудь болит так, что кажется вот‑вот разорвется, и до одури нужно, чтобы муж его трахнул, ведь иначе он сойдет с ума? Слова застревают в горле, превращаясь в комок горечи. Омега представляет, как произносит их, и краснеет еще сильнее. Минхо откроет глаза, посмотрит на него удивленно, может, даже с испугом. Он устал, ведь вчера до ночи собирал шкафчик в детской и заслужил отдых. Ему необходим спокойный сон. Решив, что справится сам, Джисон делает еще одну попытку сесть. Опирается на локоть и подтягивает ноги, пытается приподнять тяжелое непослушное тело, но простыня скользит и липнет к коже, совершенно не представая опорой. Он теряет равновесие, с глухим стоном падая обратно на подушку. И в этот момент из груди брызгает несколько крупных капель молока, что попадают на плечо. Они летят на руку Минхо и громко разбиваются о подушку. Джисон жадно глядит, как белые капли растекаются по смуглой коже альфы, блестят в тусклом свете раннего утра и стекают к запястью. На секунду он замирает, боясь дышать и почти не моргая, ведь уверен, что если пошевелится, то все исчезнет, а этот момент так и останется нереальным, словно продолжение сна. Минхо носом вдыхает глубоко. Джисон буквально кожей ощущает, как воздух втягивается в его легкие, наполняя их его омежьим запахом. Видит, как ноздри альфы раздуваются, а веки дрожат, но пока не открываются. Его тело еще спит, но инстинкты уже проснулись. — Минхо, — всхлипывает Джисон. Следует еще один вдох. Мышцы на шее Минхо напрягаются, и слегка сжимаются пальцы на подушке, будто он уже готов схватить и притянуть к себе. Расслабленность на лице альфы сменяется чем‑то острым. Он чувствует запах теплого молока и густой смазки. Он чувствует своего истинного омегу, уже возбужденного, мокрого и готового. Мышцы на руке альфы напрягаются, вены чуть выступают под кожей, отчего Джисон задерживает дыхание в ожидании. Тогда он открывает глаза. Минхо жадно скользит взглядом по мокрым пятнам на простыне и рукам Джисона, прижатым к груди. Его глаза задерживаются на блестящих дорожках молока, стекающих по его животу. Даже в тусклом свете раннего утра они блестят, точно тонкие серебряные нити. Взгляд альфы темнеет. Зрачки расширяются так быстро, что даже в сером рассвете Джисон видит это. Он медленно подносит руку к лицу и слизывает капли молока с кожи. Медленно и не отводя взгляда от своего омеги. — Джисон, — хрипит вибрирующе, — что… — Не смейся, — отчаянно перебивает Джисон. Он не выдержит насмешки в своей уязвимости, когда тело вышло из‑под контроля. — Пожалуйста, не смейся. — Я и не думал смеяться, — альфа отвечает без тени иронии. Опираясь на локоть, Минхо садится и снова принимается рассматривать простыню с темными пятнами, что расползаются все шире под промокшими насквозь пижамными штанами Джисона. Останавливается на пальцах, которые сжимают грудь точно в попытке сдержать то, что рвется наружу. — Что случилось? — тихонько и заботливо спрашивает Минхо. — Мне приснилось кое-что, — Джисон чувствует, как на щеках вспыхивает маков цвет стыда, жар поднимается от шеи к вискам, и омеге хочется спрятаться. — Кое‑что странное. И теперь я проснулся, и все, блять, течет. Из всех щелей. — Течет? — Минхо переспрашивает без тени осуждения, но с явным желанием понять. — Молоко, — выдыхает Джисон, опуская глаза. Пальцы непроизвольно сжимают румяную грудь. — И внизу тоже. Я не могу встать, потому что ноги ватные. И грудь болит. И… Он замолкает, потому что говорить об этом вслух оказывается сложнее, чем он думал. Слова застревают в горле колючим комом, а к глазам подступают слезы стыда и бессилия от этой проклятой пустоты, которая сводит с ума. Он чувствует себя уязвимым до прозрачности. Омега сейчас обнажен и телом, и душой. Минхо не торопит. Едва касаясь кожи принимается медленно гладить его бедро. Тепло его ладони проникает сквозь ткань и заземляет в реальности. — И? Джисон смотрит в потолок, избегая его взгляда. Ему кажется, что если он посмотрит на альфу сейчас, то окончательно потеряет контроль. Может, расплачется или, наоборот, сорвется в отчаянную просьбу. — Я хочу тебя, — выдавливает наконец. — Прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты меня ублажил. Везде. Начни с груди, потому что она пиздецки болит, и во сне кто‑то пил из меня, и это сработало, и… Голос срывается на полуслове. Омега закусывает губу, пытаясь удержать дрожь, но тело не слушается. — И я не знаю, что со мной, — шепчет Джисон. — Я весь мокрый, пахну так, будто течка, — он замолкает, чтобы сглотнуть подступивший к горлу ком. — Так охренительно пахнешь, — перебивает Минхо. — Я проснулся от этого запаха. Думал, что мне снится. Альфа наклоняется так близко, что Джисон чувствует тепло его тела и слышит тяжелое дыхание. Минхо медленно проводит носом по его шее, вдыхает глубоко с тихим звуком, который отдается вибрацией на его коже. Горячее дыхание обжигает чувствительную кожу, и волоски на затылке встают дыбом, а по позвонкам скачут волны жара. — Никогда от тебя так не пахло, — шепчет Минхо омеге на ухо. — Никогда. Его рука скользит выше по бедру, огибает упругий животик и плавно перемещается к груди. Минхо накрывает ладонь Джисона. — Убери руки, — говорит альфа. Непреложный приказ, что пробуждает в омеге отклик на уровне инстинктов. Джисон нерешительно убирает руки, будто боится отпустить последнюю точку опоры. Ладошки разжимаются и скользят вниз, обнажая набухшую грудь, пульсирующую от напряжения. Почти зачарованно Минхо смотрит на нее и налившиеся соски. Будто видит впервые. Он почти трепещет перед своим сокровищем. Пальцы осторожно касаются мокрой кожи и оглаживают сосок, отчего Джисона выгибает дугой в пронзительном удовольствии. — М‑минхо… — прерывается на вдохе. — Скажи, если будет больно, — шепчет альфа. Склоняется к груди и невесомо проводит губами по влажной коже, заставляет Джисона дрожать от теплоты его дыхания на ней, тонкой. Минхо целует едва ощутимо, но с каждым разом чуть увереннее, и от каждого прикосновения молоко выступает активнее, попадает на губы и подбородок Минхо. Альфа сосредоточенно слизывает капли и водит языком по губам, и от того, как он сглатывает, Джисон задыхается. Но еще и от нахлынувших ощущений, ведь грудь пульсирует от странного тепла, которое плотно переплелось с возбуждением. Низ живота сводит спазмами, член дергается в ритме, который диктует тело. Внутри нарастает неконтролируемая волна, что требует выхода. — Сними ее, — просит Джисон, дергая повисшую на шее футболку. — Пожалуйста, сними. Альфа кивает. Пальцы находят край футболки, и он тянет вверх так медленно, что каждый отлипающий сантиметр ткани отдает болью. Молоко успело подсохнуть на коже, и футболка прилипла к шее и ключицам. — Ох, блять, — выдыхает Минхо, когда ткань наконец сдается, с тихим шуршанием отделяясь от разгоряченной кожи. Он осторожно перекладывает футболку на край кровати, не отрывая взгляда от Джисона. Смотрит на налившуюся и тяжелую грудь омеги с темными сосками, из которых продолжают сочиться белые капли, стекая тонкими струйками по бокам. На вены, проступившие под кожей голубоватыми реками жизни. Скользит к круглому животу с мокрыми дорожками от молока, стекающего к выпуклому пупку. Минхо одаривает благоговением своего омегу в пике инстинктов и крайней уязвимости, своего открытого для него мужа. — Не смотри так, — шепчет Джисон, прикрываясь руками. Щеки заливает краска стыда, он пытается стать меньше, спрятаться от пронзительного взгляда, но Минхо перехватывает его запястья. Разводит его руки в стороны, давая шанс остановить его, если омега захочет. А Джисон не сопротивляется, лишь задерживает дыхание и замирает, точно загнанный зверек. Альфа прижимает его ладони к простыне и на мгновение замирает, нависая над ним. Их лица в нескольких сантиметрах друг от друга, отчего дыхание Минхо касается губ омеги. — Как? — хрипит он. — Как будто я… — Джисон запинается, не в силах подобрать слова. — Как будто ты самое желанное, что было в моей жизни? — Минхо наклоняется ближе, проводит носом по ключице, — потому что это правда. Губы касаются кожи, и по телу Джисона несется волна дрожи. Он всхлипывает, непроизвольно выгибается навстречу прикосновению. В груди что‑то сжимается от нежности и осознания, что он видит его такого и все равно хочет. Минхо опускает губы к груди. Сначала ведет языком по ареоле, кружит возле нее и дразнит, едва касаясь, отчего молоко выступает каплями на кончиках сосков. Молочные жемчужинки растут и тяжелеют, вот-вот готовые сорваться. Альфа слизывает одну, вторую, а Джисона трясет от пронзительного удовольствия. Его дырочка сжимается, выталкивая очередную каплю густой смазки. Он цепляется пальцами в матрас, пытаясь не сорваться в ураган ощущений. — Пей, — умоляюще срывается с его губ. — Пожалуйста, пей. И Минхо слушается. Губы вновь смыкаются вокруг соска, и он втягивает жадно и сильно. Теплое и сладкое, молоко течет в рот альфы, которое он послушно глотает, и каждый глоток отдает острым и уже болезненным возбуждением. — Минхо, — Джисон дрожит от стыда и отчаянного желания. Он непроизвольно сжимает простыни. Телом гнется навстречу его губам, хотя разум еще пытается сопротивляться. Альфа его мольбу не слышит. Или не хочет слышать. Рукой обхватывает вторую грудь, которую сжимает и массирует круговыми движениями, слегка надавливая у основания. Оттуда тоже течет молоко. По пальцам и животу, скатывается к лобку и обнимает у основания покрасневший член омеги. Минхо переходит ко второй груди, не дождавшись, пока опустеет первая. Обхватывает сосок губами, и молоко бьет струей сразу из обеих грудей, отчего Джисон вскрикивает и вновь выгибается, а его ноги непроизвольно сжимаются, затем снова раздвигаются, подчиняясь инстинктам. Свободная рука альфы скользит по животу омеги, опускается ниже и касается внутренней стороны бедра. Пальцы едва трогают влажный член сквозь штаны, но Джисон уже задыхается, бедрами дергает навстречу. Стонет, запрокидывает голову. Его руки наконец зарываются в волосы того и притягивают ближе, плотнее прижимая к груди. Омега чувствует каждое движение языка Минхо и каждый глоток. Пульсация в сосках отдается прямиком в член, а мышцы судорожно сжимаются вокруг пустоты. Джисону так сильно нужно, чтобы Минхо вошел в него, заполнил выматывающую пустоту, что разъедает изнутри. — Штаны, — выдыхает он. — Сними штаны. Пожалуйста, сними штаны. Минхо отрывается от груди с влажным звуком. Губы блестят от молока, подбородок мокрый, капли стекают по шее к ключице. Джисон видит, как тяжело он дышит, а в почти черных глазах горит огонь желания. — Штаны, — повторяет Минхо, будто не понимая. Он смотрит на бедра Джисона и темные пятна, расползающиеся по ткани, на блестящие дорожки смазки и подрагивающие пальцы его небольших ног. Наощупь альфа находит пояс штанов и тянет, пока Джисон приподнимает бедра, помогая. Штаны сползают по ногам медленно, потому что ткань прилипла к коже и сопротивляется. Но когда они наконец соскальзывают, густой и насыщенный запах ударяет в нос. Так пахнет возбуждение омеги, его молоко и их связь. Минхо вдыхает с тихим рыком, отчего ноздри раздуваются, а мышцы на шее напрягаются. — Блять, — сквозь зубы шипит Минхо, точно не может поверить, что этот омега принадлежит ему. Смотрит на его промежность и испачканные смазкой бедра, на влажную и блестящую головку его небольшого члена. Замирает на пульсирующем входе, готовом принять. Минхо рукой опускается и обмакивает пальцы в смазке, но мышцы внутри Джисона сжимаются, заставляя его содрогнуться. — Ты весь мокрый, — голодно пилит взглядом. — Я знаю, — Джисон закрывает глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими ощущениями. — Просто войди в меня. Пожалуйста. Я сейчас умру. Пожалуйста, альфа. Минхо сглатывает тяжело и помогает омеге перевернуться на бок. Поддерживает за плечо и бедро. Левый бок — самый удобный, там есть подушка под живот. Джисон устраивается поудобнее, слегка приподнимает бедра, опираясь на колени. Чувствует, как грудь касается прохладной простыни, и из сосков снова вытекает молоко, оставляет мокрые круги на ткани. Вплотную Минхо пристраивается сзади. Так тесно, что омега чувствует его тепло всем телом. Дыхание того касается шеи, вызывая россыпь мурашек вдоль позвоночника. Джисон чувствует его, горячего и тяжелого, с эрекцией, которая упирается в ягодицы. Альфа медленно ведет членом по мокрой дырочке, собирает смазку, отчего мышцы Джисона сжимаются, требуя большего. — Смотри на меня, — шепчет Минхо. Джисон поворачивает голову. Видит Минхо так близко, что может разглядеть каждую ресницу и волосок на бровях, легкую испарину на виске. Ловит его взгляд и больше не может оторваться — Можно? — спрашивает Минхо. Чертова просьба о доверии заставляет Джисона вздрогнуть. Член альфы у входа. Давит, но не проникает. Омега на себе испытывает его жар, ведь Минхо почти обжигающий. — Да, — выдыхает Джисон. — Да, да, да, — срывается на стон. Приподнимает бедра и подается назад в попытке ускорить момент. Минхо вдавливается медленно. Так медленно, что омега чувствует каждый миллиметр. Сначала головку, что проскальзывает легко, ведь смазки так много, что сопротивление почти отсутствует. Затем ствол. Он проникает толчками по сантиметру, и наконец Джисон расслабляется, ведь задница растягивается, а пустота внутри начинает заполняться. Это ощущение наполненности растекается по венам, вытесняя все остальное. — О, боже, — шепчет он, пальцами впивается в простыню. Мышцами непроизвольно сжимается вокруг альфы. Минхо останавливается, когда входит до конца. Он замирает, позволяя омеге вдоволь насладиться пульсацией члена внутри, сам стонет, ведь наверняка стенки сильно сжимаются вокруг, пытаясь удержать. — Все хорошо? — спрашивает он. — Еще как, — Джисон намеренно сжимается раз-другой, дразнится. — Двигайся. Пожалуйста, двигайся. И Минхо слушается. Медленно и плавно выходит почти до конца и снова входит. Толчок отдается где‑то под ребрами, точно достигает груди, ощущения покалывают в сосках. От этого молоко брызгает на простыню с каждым толчком. Пачкает руку Минхо, которая обхватила его за плечо, поддерживая. Омега сам тянется к груди и сжимает ее, слегка надавливая, заставляет опустошаться. Капли молока стекают по коже, пачкают пальцы, собираются в ладошке. — Ты чувствуешь? — выдыхает Минхо ему в затылок. — Чувствуешь, как ты течешь? Джисон со всей силы чувствует, ведь Минхо пронзает его насквозь. Смазка расплескивается от соприкосновения паха Минхо и его ягодиц. Член альфы громко скользит внутри, каждое проникновение сопровождается хлюпающим звуком, от которого Джисону становится стыдно и еще жарче. Слишком непристойно и откровенно, но в то же время возбуждение лишь усиливается. — Не останавливайся, — хнычет он. — Не смей останавливаться Минхо толкается чаще и резче, отчего тело омеги подбрасывает. Живот качается в такт, и он придерживает его свободной рукой, чувствуя, как внутри в ответ шевелится малыш в новой грани нежности и страсти. Вторую руку опускает на член и принимается ублажать себя синхронно движениям мужа, используя молоко, как смазку. Минхо тут же накрывает ладонью открывшийся сосок. Сжимает и массирует уже не осторожничая, поглощенный действием и чувствами. Молоко бьет струей, и тогда Минхо подносит мокрые пальцы ко рту, демонстративно слизывает, разрешая омеге увидеть розовый язык, обсасывающий пальцы. Внутри Джисона все сжимается в узел, и он почти кончает. — Что тебе снилось? — шепчет Минхо прямо в ухо омеге, облизывает мочку, оставляя молочную слюну. — Расскажи мне. — Медуза, — хнычет Джисон, и плачущий смех мешается со стоном. Он краснеет, но не может остановиться. — Огромная. Она пила из меня. Щупальцами. А еще, — обрывается в стонах. Альфа слегка сжимает сосок между пальцами и мощно вдавливается в задницу. — Еще? — повторяет Минхо, усиливая толчки, но сохраняя ритм. — И была внутри меня, — щеки Джисона горят так сильно, что, кажется, можно обжечься. Молоко на члене подсыхает, отчего становится дискомфортно, и он вновь смачивает пальцы, поигравшись с грудью. — Как ты сейчас. Минхо издает грудной звук, похожий на рык. Ускоряется и входит резче, толкается как можно глубже, и оргазм нарастает где‑то внизу живота. Жар удовольствия пульсирует и заполняет каждую клетку тела. Мокрый кулак сжимается под головкой собственного члена. — А сейчас? — спрашивает Минхо. — Кто внутри тебя? — Ты, — слезы текут по щекам Джисона. — Альфа. Мой альфа. От услышанного Минхо теряет контроль. Разбивает омегу на части, протискивает руку под талией и тянется к груди, которую сжимает, второй оттягивает ягодицу, так сильно натягивая растраханную дырочку. И оргазм растворяет тело омеги, разбивает на молекулы. В глазах расползается белый всепоглощающий свет, а уши закладывает так сильно, точно он опустился на дно океана, где нет звуков и времени. Мышцы живота сокращаются мягко, отзываясь на последние толчки. Джисон наконец слышит свой сорванный крик и чувствует, как Минхо кончает следом, прижимая его к себе и вжимаясь так глубоко, как только позволяет физиология. Альфа сжимает его ягодицу почти больно, пытается удержать пока наполняет и повязывает. Горячо дышит на шею и губами касается мочки уха. Сердце альфы колотится о спину омеги, чей зад сейчас растягивает узел. Маленькое напоминание о том, что связаны они не только эмоционально, но и физически в этот момент. — Блять, — хрипит пересохшим ртом Минхо. — Блять, Джисон. А Джисон не может ответить, разучился говорить за мгновение. Слова растворились где‑то между стонами и криками, пропали в оргазме. Он лежит, чувствуя, как тело медленно отпускает напряжение, и мышцы расслабляются. Боль в груди, терзавшая его все это время, уходит. Наконец пустота внутри заполнена до краев. Минхо слегка шевелит пальцами на его груди, затем осторожно разжимает хватку. Скользит вдоль его бока, находит перепачканную спермой ладонь и переплетается пальцами. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он. Не торопит с ответом, ведь этому не требуется подтверждение. Джисон кивает, после понимает, что альфа не видит. — Да. Долго лежат в тишине и нежатся в объятиях. Минхо все еще внутри, ведь узел держит. Он гладит ладонью живот омеги, ласково целует в шею, чуть прикусывает кожу за ухом, а после трется лбом о затылок, точно кот, ищущий ласки. — Я весь мокрый, — с легкой улыбкой говорит Джисон. — И простыня, и подушка, и ты. — Я сменю, — тихо смеется Минхо, целует Джисона в затылок, губами задерживается на коже чуть дольше. — Когда спадет узел. Просто полежи. Отдохни. Пока оба слушают дыхание друг друга, постепенно утихает пульсация внутри и расслабляются мышцы. Напряжение покидает обоих, оставив после себя лишь приятную усталость. А когда появляется возможность, Минхо выскальзывает медленно, и жидкость вытекает из Джисона новой волной. Он замирает на мгновение, чтобы посмотреть на это, давит пальцем рядом с дырочкой, то ли оттянуть хочет, то ли борется с желанием затолкать все обратно. Альфа приносит влажное полотенце и вытирает осторожно грудь, ведь соски все еще чувствительные и болят. Вытирает мокрые дорожки молока с живота и промакивает бедра. Когда добирается до промежности, то выказывает такую нежность, что у Джисона снова щиплет глаза. — Ты плачешь? — Минхо склоняется над омегой, заглядывая в лицо. Осторожно касается его щеки в желании поймать слезу. — Гормоны, — бормочет Джисон, отворачиваясь. Он пытается скрыть лицо, но плечи вздрагивают от тихого всхлипа. — Врешь, — хихикает Минхо. — Расскажи мне. Что не так? — Ну и что, — Джисон шмыгает носом, но не сопротивляется, когда альфа мягко поворачивает его лицо к себе. — Просто я будто никогда не чувствовал себя таким уязвимым. Это пугает. И радует. И снова пугает. Только с тобой каждый раз такой. Минхо молчит несколько мгновений, внимательно глядя на него. Затем кивает, будто принял бредни удовлетворенного и расчувствовавшегося беременного мужа. Встает и принимается менять простыню. Джисон слышит, как он возится с тканью и аккуратно стряхивает мокрое, а после расстилает сухое. Потом помогает ему перебраться на чистую сторону кровати. Минхо натягивает на омегу одеяло до самого подбородка, поправляет подушку у головы. — Футболку? — спрашивает он, хватая лежащую на кресле мягкую домашнюю футболку. — Надень, будет комфортнее. — Не надо, — Джисон гладит себя по опустевшей груди. — Так лучше. Вдруг начнется опять. Так будет проще затолкать ее тебе в рот. Минхо ложится рядом и притягивает Джисона к себе, бережно укладывает его голову себе на плечо. Рука находит покой на животе, где малыш вовсю недовольно шевелится, будто возмущаясь, что его потревожили. Омега расслабляется, мышцы отпускают напряжение, и он проваливается в сон. — Спи, — шепчет Минхо. — А ты? — бормочет Джисон, не открывая глаз. — Посмотрю на тебя, — ласково улыбается альфа. Джисон хочет сказать что‑то язвительное. Вроде «нечего на меня сонного пялиться, это извращенство», но слова путаются и мысли расплываются, как акварельные краски в воде. Он сдается тяжелым векам и падает в безопасную темноту сна. За окном все еще идет снег. Крупные хлопья медленно кружатся в воздухе, оседают на стекле. Редкие шорохи одеяла не тревожат Джисона, когда Минхо слегка поворачивается, устраиваясь удобнее. Альфа наконец прижимается ближе, утыкается носом в волосы омеги и вдыхает их запах. Закрывает глаза, но не сразу позволяет себе уснуть. Просто лежит, слушая, как Джисон полностью расслабляется в его объятиях. Он осторожно проводит пальцами по его руке от плеча до запястья, наслаждается мягкостью и теплом. Ладонь снова ложится на живот. Малыш тоже успокоился, поддавшись умиротворяющей атмосфере. Глубоко и спокойно спит Джисон. Только тогда Минхо позволяет себе выдохнуть, и напряжение, которое он даже не осознавал, покидает тело. Он прижимает омегу к себе чуть крепче, укрывает краем одеяла, чтобы тому было теплее. Губами касается лба в невесомом поцелуе. — Спокойной ночи, — шепчет он так тихо, что звук почти растворяется в тишине комнаты. И неважно, что уже почти утро. — Спасибо, что ты есть. И только после этого Минхо позволяет себе провалиться в сон. Достаточно глубокий, чтобы отдохнуть, но достаточно чуткий, чтобы проснуться, если Джисон пошевелится, вздохнет чуть тяжелее или просто позовет его во сне.