Мелькор - подарочная упаковка

Финдекано, принц Нолдор и самый верный друг Маэдроса, появился на пороге главного зала Химринга именно в ту секунду, когда процесс регенерации достиг своего апогея. Он проделал долгий путь из Хитлума, ведомый странными слухами о событиях в крепости друга (Маэдрос за все, прошедшее с момента явления Мелькора, время так и не решился отправить в Хитлум письмо, просто не находя слов, какими мог бы описать происходящее). Финдекано ожидал увидеть штурм, пожар или, на худой конец, очередную семейную ссору Феанорингов. Он приоткрыл дверь, и восклицание «Руссо, я здесь!» замерло на его губах, так и не прозвучав. Финдекано застыл, словно окаменев. Его глазам предстало нечто, что не смог бы описать ни один менестрель, не сойдя при этом с ума. В центре зала, залитом больным, пульсирующим тусклым светом, его лучший друг Маэдрос стоял в позе, которую Финдекано сначала принял за борьбу за жизнь. Но присмотревшись, он понял: Маэдрос не борется. Он... он... Его правая рука, точнее то, что от нее осталось, была погружена в самое средоточие тусклого, глухого свечения, исходящего из нижней части туловища Мелькора, шипящего при каждом вдохе.— Эру Великий... — беззвучно выдохнул Финдекано. — Маэдрос? Что... что ты делаешь с врагом мира? Затем шокированный Финдекано разглядел, что эльф, удерживающий Моргота за плечи - Феанаро! О гибели которого нолдо первого дома, и его друг Маэдрос прежде всего, говорили с искренней глубочайшей болью, исключающей самую возможность лжи. Финдекано увидел, как из нутра Моргота — разум отказывался называть, откуда именно — медленно, с хлюпающим звуком выдвигается абсолютно новая, здоровая и целая кисть руки Маэдроса. Ощущая себя внутри дурного сна, Финдекано сделал шаг назад, скрываясь за драпировками у входа. Наблюдая, как Маэдрос отмывается из кувшина. Как ничем не смущенный Феанор, торжествуя, вещает о покорении Средиземья и планах на Валинор. Когда Маэдрос остался в зале один (не считая Мелькора, сидящего на цепи без возможности уйти), Финдекано тихо вышел из своего укрытия и встретился с Маэдросом глазами. — Я... видел ЭТО... Рука вернулась с тебе! Но... Лицо Маэдроса краснотой могло бы соперничать с его плащом. — Финдекано... — тихо начал Маэдрос. — Не подходи, — глухо отозвался тот, не поднимая головы. — От тебя пахнет... метафизическим грехопадением. Руссо, я видел, как ты извлек свою конечность из... Эру, я даже не знаю, как назвать эту часть тела Врага. — Это было необходимо, — Маэдрос присел на скамью напротив. — Но это не самое худшее. Финдекано медленно поднял на друга недоуменный взгляд. — Что может быть хуже?! — Сильмариллы, — выдохнул Маэдрос, и его новая рука непроизвольно сжалась в кулак. — Они тускнеют. Их нужно заряжать. Раз в месяц. ТЕМ ЖЕ СПОСОБОМ, КАКИМ Я ПОЛУЧИЛ РУКУ. — Ты хочешь сказать... — голос Финдекано перешел на шепот, — что те три величайшие святыни, из-за которых наш народ погибал в снегах и битвах... те камни, что хранят свет Древ... — «Подзарядка», Финдекано. Три часа, ежемесячно. Финдекано медленно встал. Его лицо сменило три оттенка бледности. — То есть... когда в песнях будут петь, что Сильмариллы вернулись в мир и сияют ярче прежнего... они будут иметь в виду, что они... — он запнулся, подбирая слова, — прошли через полную очистку в недрах Врага? — Именно. И знаешь, что самое паршивое? — Маэдрос горько усмехнулся, глядя на свою правую ладонь. — Они действительно светят ярче. Отец в восторге. — Я не смогу на них смотреть, Руссо. Каждый раз, когда я увижу свет Сильмарилла, я буду видеть... геометрию этого процесса. Весь Валинор будет поклоняться свету, который побывал в... в плену у кишечного тракта тьмы. — Зато они не гаснут, — философски заметил Маэдрос. — И рука, посмотри, какая хватка! Финдекано закрыл лицо руками. — Скажи мне только одно. Когда вы их... вынимаете... вы их хотя бы отмываете? — Куруфин использует родниковую воду и ветошь, — серьезно ответил Маэдрос. — Но отец ворчит, что это стирает «благородную патину». — Я уезжаю, — твердо сказал Финдекано, направляясь к двери. — Прямо сейчас. И Руссо... не трогай меня этой рукой. По крайней мере, первые сто лет.