Любовь по памяти

Глава 1. Там, где не было солнца Город за окном напоминал мутную акварель. Сентябрьский дождь, не прекращавшийся уже третьи сутки, размазывал огни фонарей в длинные, дрожащие мазки по стеклу. В палате пахло озоном, стерильной простынёй и чем-то сладковато-тоскливым — больничным спокойствием, которое давит на виски сильнее любой головной боли. Кашин лежал на спине, прикрыв веки. Его рыжие волосы, давно не знавшие стрижки, рассыпались по белой наволочке огненным нимбом. Светлые, почти незаметные брови были сдвинуты к переносице, а веснушки — та россыпь, что делала его похожим на мальчишку с холщового полотна — сейчас казались не милой чертой, а болезненной сыпью на слишком бледной коже. — Дань, ну сколько можно дуться? — голос Руслана прозвучал глухо, с хрипотцой, которая всегда появлялась у него, когда он пытался скрыть настоящее волнение за маской усталого безразличия. Он сидел на жёстком стуле у изголовья, широко расставив ноги в чёрных джинсах и откинувшись на спинку так, будто собирался здесь жить. На его чуть смуглой коже, покрытой плотным слоем чернильных узоров, играли блики уличных фонарей. Татуировки — от горла до самых костяшек пальцев — делали его старше, опаснее, но в глазах… в глазах цвета перестоявшей вишни, которые в полумраке казались абсолютно чёрными, застыла такая тоска, что любой, кто увидел бы её, забыл бы о татуировках. Данила не ответил. Он смотрел в потолок, где сходились лучи белого света, и молчал. Молчал уже три дня. С того самого момента, как очнулся в реанимации и увидел склонившегося над ним Руслана. Тогда, в первый момент, в его голубых глазах плескался такой искренний, животный ужас, что Руслан, повидавший всякое, отшатнулся. Данила смотрел на него так, будто перед ним был не человек, с которым они делили постель, сигарету, ссоры и тихие воскресные утра последние четыре года, а явившийся с того света демон. — Не узнаёшь меня? — спросил Руслан тогда, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Дань, это я. Это Рус. Данила, сжимаясь всем телом, прошептал пересохшими губами: — Уйди. Пожалуйста… уйди. Врачи потом объяснили: диссоциативная амнезия на фоне черепно-мозговой травмы и тяжёлого стресса. Мозг выстроил защитный барьер. Данила помнил своё имя, помнил, как варить кофе, помнил таблицу умножения, но личность, связанную с определёнными травмирующими событиями… авария… и человек, который был с ним в машине — всё это исчезло, стёрто в ноль. «Человек, который был с ним», — горько усмехнулся про себя Руслан, глядя сейчас в профиль рыжего. Он сидел на этом стуле, уходя только тогда, когда медсёстры выгоняли его вон. Он приносил любимые фрукты Дани — хурму, которую тот ненавидел в детстве, а потом распробовал. Он приносил его любимую толстовку — мягкую, серую, с длинными рукавами, за которые веснушчатый постоянно прятал пальцы, когда мёрз. Он приносил всё, что могло бы стать якорем для памяти. Но Данила либо молчал, либо вежливо, ледяным тоном, который был страшнее крика, просил его выйти. — Дань, — Руслан снова нарушил тишину, на этот раз тише. Он наклонился вперёд, и серебряная цепочка, всегда висевшая у него на шее, звякнула о край металлической койки. — Хочешь, я расскажу, как мы познакомились? Руслан не ждал ответа. Он привык разговаривать с младшим, даже когда тот не отвечает. Это было похоже на то, что ждёшь, что обычная кирпичная стена с тобой всё-таки заговорит. — Это был подвал, — начал Руслан, прикрыв глаза. Его голос стал ниже, он словно сам погружался в туманную дымку воспоминаний. — Не помню уже, какого числа. Ноябрь. Грязный, мокрый ноябрь, когда солнца вообще не бывает. Данила не повернул головы, но ресницы его дрогнули. Руслан заметил это. Сердце кольнуло острой надеждой, но он заставил себя говорить ровно. — Я тогда… был другим. Злым, наверное. Злым и глупым. У меня была драка. Сейчас уже даже не вспомню из-за чего. Скорее всего, из-за ерунды. Меня отлупили, точнее, я отлупил троих, но мне прилетело по голове чем-то тяжёлым. И я очнулся в каком-то вонючем подвале. Знаешь, там, где трубы горячие, но всё равно холодно, пахнет плесенью и старыми матрасами. Руслан провёл рукой по своему затылку, автоматически нащупывая старый шрам. — Я лежал на боку, лицом к стене, и думал, что вот тут я и сдохну. Кровь запеклась, голова гудит. И вдруг я слышу шаги. Такие… лёгкие. Я думал, это гопота вернулась добить. Сжался весь, приготовился. А потом кто-то трогает меня за плечо. Пальцы холодные. Он повернул голову и посмотрел на руку Данилы, которая безвольно лежала поверх одеяла. Тонкие запястья, длинные пальцы. Руслан сдержал порыв накрыть эту руку своей. — Я развернулся, матерясь, готовый бить. И увидел тебя. В палате повисла тишина, нарушаемая только капельным ритмом дождя. — Ты стоял, согнувшись в три погибели, потому что потолки там низкие. Ты был в грязной куртке чёрного цвета, которая была тебе почему-то велика. На голове — шапка бини, надвинутая на самые брови, из-под которой торчали эти твои… огненные патлы. А глаза… — Руслан выдохнул, и в его голосе прорезалась та самая хрипота, которая была сильнее любых слов. — Глаза были такие яркие, что в том подвале вдруг показалось, что это не труба над нами течёт, а кто-то открыл кусочек неба. — Я сказал: «Ты какого хрена тут делаешь?» — Руслан даже хмыкнул, вспоминая. — А ты посмотрел на меня без страха. Совсем. Как на дворового кота. И спросил: «Тебе больно?». Я ответил что-то грубое, типа «отъебись». А ты просто сел рядом на корточки, не обращая внимания на грязь, достал из внутреннего кармана… влажные салфетки. Руслан замолчал, облизнув пересохшие губы. Он не смотрел на Даню, он смотрел сквозь стену, в ту картинку, которую хранила его память. — Ты начал вытирать кровь с моего лица. Аккуратно так, будто я был не здоровенный бык с татуировками, а разбивший коленку ребёнок. Я пытался оттолкнуть твою руку, а ты… ты просто отодвигал мою ладонь и продолжал. Сказал: «Не дёргайся, ты рассечёшь себе бровь сильнее. Шрам останется». А мне было плевать на шрамы. Но я… я перестал дёргаться. Просто замер. Потому что воняло в подвале мерзко, было темно, холодно, а от тебя пахло яблоками и мятой. Ты пах жизнью. Руслан наконец повернулся к Даниле. Рыжий лежал неподвижно, но Руслан видел, как побелели его костяшки пальцев, вцепившиеся в край простыни. — Ты закончил, выкинул салфетки, поднялся, и я подумал, что ты уйдёшь. Но ты снял с себя куртку и накинул на меня. Сказал: «Ты весь дрожишь. Я живу рядом, мы быстро добежим». А я схватил тебя за руку. Я не знал, кто ты. Может, ты был приманкой. Может, ты хотел меня обокрасть. Но я держал тебя и чувствовал, как бьётся твой пульс. Спокойно так. Ровно. — Я спросил: «Ты кто вообще такой?». А ты улыбнулся. Впервые. У тебя веснушки тогда были ярче, потому что на холоде кожа краснеет. И ты сказал: «Я Данила. А ты истекаешь кровью. Давай без вопросов, идём ко мне, пока ты не вырубился окончательно». — И я пошёл, — тихо закончил Руслан. — Я, который никому не доверял, который жил по принципу «один за всех и все против меня», я встал и пошёл за каким-то рыжим мальчишкой. Потому что ты смотрел на меня так, будто я был не монстром. Будто я был просто… человеком, которому нужна помощь. Он замолчал. Данила резко, судорожно вздохнул, словно выныривая из воды, но глаз не открыл. — Зачем ты это рассказываешь? — голос Дани был сухим и ломким. Он не смотрел на Руслана. — Затем, что ты попросил меня уйти, — Руслан подался вперёд, опустившись с высокого стула так, что его лицо оказалось на уровне лица Кашина. Запах его парфюма — горький табак и что-то древесное — заполнил пространство. — Ты сказал: «Уйди». Я ушёл. Я выходил из палаты, когда медсёстры заходили. Я стоял в коридоре, как побитый пёс. Но я не могу уйти совсем. Ты можешь не помнить меня, Дань. Но моя память — это всё, что у меня есть. И пока она жива, я буду рядом. — Ты не тот, кого я… — Данила запнулся. Он наконец открыл глаза. В них действительно было чистое, ясное небо, но сейчас оно было затянуто пеленой боли и растерянности. — Когда я смотрю на тебя, у меня внутри всё сжимается. Не от любви. От страха. Моё тело помнит что-то, чего я не хочу знать. Руслана словно ударили под дых. Он медленно выпрямился, и тени на его лице залегли глубже, придав чертам жёсткость, вырезанную годами. — Авария, — сказал он глухо. — Ты не помнишь аварию? — Я помню вспышку. Свет фар. И твой крик, — Данила посмотрел прямо в глаза Руслану. — Я не помню, кто ты, но я слышу твой крик каждую ночь. Ты кричал моё имя. И я… я не знаю, жив ли я вообще. Это было похоже на удар ножом. Руслан пошатнулся, вцепившись в спинку кровати. Он знал, что врачи говорили о возможных «ложных воспоминаниях», о том, что мозг может путать события. Но этот взгляд — прямой, испуганный, но не отторгающий — он говорил о другом. — Ты жив, — Руслан взял себя в руки. Он медленно, как учили психологи, которых он начал посещать тайком, протянул руку. Не к лицу, а к руке Данилы, лежащей на одеяле. Он замер в сантиметре, давая возможность выбора. — Я могу рассказать, что было той ночью. Если ты позволишь. Даня смотрел на татуированную руку, на грубые костяшки, на чёрные рисунки, уходящие под рукава футболки. Он чувствовал жар, исходящий от тела Руслана. Это было незнакомое тепло, но оно странным образом гасило тот холодный спазм, который скручивал его внутренности каждый раз, когда он видел тёмную фигуру на пороге палаты. — Расскажи, — выдохнул Данила, и его пальцы сами собой, без его воли, дрогнули, коснувшись костяшек Руслана. Короткое, мимолётное прикосновение, от которого по телу Руслана пробежала дрожь. Глава 2. Мозаика прошлого Руслан не убрал руку. Наоборот, он медленно, позволяя Даниле отстраниться в любой момент, переплёл их пальцы. Пальцы Дани были холодными, а Руслана — горячими. — Мы возвращались от моей мамы, — начал Руслан, массируя большим пальцем тыльную сторону ладони парня. — Ты уговорил меня поехать. Я не хотел, мы из-за этого даже поругались. Я говорил, что моя мать —деспотка, что она не переваривает… ну, нас. Что она скажет какую-нибудь гадость, а я не смогу промолчать. Данила слушал, не отрывая взгляда от их сплетённых рук. Контраст был поразительным: светлое и тёмное, чистота и графика. — Но ты сказал: «Она твоя мать. Если мы серьёзны, я должен с ней познакомиться». И я сдался. Как всегда сдавался, когда ты смотрел на меня своими глазами. Мы приехали. Она действительно была груба. Сказала, что это «блажь», что я «испортился», что «такие, как ты»… ну, в общем, вся эта классика. Я уже схватил ключи, чтобы уехать, но ты… ты взял её за руку. Представляешь? Ты подошёл к озлобленной женщине, которая только что тебя оскорбила, и сказал: «Я люблю вашего сына. Я знаю, что это звучит странно для вас, но я готов терпеть ваши слова, если вы дадите ему шанс быть собой. Он хороший. Просто вы его не знаете». — Что она ответил? — голос Данилы дрогнул. — Ничего. Она просто ушла на кухню. А потом мы пили чай. В полном молчании. А когда уходили, она сунул тебе в руку банку мёда. Своей пасеки. Сказала: «Бледный ты больно, ешь». Это был её способ извиниться. Руслан усмехнулся, но смех вышел горьким. — Мы ехали по трассе. Шёл дождь, как сегодня. Я за рулём. Мы включили ту музыку, что ты любишь. Ты стянул с меня кофту и я остался в одной футболке, потому что ты сказал, что хочешь смотреть на мои татуировки при свете фар встречных машин. Говорил, что в них есть какая-то магия. Ты сидел на пассажирском и водил пальцем по моей руке, повторяя линии рисунков. Данила замер. В его голове, где была пустота, вдруг что-то щёлкнуло. Словно далёкий, едва уловимый сигнал. Запах воздуха после грозы. Тёплая кожа под пальцами. Гул мотора. — И что было потом? — спросил он шёпотом. — Потом… — Руслан сжал его руку так сильно, что Данила почувствовал боль. — На встречную полосу вылетела фура. Водитель уснул. Я крутанул руль в кювет, чтобы уйти от лобового удара. Мы перевернулись. Я… я должен был вылетел через лобовое, но был пристёгнут, дверь смяло. Я повис на ремне. А ты… ты был в сознании. Ты кричал моё имя. Ты пытался отстегнуть меня, но у тебя были сломаны рёбра. Ты звал, пока не потерял сознание. Я выбрался сам и вытащил тебя. Держал тебя на руках под этим дождём и не знал, умираешь ты или нет. Пока скорая ехала, я… я молился. Хотя никогда в жизни этого не делал. В комнате было тихо. Даня смотрел на Руслана широко открытыми глазами. В его взгляде больше не было страха. Там была мука — мука от невозможности вспомнить, удержать то, что ускользало. — Я помню дождь, — вдруг сказал рыжий. — Не свет фар. Не крик. Я помню, что было холодно. И что меня кто-то держал. Сильно. Так, что было больно, но я не хотел, чтобы это прекращалось. Это… это был ты? Руслан не смог ответить. Он опустил голову, и его тёмные, взлохмаченные волосы упали на лицо. Данила увидел, как вздрагивают его плечи. Этот большой, покрытый татуировками мужчина, который внушал страх одним своим видом, сидел, уткнувшись лбом в их сцепленные руки, и беззвучно плакал. — Не плачь, — тихо сказал Даня, и в этом голосе прорезались старые, знакомые Руслану нотки — заботливые, требовательные, хозяйские. — Я же здесь. Руслан поднял голову. Его тёмные глаза, опухшие и красные, встретились с ясной голубизной. — Но ты не помнишь меня, — это был не вопрос, констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. — Я не помню факты, — медленно произнёс голубоглазый, глядя на его руки, на кольцо в носу, на линию челюсти. — Но моя рука знает твою руку. — Он чуть сжал пальцы. — Моё имя, слетающее с твоих губ… оно звучит правильно. Моё тело не боится тебя сейчас. Оно… хочет быть ближе. Это было похоже на чудо. Или на медленное, мучительное возвращение из небытия. Глава 3. Работа над ошибками Прошла неделя, Данилу отпустили под домашнее лечение. Руслан теперь не сидел на стуле у изголовья, а полулежал рядом на кровати, поджав ноги и прислонившись спиной к спинке. Данила разрешил ему это после того, как ночью ему приснился кошмар, и Руслан, не просыпаясь, инстинктивно притянул его к себе, уткнувшись носом в рыжие волосы. Утром Даня проснулся в кольце из рук и, к своему удивлению, не почувствовал ни капли страха. Только тепло и чувство «правильности», которое невозможно было объяснить. Они много говорили. Руслан рассказывал всё, как на исповеди. Он не приукрашивал. Он говорил о своих старых проблемах, о том, что до Данилы он был «злым псом», который только и умел, что драться, уходить в себя и разрушать всё вокруг. Он рассказывал о том, как Даня заставлял его учить готовить по вечерам, потому что «ты же не хочешь всю жизнь питаться из доставки, Русь». О том, как Даня плакал, когда они завели котёнка, которого нашли в мусорном баке, и тот не выжил. О том, как они ссорились из-за немытой посуды и разбросанных носков, и как Кашин всегда засыпал первым, а Руслан подолгу смотрел на него, не веря, что такое счастье возможно. Сегодня Даня сидел, откинувшись на грудь Руслана. Это было непривычно — чувствовать чужое дыхание на своей макушке, чувствовать, как вздымается и опускается грудная клетка с татуированным драконом(как выяснилось, Руслан набил его в честь их первой годовщины, потому что Данька назвал его «злым, но красивым, как мифическое существо»). — Руслан, — тихо сказал рыжик, глядя в окно, где дождь наконец сменился туманным, но светлым утром. — Ммм? — Руслан не спал, он водил кончиками пальцев по плечу Дани, запоминая каждую веснушку. — Я боюсь. — Чего? — Что я не вспомню. Что для меня всё это останется твоим рассказом, а не моей жизнью. Ты говоришь, что я любил тебя. Что мы строили планы. А для меня ты… — Даня замолчал, подбирая слова. — Чужой? — голос Руслана был ровным, но Данила чувствовал, как напряглись его мышцы. — Нет, — Даня развернулся в кольце рук так, чтобы видеть лицо Руслана. — Не чужой. Ты как книга на незнакомом языке. Я вижу картинки, чувствую запах страниц, понимаю, что там что-то важное, красивое, но не могу прочитать ни слова. А я хочу. Я очень хочу прочитать. Руслан смотрел на него. В его тёмных глазах, которые казались чёрными бездонными колодцами, сейчас горел огонь — тот самый, который Данила когда-то назвал «летним костром в ночи». — Тогда давай начнём заново, — сказал Руслан, и его голос был твёрдым, как сталь. — Если память стёрлась, мы создадим новую. Я не требую, чтобы ты меня любил. Я прошу только одного: позволь мне быть рядом, пока ты снова учишься меня читать. Данила поднял руку и, завороженный, провёл кончиком пальца по чернильной линии, спускавшейся от шеи Руслана к ключице. — Это больно было? — спросил он. — Не помню, — Руслан поймал его пальцы и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Я помню только, что ты сказал, когда увидел это впервые. Ты сказал: «Теперь ты ещё красивее. Но мне страшно, что тебя будут трогать чужие взгляды». — Эгоистично, — выдохнул Данила, чувствуя ровный, сильный ритм под ладонью. — Ты всегда был эгоистом, — Руслан склонил голову, и его слегка запутавшиеся волосы упали на лоб светлоглазого, смешавшись с рыжими. — Но твой эгоизм всегда был про меня. Ты хотел, чтобы я был в безопасности. Чтобы я улыбался. Чтобы я жил. Их лица были так близко. Данила чувствовал запах — не больничный, не стерильный, а живой: табак, кофе, немного стирального порошка и что-то неуловимо-родное. Он смотрел в глаза Руслана, и в какой-то момент страх, сжимавший горло последние недели, просто исчез. Он остался один на один с этим человеком, который знал его лучше, чем он сам себя знал сейчас. — Поцелуй меня, — вдруг сказал Даня, и сам удивился своей смелости. Руслан замер. Его кадык дёрнулся. — Нет, — сказал он хрипло. — Почему? — в голосе Данилы прорезалась обида. — Потому что я не хочу, чтобы ты потом, когда память вернётся, думал, что я воспользовался тем, что ты уязвим. Потому что я целую тебя только тогда, когда ты меня помнишь. Данила нахмурил свои светлые брови. В этом жесте Руслан узнал упрямство старого Дани — того, который не слушал возражений, когда принимал решение. — А если не вернётся? — спросил Даня. — Если я останусь с чистым листом? Ты так и будешь сидеть в сантиметре? — Буду, — Руслан упёрся лбом в его лоб, закрыв глаза. — Я буду ждать столько, сколько нужно. — Глупый, — выдохнул Данила, и в этом слове прозвучала такая нежность, что Руслан едва не застонал. — Ты всегда был таким? Терпеливым? — Только с тобой, — прошептал Руслан. Данила сам преодолел последние миллиметры. Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй — просто соприкосновение губ. Но этого оказалось достаточно, чтобы по телу Руслана прошла судорога, а Данила почувствовал, как что-то щёлкнуло у него в груди. Разомкнулось. Оттаяло. Он отстранился, с удивлением глядя на Руслана. В его светлых глазах стояли слёзы. — Я не помню, — сказал он, касаясь своих губ. — Но я знаю этот вкус. Я знаю его, Руслан. Я… я помню, как ты пахнешь после душа. Я помню, что у тебя родинка за ухом. Я не знаю, откуда я это знаю, но я это знаю! Руслан прижал его к себе, вжимая в свои объятия так сильно, что Даня услышал, как хрустнули его собственные позвонки. Он зарылся лицом в медные волосы, вдыхая знакомый запах яблок, который даже больничные шампуни не могли вытравить. — Возвращайся, — прошептал Руслан в его макушку. — Пожалуйста, возвращайся ко мне. Я не хочу жить в твоей памяти прошлым. Я хочу быть твоим настоящим. Эпилог. Новый узор Через два месяца Данилу выписали. Память возвращалась фрагментами, как обрывки старой плёнки, склеенные новой. Он помнил не всё, но он помнил главное: он помнил тепло. Он помнил, что когда просыпается ночью от кошмара, кто-то обязательно обнимет его и скажет: «Тш-ш-ш, я здесь». Они шли по набережной. Ноябрь выдался сухим и холодным, но солнце, редкое для этого времени года, светило в полную силу, делая волосы Данилы похожими на настоящее пламя. Руслан шёл рядом, засунув руки в карманы куртки. На его шее висела цепочка, которую когда-то дарил рыжик, а на скулах проступил румянец от мороза. Данила косился на него, и в его груди разливалось странное, щемящее чувство — смесь узнавания и нового, острого, как первый глоток ледяной воды, влечения. — О чём задумался? — спросил Руслан, заметив его взгляд. — О татуировке, — честно ответил Данила. Руслан приподнял тёмную бровь. — Хочешь новые сделать? — Нет, я хочу, чтобы ты сделал новую, — Данила остановился и развернулся к нему лицом. Солнце светило прямо в его глаза, и Руслан, глядя в эту синеву, чувствовал, как привычно сжимается сердце. — У тебя всё тело в картинках. Там есть история твоей жизни. Твоей прошлой жизни. — Есть. — А где наша? — спросил Даня, и в его голосе прозвучал вызов. — Ты набил дракона в нашу первую годовщину. Но после аварии… у тебя есть место для новой? Для второй? Руслан долго смотрел на него. На веснушки, которые стали ярче на морозе, на светлые брови, на тонкие губы, которые он целовал сегодня утром, пока рыжий чистил зубы. — Есть, — сказал он, взял Данину руку и приложил её к своей груди, туда, где под кожей бился живой, горячий ритм. — Здесь. Всё самое важное я храню здесь. Но если хочешь, я набью что-то новое. Сверху. Что ты хочешь? Данила задумался. Он водил пальцами по ткани куртки, чувствуя, как напрягаются мышцы под его прикосновением. — Я хочу, чтобы это было что-то, что нельзя стереть, — сказал он наконец. — Даже если память снова сыграет со мной злую шутку. Даже если я забуду всё на свете. Когда я проснусь, я посмотрю на твою грудь и увижу… знак. — Какой знак? — Моё имя, — просто сказал Кашин, глядя ему в глаза. — Напиши моё имя. Данила. Чтобы, если я снова очнусь и ничего не вспомню, первое, что я прочитаю в этой жизни, было моё имя. Написанное тобой. Навсегда. Руслан выдохнул. Горячий пар облачком вырвался в холодный воздух. Он не сказал ни слова. Он просто притянул Даню к себе, обхватив ладонями его лицо, и поцеловал — так, как целуют только тогда, когда боятся потерять в последний раз. Их губы встретились, и в этот момент рыжий понял, что память — это не только прошлое. Память — это то, что ты создаёшь сейчас. Это вкус губ на морозе. Это запах табака и яблок. Это сильные руки, которые держат тебя так, будто ты — самый хрупкий и самый ценный сосуд в мире. В городе, где всё начиналось с грязного подвала, а могло закончиться мокрой трассой, начиналась новая история. История любви, которую они теперь будут писать заново. С чистого листа. Но с полным сердцем. — Я люблю тебя, — сказал Руслан, отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть в Данины глаза. — Даже если ты не можешь сейчас сказать это в ответ. Я буду ждать. Данила, чьи щёки раскраснелись не только от мороза, прижался носом к его шее, туда, где красовалась татуировка в виде летучей мышки. — Я не помню, как впервые сказал тебе это, — прошептал он. — Но я очень хочу сказать это сейчас. Он поднял голову, и в его ясных глазах не было ни тени сомнения. — Я люблю тебя, Руслан. Не по памяти. А по-настоящему. Ветер с набережной растрепал рыжие и тёмные волосы, смешивая их в единое полотно. Солнце, прорываясь сквозь низкие облака, зажгло в каплях дождя, оставшихся на перилах, тысячи маленьких радуг. Это был их первый поцелуй. И тысяча первый. Всё сразу. — Есть вещи, которые сильнее памяти. Есть вещи, которые не надо вспоминать — их достаточно просто чувствовать. Твоя рука в моей — не воспоминание. Это реальность. А реальность — это и есть любовь, которую не стереть.