Маршрут Элиаса

Пять лет — это достаточный срок, чтобы забыть вкус любимого кофе бывшего друга, но слишком ничтожный, чтобы перестать слышать его голос в моменты тишины.  Когда Чон Чонгук переступил порог заброшенного гаража в пригороде Мэна, пыль, танцующая в лучах закатного солнца, показалась ему застывшим временем. Он поправил манжеты своей безупречно белой рубашки, чувствуя, как дорогой парфюм проигрывает битву с запахом старого масла и жженой резины.  Ким Тэхен уже был там. Он сидел на капоте иссиня-черного Plymouth Barracuda 1970 года, небрежно свесив ноги в тяжелых ботинках. Его кудрявые волосы стали длиннее, а взгляд — холоднее и острее, чем когда-либо. Пять лет назад они клялись, что больше никогда не окажутся в одном помещении. Сегодня их объединила смерть человека, который заменил обоим отца. — Ты опоздал на десять минут, Чонгук-и, — низкий, бархатистый голос Тэхена прозвучал так знакомо, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. — Вижу, жизнь в большом городе научила тебя ценить только свои часы, но не чужое терпение. — Я здесь только ради Элиаса, Тэхен. Давай закончим с этим поскорее, — Чонгук не смотрел ему в глаза. Он смотрел на руки Кима, который уже разворачивал свиток завещания. Условие было жестоким до боли в груди, но в стиле их наставника: «Моя «Барракуда» принадлежит вам обоим. Но только если вы вместе перегоните её через всю страну, к пирсу в Санта-Монике. Никаких автовозов. Никаких самолетов. Только вы, эта машина и три тысячи миль дороги. Если к моменту прибытия на спидометре не будет нужного пробега или кто-то из вас покинет салон — всё наследство, включая мастерскую, уйдет в благотворительный фонд». — Он издевается над нами даже с того света, — прошипел Чонгук, глядя на пошарпанный кожаный салон автомобиля.  — Или он просто знал, что ты слишком труслив, чтобы поговорить со мной без принуждения, — Тэхен спрыгнул с капота, и звук его шагов по бетонному полу эхом отозвался в груди Чонгука. — Ключи у меня. Садись за руль, «мистер Идеальный». Посмотрим, не забыл ли ты, как переключать передачи вручную. Когда Чонгук выжал сцепление и провернул ключ в замке зажигания, «Барракуда» не просто завелась — она взорвалась хриплым, утробным рыком, от которого завибрировали стекла в старом гараже. Машина буквально дрожала под ними, как зверь, застоявшийся в клетке. — Она слишком мощная для тебя, Чонгук-и, — негромко заметил Тэхен, даже не повернув головы. Он вальяжно откинулся на пассажирское сиденье, закинув руку на дверную панель. — Смотри, не заглохни на первом же перекрестке. Это тебе не твой бесшумный немецкий седан с автопилотом. Здесь нужно чувствовать металл. Чонгук ничего не ответил. Он лишь крепче сжал тонкий обод рулевого колеса, чувствуя, как ладони мгновенно становятся влажными. Ему потребовалось всё его самообладание, чтобы плавно тронуться с места. Машина дернулась, выплюнула облако сизого дыма и, тяжело переваливаясь на старых рессорах, выкатилась из тени гаража на залитое заходящим солнцем шоссе. Первый час пути был физически ощутимым испытанием. В салоне маслкара было тесно. Слишком тесно для двух людей, которые пять лет старательно вычеркивали друг друга из памяти. Чонгук чувствовал кожей каждое движение Тэхена: как тот поправляет тяжелые кольца на пальцах, как шумно вздыхает, как от него пахнет тем самым парфюмом с нотами табака и вишни, который Чонгук когда-то сам ему подарил на день рождения. Дорога петляла между вековыми соснами Мэна. Солнце медленно тонуло в густых лесах, окрашивая капот машины в цвет запекшейся крови. Внутри «Барракуды» становилось жарко — кондиционера, разумеется, не было, а открытые окна впускали лишь шум ветра и запах нагретого асфальта. — Смени передачу, — вдруг скомандовал Тэхен, когда они пошли на затяжной подъем. — Ты мучаешь движок. Слышишь, как он захлебывается? Элиас бы тебе руки оторвал за такое обращение. — Я сам разберусь, как мне ехать, — огрызнулся Чонгук, хотя понимал, что Тэхен прав. Он резко переключил рычаг, и коробка передач отозвалась металлическим лязгом. — Ты всегда был таким, — Тэхен наконец повернулся к нему. Свет фар встречных машин на мгновение выхватил его лицо из темноты: резкие скулы, глубокие тени под глазами и этот нечитаемый, пугающе спокойный взгляд. — Упрямым до боли. Тебе проще сломать вещь, чем признать, что ты не знаешь, как с ней обращаться. — А ты всегда был мастером давать советы, которых никто не просил, — Чонгук до боли сжал челюсти. — Тэхен, просто замолчи. Нам ехать еще неделю. Давай хотя бы первые пару часов проведем без твоих психоанализов. Тэхен усмехнулся — этот звук был суше, чем шелест сухих листьев. Он дотянулся до бардачка и вытащил ту самую коробку с кассетами. — Ладно. Раз ты не хочешь слушать меня, послушаем старика. Он наугад выудил кассету с надписью «Дискотека 85-го» и впихнул её в узкую щель магнитолы. Сначала послышалось только шипение и жевание пленки, а затем из динамиков, которые явно знавали лучшие времена, хрипло и неестественно быстро зазвучала «Stayin' Alive» группы Bee Gees. Звук был настолько искаженным, что высокие голоса исполнителей превратились в какой-то мультяшный визг. Чонгук не выдержал и коротко рассмеялся — нервно и резко. — О боже, это невыносимо. Выключи это немедленно! — Нет, — Тэхен сложил руки на груди, и на его губах заиграла странная, почти болезненная улыбка. — Элиас любил эту кассету. Он говорил, что под нее невозможно грустить. Так что терпи, Чонгук. Это наш саундтрек. Они ехали сквозь сгущающиеся сумерки под искаженные ритмы диско. Дорога становилась всё темнее, фонари попадались всё реже. Огромные фуры проносились мимо, обдавая старую машину потоками воздуха, от которых «Барракуду» покачивало. В какой-то момент пленку окончательно зажевало, и музыка превратилась в монотонное, заунывное гудение. Но никто из них не потянулся, чтобы выключить её. Тишина пугала их гораздо сильнее, чем этот скрежет. К тому времени, как на горизонте замигала неоновая вывеска мотеля, у Чонгука ныла спина от жесткого сиденья, а руки онемели от постоянного напряжения.  — Приехали, — выдохнул он, сворачивая на разбитую гравийную парковку. Колеса хрустнули по камням, и Чонгук наконец заглушил мотор. Внезапно наступившая тишина оглушила. Они сидели в темноте салона, прислушиваясь к тому, как остывает двигатель — металл издавал характерные пощелкивающие звуки, словно машина тоже пыталась перевести дух. — Знаешь, — тихо произнес Тэхен, глядя на мигающую букву «L» в вывеске «MOTEL». — Пять лет назад мы бы уже выпили по пиву и смеялись над этой дурацкой кассетой. А теперь мы даже не можем посмотреть друг другу в глаза дольше секунды. Чонгук ничего не ответил. Он просто открыл дверь и вышел в прохладный ночной воздух, который пах пылью и одиночеством. Он знал, что Тэхен прав. И это было самым невыносимым во всей этой поездке. Регистрация в мотеле прошла в полумраке тесного холла, пропахшего старыми коврами и освежителем «Морской бриз». Администратор, сонная женщина с начесом из восьмидесятых, едва взглянула на их паспорта. — Номер 104. В конце коридора. Завтрак в шесть, если успеете, — она бросила на стойку тяжелый ключ с пластиковым ромбом. Чонгук молча подхватил свою кожаную дорожную сумку — дорогую, идеально чистую, резко контрастирующую с облупившейся краской на стенах. Тэхен шел следом, закинув на плечо потрёпанный рюкзак, увешанный какими-то значками и цепочками. Номер оказался именно таким, каким его рисовало воображение: две узкие кровати с покрывалами сомнительного цвета, тусклая лампа на тумбочке и крошечный телевизор, который, казалось, помнил еще высадку на Луну. Тэхен первым зашел в комнату и сразу настежь распахнул окно. В номер ворвался гул далекого шоссе и запах ночного леса. — Стерильностью здесь и не пахнет, да, Чонгук-и? — Тэхен бросил рюкзак на кровать у окна и начал расшнуровывать ботинки. — Не чета твоим пентхаусам в Сеуле или где ты там теперь обитаешь. Чонгук аккуратно поставил сумку на вторую кровать. Его раздражало всё: этот скрипучий пол, этот липкий воздух и то, как легко Тэхен называл его «Чонгук-и», словно между ними не было пяти лет ледяного безмолвия. — Обитаю там, где заслужил быть, — холодно ответил Чонгук, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — В отличие от некоторых, я не остался стоять на месте. Тэхен замер с одним ботинком в руках. Он медленно поднял глаза на Чонгука. В тусклом свете лампы его зрачки казались огромными. — Стоять на месте? — переспросил он почти шепотом. — Это ты так называешь то, что я остался с Элиасом? Пока ты строил карьеру и «заслуживал» свою жизнь, я вытирал ему пот со лба, когда он уже не мог дышать. Я был тем, кто слушал его бредни про «Барракуду», пока ты даже на звонки не отвечал. Чонгук почувствовал, как внутри всё сжимается от глухой, тягучей вины, которую он годами прятал под слоями дорогих рубашек. — Я высылал деньги на лечение, Тэхен. Я оплатил лучших врачей. — Нам не нужны были твои чеки, Чон! — Тэхен резко встал, отбросив ботинок в сторону. Он подошел вплотную, так что Чонгук почувствовал жар, исходящий от его тела. — Ему нужен был ты. И мне… мне тоже нужен был мой лучший друг. Но ты просто стер нас из своей жизни, как неудачный черновик. Чонгук не отвел взгляда, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Ты знаешь, почему я уехал. Ты знаешь, что произошло в ту ночь. Ты сам сказал мне убираться и никогда не возвращаться. — И ты, конечно, с радостью послушался, — Тэхен горько усмехнулся и отступил. — Самый послушный мальчик в мире. Ладно. Забудь. Он стащил через голову футболку, и Чонгук невольно затаил дыхание. На предплечье Тэхена, прямо под локтем, чернела новая татуировка: очертания той самой «Барракуды» и дата смерти Элиаса. А чуть ниже — маленькие, едва заметные буквы «JK&V», которые они набили друг другу сами, когда им было по восемнадцать, пьяные от дешевого пива и мечты о свободе. Тэхен заметил его взгляд. Он быстро перехватил руку, скрывая рисунок. — Иди в душ первым. Я хочу покурить на улице, — бросил он, не дожидаясь ответа, и вышел из номера, громко хлопнув дверью. Чонгук остался стоять посреди комнаты. Тишина теперь казалась еще тяжелее, чем та, что была в машине. Он сел на кровать, которая жалобно скрипнула под его весом, и закрыл лицо руками.  Через десять минут он услышал, как под окном снова заиграла музыка. Тэхен включил кассету в машине. Сквозь открытое окно доносился искаженный, дребезжащий голос, поющий о том, что «любовь — это всё, что нам нужно».  В этом забытом богом месте, на границе двух штатов, под звуки умирающего диско, Чонгук впервые за пять лет почувствовал, что он не просто едет через страну. Он возвращается домой. И это было самым пугающим открытием в его жизни. Он встал, достал из сумки полотенце и направился в ванную. Вода в душе была едва теплой и пахла ржавчиной, но Чонгуку было всё равно. Он стоял под тонкими струями, упершись лбом в холодную плитку, и пытался смыть с себя этот день. Гул мотора всё еще отдавался в его ладонях мелкой дрожью, а слова Тэхена — «ты просто стер нас» — пульсировали в висках тяжелым ритмом. Он вышел из ванной, обмотав полотенце вокруг бедер. В комнате было темно, только свет от неоновой вывески за окном окрашивал стены в тревожный розовый цвет. Тэхен уже вернулся. Он лежал на своей кровати поверх покрывала, закинув руки за голову. В комнате пахло сигаретным дымом и дождем. — Ты всё еще пользуешься тем же гелем для душа, — негромко произнес Тэхен, не открывая глаз. — Кедр и сандал. Элиас ненавидел этот запах. Говорил, что от него чихают даже его гаечные ключи. Чонгук замер, натягивая чистую футболку. — У меня просто привычка. Я не задумывался. — У тебя на всё привычки, Чонгук. Идеальный график, идеальный парфюм, идеальное бегство, — Тэхен наконец открыл глаза и повернул голову. — Знаешь, что он сказал мне перед смертью? Чонгук сел на край своей кровати, чувствуя, как между ними снова натягивается невидимая струна. — Что? — Он сказал: «Этот засранец Чон вернется. Не потому, что соскучился, а потому, что он не может оставить дело незавершенным». Он знал тебя лучше, чем ты сам. — Я приехал, потому что он был мне дорог, Тэхен. Несмотря на то, что ты думаешь. — Если бы он был тебе дорог, ты бы ответил на мой звонок в Рождество три года назад, — голос Тэхена сорвался на едва слышный шепот. — Я звонил тебе из реанимации. Один раз. Просто хотел сказать, что он спрашивал о тебе. Но ты сбросил. Чонгук почувствовал, как внутри всё обрывается. В ту ночь он был на корпоративе в Лондоне, праздновал свое первое крупное повышение. Он видел входящий от Тэхена. Видел и… побоялся. Побоялся, что один этот звонок разрушит его с трудом выстроенную новую жизнь, где не было боли, мазута и разбитых надежд. — Я… я не знал, что это из больницы, — выдавил он, глядя в пол. — Ложь, — Тэхен резко сел. — Ты просто не хотел знать. Тебе так было удобнее. Они замолчали. Снаружи начался настоящий ливень. Крупные капли барабанили по крыше «Барракуды», и этот звук был единственным, что спасало их от оглушительной тишины внутри номера. — Спи, — наконец бросил Тэхен, отворачиваясь к стене. — Завтра выезжаем в пять. До Огайо долгий путь, а машина начала греться на подъемах. Нам нужно будет заехать на свалку или в магазин запчастей по дороге. Чонгук лег, натянув колючее одеяло до подбородка. Сон не шел. Он слушал прерывистое дыхание Тэхена и смотрел, как розовый свет неоновой вывески медленно гаснет и загорается снова. L… L… L… Утро встретило их серой хмарью и запахом мокрого асфальта. Они собрались молча, быстро, как два незнакомца, случайно оказавшихся в одном купе поезда.  Когда они подошли к машине, Чонгук заметил на лобовом стекле приклеенный скотчем конверт. Тэхен сорвал его и вытащил еще одну кассету. На ней корявым почерком Элиаса было написано: «Для тех, кто проехал первую милю и не подрался». — Похоже, старик переоценил наше миролюбие, — хмыкнул Тэхен, запрыгивая на сиденье. — Кто-то следит за нами… Мы играем в чертов квест, — по интонации Чона было заметно, что эта игра ему совершенно не нравится. Чонгук завел мотор. Сегодня «Барракуда» капризничала — ей потребовалось три попытки, прежде чем она недовольно заурчала. Они выехали на шоссе, которое теперь казалось бесконечной серой лентой, уходящей в туман. Тэхен вставил новую кассету.  На этот раз это было не диско. Сквозь шум помех послышался гитарный перебор — медленный, тягучий блюз. И вдруг — голос самого Элиаса, записанный на старый диктофон: «Ну что, сопляки? Если вы это слушаете, значит, вы всё еще в одной машине. Чонгук, перестань так сильно сжимать руль, ты его не задушишь. Тэхен, не вздумай курить в салоне, я этот бархат полгода восстанавливал. Слушайте музыку. Она честнее, чем ваши слова». Затем запись прервалась, и заиграла старая рок-баллада о доме и потерянном времени. Чонгук почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он мельком взглянул на Тэхена — тот сидел, отвернувшись к окну, но его плечи мелко дрожали.  — Он всегда был старым занудой, — хрипло произнес Чонгук, переключая передачу. — Угу, — Тэхен шмыгнул носом и потянулся к бардачку за очками. — Самым невыносимым занудой в мире. Машина неслась вперед. Где-то в районе Массачусетса стрелка температуры двигателя начала медленно ползти вверх, а из-под капота повалил едва заметный белый пар.  — Приехали, — Тэхен хлопнул ладонью по приборной панели. — Тяни к обочине, «мистер Успех». Похоже, твои чистые руки всё-таки встретятся с маслом. Дорога начинала брать свою цену. И эта цена была гораздо выше, чем просто сломанный радиатор. «Барракуда» издала предсмертный всхлип, дернулась и заглохла прямо посреди пустой двухполосной дороги, окруженной густыми лесами Массачусетса. Из-под капота повалил густой, белый пар, мгновенно затянувший лобовое стекло. — Черт! — Чонгук ударил ладонями по рулю. — Только этого не хватало. Мы отъехали от мотеля всего на тридцать миль! — Я же говорил тебе, что она греется, — Тэхен уже выпрыгивал из машины, на ходу стаскивая с плеча свою ветровку. — Но ты же был слишком занят тем, чтобы выглядеть круто за рулем. Чонгук вылез следом. Жара и влажность обрушились на него вместе с запахом антифриза. Он смотрел, как Тэхен уверенным движением подцепил раскаленный капот, используя куртку как прихватку. Облако пара обдало его лицо, но Тэхен даже не поморщился. — Радиаторный шланг, — констатировал он, заглядывая в недра старого двигателя. — Лопнул к чертям. Элиас латал его еще в прошлом году, но, видимо, время вышло. Чонгук подошел ближе, брезгливо глядя на забрызганный липкой жидкостью мотор. Его белая рубашка уже пропиталась потом, а на туфлях осела дорожная пыль. — И что теперь? — спросил он, стараясь сохранить остатки спокойствия. — Вызовем эвакуатор? Тэхен обернулся и посмотрел на него так, будто у Чонгука внезапно выросла вторая голова. — Эвакуатор? В этой глуши? Чонгук, ты читал завещание? «Своим ходом». Один звонок в службу спасения — и машина уходит с молотка.  — И что ты предлагаешь? Ждать здесь, пока она сама заживет? — сорвался на крик Чонгук. — Я предлагаю тебе заткнуться и помочь мне, — Тэхен нырнул в багажник и вытащил тяжелый металлический ящик с инструментами, который звенел при каждом шаге. — Помнишь, как Элиас учил нас делать временные заплатки из изоленты и куска старой камеры?  Чонгук на мгновение замер. Воспоминание ударило под дых: им по шестнадцать, они в этом же гараже, все в мазуте, смеются над какой-то глупой шуткой, а Элиас ворчит, что они никогда не научатся отличать гаечный ключ от разводного. — Это было десять лет назад, Тэхен, — тихо сказал он. — Руки помнят, Чон. Если, конечно, ты не окончательно превратился в офисную мебель. Следующий час превратился в медленную пытку. Чонгук, проклиная всё на свете, снял пиджак и закатал рукава рубашки. Ему пришлось держать тяжелый фонарь и подавать ключи, пока Тэхен, лежа грудью на горячем крыле машины, ковырялся в раскаленных деталях. Они были так близко, что Чонгук видел капли пота, стекающие по шее Тэхена, и слышал его тяжелое, сосредоточенное дыхание. В какой-то момент рука Тэхена соскользнула, и он сильно ударился локтем об острый край. — Твою мать! — прошипел он, зажмурившись от боли. Чонгук инстинктивно схватил его за запястье. — Дай посмотрю. Тэхен дернулся, пытаясь высвободиться, но Чонгук держал крепко. Пять лет они не касались друг друга. Это короткое прикосновение подействовало как электрический разряд. Кожа к коже, старая татуировка «JK&V» прямо под пальцами Чонгука… Тэхен замер, глядя на него снизу вверх. — Отпусти, — выдохнул он, и в его глазах на мгновение мелькнула такая неприкрытая боль, что Чонгуку захотелось извиниться за всё сразу. — Просто… будь осторожнее, — Чонгук разжал пальцы. — Я привык справляться сам, — Тэхен отвернулся и снова полез под капот. — Нам нужно дотянуть до ближайшего городка. Там должна быть свалка или магазин запчастей. Элиас оставил в бардачке список «проверенных мест» по всему маршруту. Старик всё продумал. Когда они наконец закончили, руки обоих были в черном мазуте и копоти. Чонгук посмотрел на свои ладони и горько усмехнулся. — Мой портной убьет меня за эту рубашку. — Зато ты выглядишь как человек, а не как манекен, — бросил Тэхен, вытирая руки об ветошь. — Садись. Попробуем завестись. Двигатель чихнул, выбросил облако сизого дыма, но всё-таки схватился и заурчал. Тише, чем раньше, но уверенно. Они ехали еще три часа, пока небо не начало темнеть. Магнитола снова ожила сама собой. На этот раз кассета выдала какую-то заунывную кантри-балладу о дальнобойщике, который потерял свою любовь на дорогах Техаса. — Слушай, — вдруг произнес Тэхен, не отрывая взгляда от дороги. — Про тот звонок… в Рождество. Чонгук напрягся, вцепившись в руль. — Я не знал, что он умирает, Тэхен. Честное слово. Я думал, ты снова звонишь, чтобы… чтобы наговорить гадостей. Или попросить вернуться. Я не был готов. — Я звонил, чтобы сказать, что он скучал по тебе, — Тэхен повернул голову, и в свете приборной панели его лицо казалось высеченным из камня. — Он всегда тебя прощал. Даже когда ты не писал. Даже когда не приехал на его семидесятилетие. А я — нет. Я не такой святой, как он, Чонгук. Чонгук сглотнул вставший в горле ком. — Я знаю. Впереди показались огни маленького городка где-то на границе штатов. Очередной мотель, очередная ночь в одной комнате. Дорога продолжалась, и с каждой милей «Барракуда» становилась всё чище внутри — потому что вся та грязь, что они копили годами, начала выходить наружу. — Смотри, — Тэхен указал на вывеску «Joe’s Parts & Beer». — Кажется, старик Элиас пометил это место на карте. Заедем. Нам нужно купить нормальный шланг… и, кажется, мне нужно выпить. Очень много выпить. «Joe’s Parts & Beer» оказалось именно таким местом, где время замирает где-то в середине семидесятых. Двухэтажное здание из почерневшего кирпича: на первом этаже — заваленный хламом магазин запчастей, на втором — бар, из окон которого доносился глухой гул гитарных риффов. Чонгук заглушил мотор, и «Барракуда», в последний раз чихнув паром, затихла.  — Выглядишь как побитая собака, Чонгук-и, — Тэхен усмехнулся, глядя на его перепачканную мазутом рубашку. — Пошли. Сначала дело, потом — анестезия. Внутри пахло старой резиной и WD-40. За стойкой сидел старик, настолько заросший седой бородой, что казалось, он сам — часть интерьера. Увидев парней, он даже не поднял головы от газеты. — Нам нужен радиаторный шланг на «Барракуду» семидесятого. И антифриз, — Тэхен оперся локтями о замасленную стойку. Старик медленно поднял глаза, перевел взгляд на окно, где стояла машина, и его лицо вдруг преобразилось. — Это машина Элиаса? — голос был хриплым, как наждак. — Я узнаю этот капот из тысячи. Старый лис всё-таки довел её до ума? — Он оставил её нам, — коротко ответил Тэхен. — Мы везем её в Калифорнию. Старик долго молчал, а потом молча встал и ушел вглубь склада. Через пять минут он вернулся с новеньким шлангом и двумя банками холодного пива. — За счет заведения. Элиас дважды вытаскивал меня из долговой ямы. Удачи на дорогах, пацаны. Она капризная девка, эта машина, но если полюбите её — она довезет вас хоть до края света. Они меняли шланг прямо на парковке под тусклым светом единственного фонаря. На этот раз работали слаженно, почти не разговаривая. Чонгук подавал инструменты, Тэхен затягивал хомуты. В какой-то момент их руки столкнулись — пальцы Чонгука, испачканные в черной смазке, накрыли ладонь Тэхена. Тот не отпрянул. Секунда затянулась, превращаясь в вечность, пока где-то в лесу не ухнула сова, разрушив морок. — Всё, — выдохнул Тэхен, вытирая лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже темный след. — Заливай антифриз и пойдем наверх. Мне нужно что-то покрепче, чем это пиво. Бар на втором этаже был забит местными работягами. В углу хрипел старый джукбокс. Чонгук чувствовал себя здесь лишним в своих дорогих брюках, но когда они сели у стойки и Тэхен заказал два двойных виски, напряжение начало медленно отпускать. — Почему ты так и не завел свою мастерскую? — вдруг спросил Чонгук, глядя, как янтарная жидкость плещется в стакане. — Ты ведь был талантливее Элиаса. Он сам это говорил. Тэхен горько усмехнулся и залпом осушил половину стакана. — Чтобы завести мастерскую, Чонгук, нужно хотеть чего-то в будущем. А я застрял в прошлом. В том дне, когда ты уехал. Я думал, если я останусь там, в гараже, с Элиасом, с этими машинами… то всё как будто бы еще может вернуться. Глупо, да? — Я не хотел, чтобы так вышло, Тэ, — Чонгук впервые за поездку назвал его старым сокращенным именем. — Я просто… я задыхался там. Мне казалось, если я не уеду, я просто исчезну. Стану еще одним призраком на этой свалке. — Ты и стал призраком, — Тэхен повернулся к нему, его глаза опасно блестели в полумраке бара. — Только для нас. Ты присылал деньги, но тебя не было рядом. Знаешь, как это — видеть твое лицо на обложках бизнес-журналов, пока я держу Элиаса за руку в палате? Ты казался таким далеким, будто ты с другой планеты. — Тэхен… — Чонгук потянулся к нему, но Тэхен резко отодвинул стакан и встал. — Пошли. Я снял комнату в мотеле через дорогу. Нам завтра рано вставать. И, Чонгук… не называй меня так. Больше нет никакого «Тэ». Есть только я, ты и эта чертова машина, которую мы должны доставить. Они вышли в липкую ночную тишину. Дождь перестал, но с деревьев всё еще падали тяжелые капли. Номер в этом мотеле был еще хуже предыдущего — одна широкая кровать, проваленная посередине, и запах дешевого табака. — Я лягу на полу, — быстро сказал Чонгук, бросая свою сумку в угол. — Перестань, — Тэхен устало опустился на край кровати и начал стягивать футболку. — Мы взрослые люди. И мы оба смертельно устали. Просто ложись и спи. Я не собираюсь тебе мстить во сне. Чонгук лег на самый край, чувствуя спиной холод воздуха. Тэхен лежал на другом боку, лицом к окну. Между ними было всего несколько дюймов пространства, но оно казалось пропастью глубиной в Гранд-Каньон. Прошло около часа. Чонгук уже начал проваливаться в тяжелый, тревожный сон, когда услышал тихий, сдавленный звук. Тэхен плакал. Беззвучно, только плечи мелко дрожали под тонкой простыней.  В этот момент вся гордость Чонгука, весь его лоск и напускное безразличие рассыпались в прах. Он медленно пододвинулся ближе и положил руку на плечо Тэхена. Тот замер, перестал дышать на мгновение, а потом вдруг резко развернулся и уткнулся лбом в плечо Чонгука, судорожно вцепившись пальцами в его рубашку. — Он умер у меня на руках, Гук-и, — прошептал Тэхен, и это старое имя прозвучало как мольба. — Он звал тебя. В самый последний момент он звал тебя. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как его собственные слезы жгут веки. Он прижал Тэхена к себе, вдыхая запах мазута, виски и той самой невыносимой боли, которую они оба везли через всю страну в багажнике старой «Барракуды». — Прости меня, — шептал Чонгук в макушку Тэхена. — Пожалуйста, прости меня. В ту ночь они так и уснули — сплетенные руками, посреди забытого богом штата, пока за окном «Барракуда» остывала под светом луны, готовая завтра снова нести их в неизвестность. Утро ворвалось в номер ослепительно белым светом, который безжалостно обнажил всю нищету дешевого мотеля: пятна на потолке, пыль на тумбочках и измятые простыни.  Чонгук проснулся первым. Его рука всё еще лежала на плече Тэхена, но как только осознание ночного срыва накрыло его, он отпрянул, словно обжегся. Сердце забилось в рваном, стыдном ритме. Вчерашняя слабость, эти слезы и объятия теперь казались чем-то грязным, неуместным, почти предательским по отношению к той ледяной стене, которую он строил пять лет. Тэхен зашевелился через минуту. Он не открывал глаз, но Чонгук видел, как напряглись его челюсти. Когда Тэхен наконец сел на кровати, его лицо было абсолютно серым и непроницаемым, как застывший бетон. — Кофе на заправке через дорогу, — голос Тэхена звучал сухо, без малейшего намека на вчерашнюю дрожь. — Выезжаем через десять минут. Он встал и, не глядя на Чонгука, скрылся в ванной. Щелчок замка прозвучал как выстрел, окончательно отсекающий их друг от друга. Никто не сказал «доброе утро». Никто не спросил «как ты?». Они двигались по комнате как два призрака, старательно избегая даже случайных столкновений плечами. Чонгук тщательно застегивал пуговицы своей все еще измятой, но теперь безнадежно испачканной рубашки, чувствуя, как внутри него снова растет привычный холод. Вчерашнее «прости» казалось галлюцинацией, вызванной усталостью и запахом старой «Барракуды». Когда они вышли к машине, воздух был влажным и тяжелым. Тэхен молча швырнул рюкзак на заднее сиденье и сел на свое место, сразу же отвернувшись к окну. Чонгук завел мотор. Грохот двигателя заполнил тишину, которая стала еще более оглушительной, чем вчера. Теперь это была не просто тишина — это была активная, агрессивная попытка стереть последние несколько часов из памяти. Они ехали по Огайо уже три часа, не проронив ни слова. Пейзаж за окном превратился в бесконечную серую ленту. Тэхен не доставал кассеты. Он даже не шевелился, застыв в одной позе скрещенных на груди рук. Его татуировка «JK&V» была скрыта рукавом куртки, которую он натянул, несмотря на начинающуюся жару. — Там впереди развязка, — наконец произнес Чонгук, и его собственный голос показался ему чужим. — Нам нужно уйти на 70-е шоссе? — Смотри в карту, — коротко отрезал Тэхен, не поворачивая головы. — Ты же у нас гений планирования. Эта резкость была привычной, но после ночной близости она жалила сильнее. Чонгук крепче сжал руль. Он чувствовал, как бездна между ними, которая на мгновение схлопнулась в том тесном номере, теперь разверзлась с новой силой, став еще глубже и темнее.  На заправке, где они остановились залить бак, Чонгук попытался купить Тэхену его любимый шоколадный батончик — просто по старой памяти. Но когда он протянул его, Тэхен даже не коснулся обертки. — Убери это, Чонгук. Я не голоден. И не надо делать вид, что ты что-то обо мне помнишь. — Я просто хотел… — начал Чонгук, но осекся под ледяным взглядом Тэхена. — Ты хотел почувствовать себя лучше? — Тэхен подошел вплотную, и в его глазах не было ничего, кроме глухой ярости и стыда за свою вчерашнюю слабость. — Забудь про вчерашнее. Ты просто оказался рядом, когда мне было хреново. Это мог быть кто угодно. Хоть этот заправщик. Не воображай, что это что-то изменило. Чонгук медленно сжал батончик в кулаке, чувствуя, как тает шоколад под оберткой. — Я понял.  Они вернулись в машину. «Барракуда» неслась вперед, разрезая пространство, но внутри салона время как будто замерло. Кассета Элиаса лежала на приборной панели, но никто не решался её тронуть. Музыка старика теперь казалась издевкой — он-то думал, что дорога их исцелит, но она лишь глубже вбивала клин в их расколотые жизни. Дорога в Огайо была плоской, скучной и бесконечной. Как и их попытки сделать вид, что они всё еще чужие люди, случайно запертые в одной железной коробке. Но чем сильнее они старались игнорировать друг друга, тем явственнее в воздухе витал запах того самого момента, когда Тэхен уткнулся в плечо Чонгука, и мир на мгновение перестал быть враждебным.  Именно это воспоминание жгло их обоих изнутри, заставляя ненавидеть друг друга еще сильнее. Километры Индианы проплывали за окном однообразным полотном из кукурузных полей и рекламных щитов, призывающих покаяться или купить самый дешевый фейерверк в штате. В салоне «Барракуды» стояла такая плотная тишина, что казалось, её можно потрогать пальцами.  Тэхен демонстративно надел наушники, хотя они даже не были ни к чему подключены. Он просто хотел выстроить еще одну стену, помимо той, что уже выросла между ними с рассветом. Его поза была напряженной, колено нервно дергалось в такт какой-то внутренней, беззвучной музыке. Чонгук до боли сжимал руль. Его бесила эта ситуация. Бесило, что его рубашка теперь пахнет не только мазутом, но и слезами Тэхена. Бесило, что он чувствует себя виноватым за то, что просто позволил другому человеку не сломаться окончательно в три часа ночи. — Перестань так делать, — внезапно сорвался Чонгук, когда они проезжали очередной указатель на Сент-Луис. Тэхен медленно стянул наушники, приподняв бровь. Его взгляд был пустым и холодным, как лед в стакане виски. — Делать что? Дышать? Тебе и это мешает, «директор года»? — Делать вид, что я — пустое место. Мы в этой чертовой ловушке на колесах уже вторые сутки. Если ты собираешься и дальше вести себя как обиженный подросток, может, мне просто высадить тебя на ближайшем съезде? Тэхен коротко, зло рассмеялся. — Обиженный подросток? Это говорит человек, который пять лет притворялся мертвым, а теперь вдруг решил поиграть в «заботливого старшего братика»? Чонгук, ты вчера просто выполнял протокол. Ты увидел проблему — ты её локализовал. Не надо приписывать этому глубину, которой в тебе давно нет. — Ты сам в это веришь? — Чонгук мельком взглянул на него, и в этом взгляде на долю секунды промелькнуло отчаяние. — Ты вчера вцепился в меня так, будто я — единственный живой человек на этой планете. И ты сам это знаешь. Лицо Тэхена на мгновение дрогнуло, но он быстро вернул маску безразличия. — Вчера я был пьян и раздавлен. А сегодня я просто хочу, чтобы ты вел машину. Смотри на дорогу, Чон. Это единственное, что у тебя получается хорошо — уезжать. Они снова погрузились в молчание, еще более ядовитое, чем прежде.  К полудню жара стала невыносимой. Кондиционер в «Барракуде» давно не работал, и они ехали с открытыми окнами. Горячий ветер трепал волосы, забивая легкие пылью и запахом разогретого асфальта.  На горизонте показались очертания моста через Миссисипи. Великая река разделяла страну на восток и запад, и для них она была символом экватора их пути.  Чонгук вспомнил про конверт в бардачке. — Мы подъезжаем к реке, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Старик просил открыть это, когда пересечем Миссисипи. Тэхен нехотя потянулся к бардачку. Его пальцы коснулись плотной бумаги конверта. Он долго вертел его в руках, прежде чем надорвать край. Внутри не было длинных писем. Только старая, потертая фотография и еще одна кассета, на которой дрожащей рукой Элиаса было написано одно слово: «ПРАВДА». На фото были они трое: Элиас, Чонгук и Тэхен. Это было лето перед отъездом Чонгука. Они стояли на фоне этой самой «Барракуды», еще разобранной, покрытой грунтовкой. Элиас обнимал их за плечи, а они… они смеялись, глядя друг на друга с такой искренней привязанностью, что Чонгуку стало физически больно на это смотреть. Тэхен быстро перевернул фото. На обратной стороне было написано: «Вы оба лжецы. Один лжет, что не скучает. Другой лжет, что не нуждается. Если доехали досюда и всё еще живы — слушайте кассету. Но только если готовы признать, что машина — не единственное, что требует ремонта». Тэхен со свистом выдохнул и отбросил фото на приборную панель. — Старик совсем из ума выжил под конец, — прошипел он, но Чонгук заметил, как дрожат его пальцы, сжимающие край сиденья. — Вставляй кассету, Тэ, — негромко произнес Чонгук. — Нет. — Вставляй. Мы обещали ему. Это его последняя воля. Тэхен со злостью впихнул кассету в деку. Раздался характерный щелчок, и вместо музыки они услышали тяжелое, прерывистое дыхание Элиаса. Запись была сделана явно в больнице — на фоне слышался писк медицинских приборов. «Чонгук… Тэхен…» — голос старика был слабым, но отчетливым. — «Я знаю, что вы сейчас ненавидите друг друга. Или думаете, что ненавидите. Но я должен сказать вам то, что не успел в гараже. Чонгук, ты уехал не потому, что хотел денег. Ты уехал, потому что думал, что так спасешь Тэхена от нищеты. Ты ведь переводил мне те деньги на его обучение, так? А ты, Тэхен… ты не звонил ему не из гордости. Ты просто боялся, что если он вернется, он увидит, как сильно ты в нем нуждаешься, и снова уйдет, забрав твое сердце с собой». В салоне стало так тихо, что звук шин по стыкам моста казался громом.  — Что он несет? — прошептал Тэхен, глядя на проплывающую внизу мутную воду Миссисипи. — Какие деньги на обучение? Чонгук, о чем он говорит? Чонгук не ответил. Он смотрел только вперед, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. Бездна между ними никуда не делась, но теперь в ней внезапно вспыхнул свет, обнажая всё то, что они так тщательно пытались похоронить под слоями лжи и дорогого парфюма. — Припаркуйся, — приказал Тэхен. — Чонгук, немедленно припаркуйся на той стороне! Но Чонгук только прибавил газу. Он не был готов к этому разговору. Не здесь. Не сейчас. Не когда всё его «идеальное» существование начало трещать по швам под хриплый голос умирающего механика. Колеса «Барракуды» с тяжелым ритмичным стуком пролетели последние стыки моста, и машина ворвалась в Миссури. Чонгук не сбавлял скорость. Стрелка спидометра дрожала на отметке в девяносто миль, двигатель взревел, протестуя против такой нагрузки, но Чонгуку нужно было это физическое ощущение скорости, чтобы заглушить голос Элиаса в колонках. — Останови. Машину. — Голос Тэхена был тихим, но в нем звенела такая сталь, которой Чонгук не слышал годами. — Чонгук, я не шучу. Тормози на обочине. Чонгук проигнорировал его, крепче вцепившись в обтянутый кожей руль. Перед глазами всё плыло. «Ты переводил те деньги на его обучение, так?» Слова старика крутились в голове, как заевшая пластинка. Он не хотел, чтобы Тэхен об этом знал. Никогда. Это должно было остаться его тайным искуплением, его способом не чувствовать себя полным подонком, бросившим единственного близкого человека ради карьеры в Нью-Йорке. — Значит, это был ты? — Тэхен сорвал наушники и резко повернулся к нему. — Те «анонимные гранты», которые приходили в колледж? Те чеки на лечение зубов Элиаса, которые он называл «государственной субсидией»? Это всё был ты, Чонгук? — Дорога впереди пустая, нам нужно нагнать время, — сквозь зубы бросил Чонгук, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. — К черту время! — Тэхен внезапно потянулся к ключу зажигания. — Эй! Ты что творишь?! — Чонгук ударил его по руке, машина вильнула, шины взвизгнули по гравию на краю дороги. Чонгуку пришлось ударить по тормозам. «Барракуда» юзом проскочила несколько метров и замерла, подняв облако рыжей пыли. Тишина, наступившая после этого, была физически болезненной. Слышно было только, как остывает раскаленный металл и как тяжело, с присвистом, дышит Тэхен. Тэхен первым выскочил из машины, едва не вырвав ручку двери. Он отошел на несколько шагов, зарываясь пальцами в свои растрепанные волосы, а потом резко развернулся. — Ты пытался купить мою жизнь? — выкрикнул он. — Ты уехал, бросил нас разгребать всё это дерьмо в одиночку, а сам просто выписывал чеки? Ты думал, что можно откупиться от того, что ты сделал? Чонгук медленно вышел из машины. Он чувствовал себя голым под этим палящим солнцем Миссури. Его лоск, его дорогая одежда, его статус — всё это здесь, на пыльной обочине, не стоило и цента. — Я не откупался, Тэхен, — Чонгук старался говорить спокойно, но голос дрожал. — Я хотел, чтобы у тебя был шанс. Элиас едва сводил концы с концами. Мастерская приносила гроши. Если бы не эти деньги, ты бы сейчас не инженером был, а гайки крутил за еду до конца жизни! — И что в этом плохого?! — Тэхен шагнул к нему, его лицо исказилось от ярости. — Мы были счастливы в том гараже! Пока ты не решил, что ты слишком хорош для этого города. Ты забрал у меня право самому выбирать свою судьбу. Ты сделал меня своим должником, даже не спросив! Ты хоть понимаешь, как это унизительно? Знать, что каждое мое достижение оплачено твоим чувством вины? — А ты хоть понимаешь, как мне было там одному? — сорвался Чонгук. — Я работал по двадцать часов в сутки, чтобы у вас была крыша над головой! Я не покупал себе шмотки, я не ходил в рестораны, я отправлял каждый цент старику, чтобы вы ни в чем не нуждались! — Мы нуждались в ТЕБЕ, мудак! — Тэхен толкнул его в грудь. — Элиасу не нужны были новые станки, ему нужен был ты на заднем дворе с бутылкой пива по субботам. А мне… — он осекся, его голос надломился. — А мне нужно было знать, что человек, которому я доверял больше всего на свете, не считает меня обузой, от которой можно отделаться банковским переводом. Они стояли друг напротив друга, разделенные не только капотом старой машины, но и годами взаимных обид, которые теперь, после вскрытой правды, стали еще тяжелее. Бездна между ними не исчезла — она заполнилась едким дымом разрушенных иллюзий.  Тэхен горько усмехнулся, вытирая лицо рукавом. — Старик думал, что эта поездка нас помирит. Он всегда был неисправимым романтиком. Но он ошибся. Теперь я ненавижу тебя еще сильнее. Потому что теперь я знаю, что даже моя свобода принадлежала тебе. Тэхен вернулся в машину и с силой захлопнул дверь. Чонгук остался стоять в пыли, глядя на пустую дорогу. Солнце нещадно палило, а в голове всё еще звучал хриплый писк больничного монитора с кассеты.  Правда не освободила их. Она просто сожгла последние мосты, которые они, возможно, подсознательно хотели сохранить. Чонгук сел за руль. Он не смотрел на Тэхена. Тот сжался в комок на пассажирском сиденье, глядя в окно на бесконечные поля. Они продолжили путь в штате Миссури, но теперь «Барракуда» везла не двух старых друзей, а двух должников, которые никогда не смогут расплатиться друг с другом. Канзас встретил их бесконечным, плоским горизонтом и невыносимым, сухим ветром, который пробирался в салон «Барракуды», обжигая кожу. После скандала на обочине в Миссури они не разговаривали пять часов. Пять часов тяжелого, свинцового молчания, которое прерывалось только щелчками переключателя передач и тяжелыми вздохами старого мотора. Тэхен сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Его злило всё: то, как уверенно Чонгук держит руль, то, как он методично проверяет зеркала, и особенно то, что Чонгук молчит. Тэхену хотелось, чтобы тот оправдывался, молил о прощении или хотя бы снова начал кричать. Но Чонгук просто вел машину, превратившись в бездушный автомат. — Сколько? — внезапно спросил Тэхен, не поворачивая головы. Его голос был хриплым от долгого молчания. Чонгук слегка нахмурился, не отрывая взгляда от дороги. — О чем ты? — Сколько ты потратил? — Тэхен наконец повернулся к нему. В его глазах не было ярости, только холодная, расчетливая решимость. — Я хочу знать точную сумму. Колледж, счета Элиаса, налоги на гараж. Весь этот «благотворительный фонд имени Чон Чонгука». Назови цифру. Чонгук крепче сжал руль. Его костяшки пальцев снова побелели. — Это не важно, Тэхен. Это были мои деньги, и я распорядился ими так, как считал нужным. Забудь об этом. — Нет, не забуду! — Тэхен почти выплюнул эти слова. — Ты думал, что купил себе прощение? Что если ты оплатишь мои счета, то я забуду, как ты вырвал мне сердце пять лет назад? Я верну тебе всё. До последнего цента. Мне плевать, сколько лет мне придется на это пахать. Я не буду твоим должником. Чонгук резко сбросил газ и перестроился в правый ряд, снижая скорость до минимума. — Ты ничего мне не должен, Тэхен. Ты не понимаешь… я делал это не для того, чтобы ты возвращал. Я делал это, потому что… потому что это всё, что я мог сделать, находясь на другом конце страны. — Ты мог просто приехать! — Тэхен сорвался на крик. — Одного твоего звонка было бы достаточно! Одного «я скучаю, Тэ». Но ты выбрал чеки. Ты выбрал быть богом, вместо человека, который решает проблемы, но не участвует в жизни.  Они остановились у заправки посреди кукурузного поля. Неон на вывеске надсадно гудел, мигая через раз. Чонгук заглушил мотор и на мгновение уронил голову на руль. — Я боялся, — тихо произнес он, и это признание прозвучало в тишине Канзаса как гром. — Я боялся, что если я позвоню, я услышу в твоем голосе ненависть. Или, что еще хуже — безразличие. Я думал, что если я просто дам вам денег, я хотя бы буду знать, что вы в безопасности. Что я… что я хоть на что-то годен для вас. Тэхен смотрел на него, и на мгновение его маска безразличия дрогнула. Он увидел не успешного бизнесмена в дорогой рубашке, а того самого напуганного мальчишку из гаража, который всегда пытался всё починить, даже если поломка была внутри людей, а не машин. Но боль была слишком глубокой. Слишком старой. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Чонгук? — Тэхен горько усмехнулся, открывая дверь машины. — Ты думаешь, что всё в этом мире можно починить с помощью запчастей или денег. Но человеческое доверие — это не радиаторный шланг. Его нельзя просто заменить на новый. Он вышел из машины и пошел в сторону небольшого магазинчика при заправке, оставляя Чонгука один на один с гудящим неоном и запахом раскаленного асфальта.  Чонгук посмотрел на свои руки. Чистые, ухоженные руки человека, который привык подписывать контракты, а не пачкаться в масле. Он понял, что Тэхен прав. Он действительно пытался «отремонтировать» их отношения, как старую машину, забыв, что у людей есть память, которая не стирается после замены масла. Когда Тэхен вернулся, он нес две бутылки воды и пачку сигарет. Он бросил одну бутылку на колени Чонгуку и молча сел обратно. — Мы едем дальше, — сказал Тэхен, глядя прямо перед собой. — Но не думай, что этот разговор что-то изменил. Мы доставим машину в Калифорнию, потому что так хотел Элиас. А потом… потом я пришлю тебе график платежей. И мы больше никогда не увидимся. Чонгук ничего не ответил. Он завел «Барракуду», и они снова выехали на трассу, направляясь в сторону Колорадо. Ночь медленно накрывала прерии, и в свете фар дорога казалась бесконечной черной дырой, поглощающей их остатки надежды на прощение. Граница Канзаса встретила их резким похолоданием и темными силуэтами Скалистых гор, которые вырастали на горизонте, словно надгробные плиты их общему прошлому. Равнинная монотонность Канзаса сменилась извилистыми дорогами, и «Барракуда», привыкшая к прямым трассам, начала тяжело дышать на подъемах. Старый карбюратор не справлялся с разреженным горным воздухом, и машина шла рывками, словно само нутро автомобиля протестовало против этого пути. Тэхен сидел, уткнувшись в потрепанный блокнот, который он нашел в кармане сиденья. Он что-то сосредоточенно записывал, щелкая дешевой шариковой ручкой. Чонгук краем глаза заметил колонки цифр. — Что ты делаешь? — спросил Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Считаю, — коротко бросил Тэхен, не отрываясь от записей. — Примерная стоимость обучения в колледже за четыре года. Проценты по инфляции. Плюс счета Элиаса. Я найду способ достать эти деньги, Чонгук. Продам мастерскую, возьму кредит, мне плевать. Но я не оставлю себе ни цента из твоей «милостыни». Чонгук почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Каждое слово Тэхена было как пощечина. Он хотел защитить, а в итоге превратился в кредитора, которого ненавидят больше, чем самого злейшего врага. — Ты ведешь себя как безумец, — прошептал Чонгук. — Эти деньги… они ничего не значили для меня. Это была просто цифра в банковском приложении.   — Вот именно! — Тэхен резко захлопнул блокнот. — Для тебя это была цифра. А для меня это была жизнь, которую я считал своей заслугой! Я гордился тем, что выкарабкался сам. Я думал, что Элиас гордится мной. А оказалось, что я просто жил в твоем аквариуме, Чонгук. Ты кормил рыбку и смотрел, как она плавает, чувствуя себя чертовым благодетелем.  Машина внезапно чихнула, из-под капота вырвалось облако сизого дыма. Двигатель заглох прямо на крутом подъеме. Чонгук выругался, выжимая сцепление и пытаясь удержать тяжелую махину тормозами. «Барракуда» замерла на узкой обочине, опасно накренившись над обрывом. — Приехали, — Тэхен со злостью ударил ладонью по приборной панели. — Эта идеальная машина сдохла, как и всё остальное. Они вышли на морозный ночной воздух. Ветер здесь был колючим, пропитанным запахом хвои и сырого камня. Чонгук открыл капот. От двигателя шел жар, но звук остывающего металла был предсмертным хрипом. — Перегрев. Воздушная пробка, — констатировал Чонгук, вытирая руки ветошью. Его пальцы дрожали от холода и ярости. — Нам нужно подождать, пока остынет. Тэхен отошел к краю дороги, глядя вниз, на огни далекого городка в долине. Он обхватил себя руками — на нем была только легкая куртка, явно не рассчитанная на горную ночь. Чонгук молча достал из багажника свое дорогое пальто и протянул его Тэхену. Тэхен даже не повернулся. — Оставь себе. Мне не нужны твои вещи. — Тэхен, здесь минус пять. Не будь идиотом. — Я лучше превращусь в ледяную статую, чем надену что-то, купленное на твои «цифры в приложении», — Тэхен обернулся, и в свете луны его лицо выглядело мертвенно-бледным. — Почему ты просто не оставил нас в покое? Почему тебе всегда нужно было быть самым умным, самым успешным, самым… нужным? Ты не любил меня, Чонгук. Ты любил то, как ты выглядишь на моем фоне.  Чонгук бросил пальто на землю. Оно упало в дорожную пыль — дорогая вещь, ставшая мусором за секунду. — Ты правда так думаешь? — его голос сорвался. — Ты думаешь, я уехал, чтобы хвастаться перед тобой? Я уехал, потому что в этом городе я задыхался! Я видел, как Элиас умирает за станком, и знал, что через десять лет я буду таким же. Я хотел другого для нас обоих! — «Для нас»? — Тэхен шагнул к нему, его дыхание вырывалось паром. — Нет никакого «нас», Чонгук. Ты уехал один. Ты строил свою империю один. И в этой машине мы тоже едем по отдельности. Между нами не сиденье, а чертова Великая Китайская стена.  Они стояли в метре друг от друга, два человека, которые знали друг друга с детства, но теперь не могли найти ни одного общего слова, которое не причиняло бы боли. Холод пробирался под кожу, но внутренняя пустота была гораздо холоднее.  Чонгук посмотрел на «Барракуду». Она стояла темной, безжизненной глыбой металла. В этот момент он понял, что даже если они починят мотор, они никогда не починят то, что разбилось между ними сегодня. — Знаешь, — тихо сказал Чонгук, глядя на брошенное в пыль пальто. — Элиас был прав. Мы оба лжецы. Но самая большая ложь в том, что мы вообще куда-то едем. Мы просто кружим на месте пять лет, пытаясь доказать друг другу, кто из нас более несчастен. Тэхен ничего не ответил. Он просто стоял, дрожа от холода, и смотрел на звезды, которые в горах Канзаса казались такими же близкими и такими же недосягаемыми, как их утраченная близость. Ночь в горах была беспощадной. Ветер свистел в расщелинах, вырывая тепло из-под одежды, а «Барракуда» стояла мертвым грузом, остывая с металлическим лязгом.   Чонгук, отбросив прочь гордость и чистоту своей дорогой одежды, расстелил на грязном асфальте ветошь и буквально залез под капот. Ему нужно было это физическое действие — боль в суставах от холода, запах горелого масла, раздирающая кожу гарь. Это было понятнее и проще, чем тот яд, которым они плевали друг в друга последние полчаса. Тэхен стоял в нескольких метрах, прислонившись к дорожному ограждению. Его била мелкая дрожь, но он упрямо игнорировал брошенное в пыль пальто Чонгука. В его руках всё еще был зажат блокнот с расчетами — его единственное оружие против человека, который, как оказалось, «купил» его будущее. — Термостат заклинило, — хрипло произнес Чонгук из-под капота. Его руки были по локоть в черной мазуте. — Придется выкинуть его и ехать на большом круге. Двигатель будет холодным, но мы хотя бы спустимся с перевала. — Делай что хочешь, — отозвался Тэхен. Его голос казался надтреснутым. — Ты же у нас эксперт по «временным мерам». Отрежешь лишнее, выбросишь сломанное — и вперед, к новой цели. Чонгук резко выпрямился. Его лицо было испачкано маслом, волосы слиплись от пота и копоти. — Хватит, Тэхен. Просто… замолчи хоть на минуту. Дай мне довезти эту чертову груду железа до места. Через сорок минут, когда пальцы Чонгука окончательно онемели, мотор нехотя, со стоном, завелся. Они молча сели в машину. Холод в салоне был таким ощутимым, что дыхание мгновенно превращалось в густой пар. Чонгук включил печку на максимум, но она лишь слабо гнала ледяной воздух. Он видел, как Тэхен сжался в комок, спрятав ладони под мышки, как побелели его губы. Бездна между ними была огромной, но холод был здесь и сейчас. Чонгук дотянулся до заднего сиденья, схватил старый шерстяной плед Элиаса — пахнущий табаком, старой кожей и домом — и, не глядя на Тэхена, набросил его ему на плечи. Тэхен дернулся, хотел сбросить его, но Чонгук внезапно перехватил его руку. Его ладонь, грязная, пахнущая бензином и гарью, крепко сжала тонкое запястье Тэхена. — Не смей, — тихо сказал Чонгук. — Можешь ненавидеть меня, можешь считать мои деньги, но не смей доводить себя до обморока из-за своего упрямства. Элиас доверил мне машину, а не твой труп. Тэхен замер. Несколько секунд они смотрели друг на друга в тусклом свете приборной панели. В глазах Тэхена стояли слезы — от холода, от злости или от того, что рука Чонгука была единственным теплым предметом в этой ледяной пустыне. Тэхен не убрал руку. Но и не обхватил пальцы Чонгука в ответ. Он просто позволил этому контакту случиться, словно это была медицинская процедура, а не жест близости. — Я всё верну, — прошептал Тэхен, отворачиваясь к окну. — Слышишь? До последнего цента. — Слышу, — Чонгук отпустил его руку и включил передачу. — Считай, Тэхен. Если тебе так проще дышать — считай. Они начали спуск. Дорога петляла, уводя их от заснеженных пиков к границам Юты. Пейзаж за окном менялся, становясь всё более суровым и безжизненным.  К рассвету они пересекли границу штатов. Солнце, поднимающееся над Моабом, окрасило скалы в кроваво-красный цвет. Это была инопланетная, пугающая красота. «Барракуда» катилась по пустому шоссе, единственное живое существо в этом царстве камня. Тэхен уснул, изможденный спорами и холодом, всё еще кутаясь в плед Элиаса. Чонгук смотрел на него — на беззащитный изгиб шеи, на тень от ресниц. Он понимал, что старик Элиас подстроил всё это не для того, чтобы они помирились. Он подстроил это, чтобы они наконец перестали бежать.  Но Чонгук знал: как только они доедут до Сан-Франциско, Тэхен уйдет. И никакие чеки, никакие воспоминания, никакие старые машины не смогут его удержать. Потому что иногда «правда» — это не ключ к примирению, а окончательный приговор. Чонгук потянулся к радио, поймал какую-то местную станцию, передававшую тихий джаз, и прибавил звук. Впереди была пустыня. Самая длинная и жаркая часть пути. И самая одинокая. К полудню воздух над шоссе в Юте начал дрожать, превращая горизонт в зыбкое марево. Красные скалы Моаба остались позади, уступив место бескрайним солончакам, где белизна земли слепила глаза даже через темные очки. Жара в «Барракуде» стала осязаемой — она давила на грудь, забивала легкие запахом раскаленного винила и бензина. Тэхен проснулся от того, что плед Элиаса стал невыносимо тяжелым и колючим. Он резко сбросил его, словно тот был пропитан ядом, и на мгновение дезориентировано огляделся.  Чонгук всё так же сидел за рулем. Его белая рубашка, когда-то безупречная, теперь была покрыта пятнами мазута, рукава закатаны, а на скуле виднелся темный мазок от грязных пальцев. Он выглядел изможденным, но его взгляд, прикованный к дороге, был пугающе сосредоточенным. Тэхен потянулся за своим блокнотом, который упал на коврик, и снова щелкнул ручкой. — Перестань, — не оборачиваясь, произнес Чонгук. Его голос был сухим, как эта пустыня. — Что «перестань»? — Тэхен начал выводить цифру «5» в графе «проценты». — Считать. Ты ведешь себя так, будто я — банк, который пришел забирать твой дом. Мы посреди Юты, Тэ. Здесь нет банков. Здесь только мы и эта разваливающаяся машина. — Нет, Чонгук. Здесь только ты и твой должник, — Тэхен наконец посмотрел на него. В его глазах отражалось палящее солнце. — Ты купил мне образование. Ты купил лекарства Элиасу. Ты купил это спокойствие, в котором я жил пять лет, думая, что я справляюсь сам. Каждая моя чашка кофе, каждая книга, которую я прочитал в университете — всё это пахнет твоими деньгами. Я хочу снова чувствовать запах своей собственной жизни. Понимаешь? Чонгук резко ударил по тормозам. «Барракуду» занесло на пустой дороге, она замерла, подняв облако белой соляной пыли. — Твоя жизнь никогда не переставала быть твоей! — Чонгук развернулся к нему, его глаза горели яростью и болью. — Ты думаешь, мне было легко? Думаешь, я сидел в своем офисе в Нью-Йорке и упивался властью над вами? Я ненавидел каждый доллар, который зарабатывал, потому что он напоминал мне о том, что я не с вами! Я отправлял эти деньги, чтобы хоть как-то оправдать свое предательство. Я не покупал тебя, Тэхен. Я пытался спасти то единственное, что имело смысл в моей жалкой жизни — тебя. — Ты спас не меня, Чонгук. Ты спас свою совесть, — отрезал Тэхен. — И цена этого спасения — моя правда. Я жил во лжи. Ты и Элиас… вы оба считали меня слабым. Ребенком, который не справится без вашей «невидимой руки».  Тэхен открыл дверь и вышел из машины. Вокруг не было ничего — только белая соль до самого горизонта и тишина, от которой звенело в ушах. Он прошел несколько шагов, чувствуя, как жар моментально высасывает влагу из тела. Чонгук вышел следом. Он не пытался подойти ближе. — Элиас не считал тебя слабым, — крикнул он вслед. — Он просто любил тебя так же сильно, как и я. И он знал, что если ты узнаешь правду, ты сделаешь именно это — ты уйдешь. Ты всегда убегал, когда становилось слишком сложно чувствовать. Тэхен остановился. Его плечи дрогнули. Он медленно обернулся, и на его лице была горькая, почти безумная улыбка. — Убегал? Это ТЫ уехал, Чонгук. Ты оставил меня на диване с обещанием, которое не собирался выполнять. А теперь ты привез меня в эту пустыню, чтобы я сказал тебе «спасибо» за чеки? — Мне не нужно твое «спасибо»! — Чонгук сорвал с себя очки и швырнул их на песок. — Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня хотя бы один раз не как на врага! Пять лет, Тэхен… пять лет я ждал момента, когда смогу снова просто сидеть рядом с тобой. И если платой за это была «Барракуда» и эта чертова поездка — я бы сделал это снова. Сто раз подряд. Они стояли посреди соляной пустыни, два маленьких силуэта на фоне ослепительной белизны. Гнев, который питал их всё это время, начал выгорать под безжалостным солнцем Юты, оставляя после себя только пепел и старую, незаживающую рану. Чонгук подошел к багажнику и достал канистру с водой. Он подошел к Тэхену и протянул ему бутылку. — Пей. Нам еще триста миль до Невады. Если ты умрешь от обезвоживания, я никогда не получу свои деньги обратно, верно? Тэхен посмотрел на бутылку, потом на Чонгука. Его взгляд на мгновение смягчился, но он тут же взял себя в руки. Он выхватил бутылку, жадно сделал несколько глотков и вернул её. — Три сотни миль, Чонгук, — сказал Тэхен, возвращаясь к машине. — И ни центом меньше.  Они снова сели в «Барракуду». Мотор завелся с трудом, протестуя против жары. Машина тронулась, оставляя на белой соли два черных следа от шин, которые быстро заносило пылью. Впереди была Невада — штат азартных игр и разбитых надежд. И где-то там, за горизонтом, их ждал финал пути, который должен был либо разрушить их окончательно, либо стать началом чего-то нового. Граница Невады встретила их не прохладой, а лишь сменой декораций: багряные скалы Юты сменились серыми, колючими кустами шалфея и бесконечной прямой лентой асфальта, уходящей в дрожащее марево. «Барракуда» теперь не ехала — она выживала. Мотор работал неровно, а в салоне стоял такой жар, что казалось, будто сама кожа сидений начинает плавиться. Они въехали в штат под вечер, когда солнце начало клониться к горизонту, превращая пустыню в золотую ловушку. Вдалеке уже зажигались первые огни Лас-Вегаса — искусственный, неоновый оазис, обещающий исцеление всем, кто готов рискнуть последним. Тэхен молчал. Его блокнот с расчетами лежал на коленях, но ручка давно замерла. Он смотрел на дорожный знак «Welcome to Nevada», и в его глазах читалась смертельная усталость.  — Нам нужно заправиться до того, как мы въедем в город, — голос Чонгука охрип. — Старик говорил, что в бардачке есть заначка на крайний случай. Посмотри. Тэхен неохотно открыл бардачок. Среди старых квитанций, пожелтевших карт и пачек жевательной резинки он нашел небольшой конверт из плотной крафтовой бумаги. На нем размашистым, подрагивающим почерком Элиаса было написано: «Для тех, кто заблудился в пустыне. Открой, когда неон ослепит глаза». Тэхен вскрыл конверт. Внутри лежала еще одна кассета — без названия, просто с нарисованным маленьким гаечным ключом — и записка. «Мальчики, если вы читаете это в Неваде, значит, машина еще на ходу, а вы всё еще не придушили друг друга. Поздравляю. Вы оба упрямы как мулы. Чонгук, ты всегда пытался починить мир чеками, забывая, что самые важные вещи держатся на честном слове и синей изоленте. Тэхен, ты всегда искал подвох там, где была просто неуклюжая попытка защитить тебя. Слушайте внимательно. Это последняя деталь в вашем двигателе». Чонгук притормозил у старой колонки на въезде в город. Он не вышел из машины. Он просто смотрел на кассету в руках Тэхена.  Тэхен вставил ленту в магнитолу. Послышалось знакомое шипение, а затем — звуки, которые заставили обоих затаить дыхание. Это не был голос Элиаса.  Это был шум дождя по жестяной крыше мастерской. Смех. Звук открывающейся бутылки колы. И голоса. Их собственные голоса — пять, нет, семь лет назад. — Слушай, Керри (так они называли машину тогда), когда-нибудь мы доберемся на тебе до океана, — звучал голос молодого, восторженного Чонгука. — Я заработаю кучу денег, Тэ. Мы наймем лучших механиков, покрасим её в иссиня-черный… — Зачем механики? — отвечал голос юного Тэхена, более мягкий и беззаботный. — Мы сами всё сделаем. Ты, я и Элиас. Деньги — это скучно. Да, Керри? Главное, чтобы радио работало и ты был рядом, чтобы толкать её, когда мы заглохнем в пустыне. Тэхен почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Этот юный Тэхен не считал долги. Он не знал, что такое «финансовая зависимость». Он просто верил в того парня, который сидел сейчас рядом с ним, испачканный маслом и разбитый усталостью. — Я всегда буду рядом, чтобы толкать её, — пообещал Чонгук на записи. — Обещаю, Тэ. Где бы мы ни были. Запись прервалась коротким, хриплым смешком Элиаса на заднем плане: «Запомните это, придурки. Это всё, что у вас было по-настоящему». В салоне «Барракуды» повисла тишина, которую не мог перебить даже шум проезжающих мимо фур. Свет заходящего солнца падал на лицо Чонгука, подчеркивая каждую морщинку усталости и мазок мазута на его щеке. Его обещание «быть рядом», данное в шутку в старом гараже, теперь звучало как обвинительный приговор — и как единственный путь к спасению. Тэхен медленно закрыл блокнот с расчетами. Цифры, проценты, долги — всё это внезапно показалось бесконечно мелким по сравнению с этим шумом дождя из прошлого. — Он знал, — прошептал Тэхен, глядя на неоновые вывески Вегаса, которые начали пульсировать в сумерках. — Старик знал, что мы всё забудем. Чонгук наконец повернул голову. Его взгляд встретился со взглядом Тэхена, и на этот раз в нем не было ни вызова, ни вины. Только бесконечная, выжигающая нутро тоска по тому дождливому дню в мастерской. Стена рушилась. Не с грохотом, а тихо, осыпаясь мелкой пылью. Но в этой тишине, наступившей после щелчка магнитолы, расстояние между ними в салоне машины казалось непреодолимым. Они слышали дыхание друг друга, чувствовали запах бензина и пота, но никто не сделал шага навстречу.  Чонгук крепче сжал руль, глядя на пустую дорогу. Его гордость, его страх показаться слабым, его вина — всё это держало его в тисках. Он хотел дотянуться до Тэхена, но боялся, что если коснется его, то окончательно развалится на части. Тэхен смотрел в окно на проплывающие мимо кактусы. Его пальцы нервно теребили край пледа Элиаса. Он больше не чувствовал ярости, только оглушительную пустоту. Правда, которую он так долго искал, оказалась не в цифрах его блокнота, а в этом старом шуме дождя. Но признать это означало простить. А простить означало признать, что он тоже виноват в их долгой разлуке. Они остановились у заправки на самом краю Вегаса. Неон уже вовсю резал темноту ядовито-розовым и синим. — Приехали, — тихо сказал Чонгук. Он не заглушил мотор. — Иди, купи воды.  Тэхен медленно вышел из машины. Он не взял свой блокнот. Он оставил его на сиденье, открытым на странице с недописанными расчетами.  Чонгук посмотрел на этот блокнот. На цифры, которые Тэхен так тщательно выводил, пытаясь измерить свою боль. Он понял, что стена между ними рушилась, оставляя их стоять на руинах, не зная, как начать строить что-то новое. Они еще не были свободны от прошлого, но эта надежда пугала больше, чем любая обида. Они доехали до Невады. Но теперь им предстояло пройти самый сложный участок пути — те несколько сантиметров, которые разделяли их руки на рычаге передач. И в этом неоновом свете, среди шума большого города, они оба понимали: шаг навстречу будет стоить им дороже, чем любая машина или любой долг. Лас-Вегас встретил их оглушительным хаосом. После безмолвия солончаков Юты гул игровых автоматов и неоновый свет, пробивающийся даже сквозь тонированные стекла «Барракуды», казались пыткой. Они сняли номер в старом отеле-казино на окраине Стрипа — месте, которое еще помнило запах настоящего табака и звон реальных монет, а не электронных кредитов. В номере пахло пылью и дешевым кондиционером. Тэхен сразу сел на кровать, не снимая обуви, и уставился в пузатый телевизор. Экран рябил, транслируя какое-то старое шоу, но Тэхену было всё равно — ему нужно было забить голову любым шумом, лишь бы не слышать эхо той кассеты. — Я вниз, — бросил Чонгук. — Нужно… выпить. И, может, скинуть это напряжение за столом. Тэхен даже не повернулся. — Иди. Проигрывай свои «цифры». Я останусь здесь. Внизу, в полумраке казино, Чонгук присел у стойки блэкджека. Он чувствовал себя выжатым лимоном. Его пальцы всё еще пахли машинным маслом, а в ушах стоял свой молодой голос : «Я всегда буду рядом». Он заказал виски и тупо смотрел, как дилер раздает карты. Внезапно мир перед глазами качнулся. Резкий, тяжелый подзатыльник обрушился на затылок Чонгука с такой силой, что он едва не впечатался лбом в сукно стола. Вспышка ярости была мгновенной — Чонгук вскочил, сжимая кулаки, готовый размозжить лицо наглецу. Перед ним стоял рослый мужчина в поношенном кожаном жилете, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта дорог. Он не выглядел испуганным. Напротив, он усмехался. — Ты чего творишь, урод?! — прорычал Чонгук, едва сдерживаясь, чтобы не ударить первым. Мужчина, не говоря ни слова, вытащил из внутреннего кармана плотный конверт и протянул его Чонгуку. — Это от Элиаса, — голос незнакомца был низким и хриплым. — И подзатыльник тоже от него. Он сказал: «Если встретишь этого индюка в Вегасе, вмажь ему как следует, чтобы мозги на место встали».  Чонгук замер. Кулаки медленно разжались. Имя старика подействовало как ледяной душ. Он взял конверт, чувствуя, как немеет затылок, и посмотрел на мужчину. Тот лишь кивнул и, развернувшись, растворился в толпе игроков, оставив Чонгука стоять посреди шумного зала с письмом в руках. В это же время в номере Тэхен вздрагивал от каждого звука за дверью. Внезапно раздался тихий, деликатный стук. Тэхен замер, подумав, что Чонгук вернулся слишком быстро.  Он открыл дверь. На пороге стояла пожилая женщина в аккуратном цветочном платье. Она пахла лавандой и домашним печеньем — запах, который никак не вязался с атмосферой грешного Вегаса. Она ласково улыбнулась Тэхену, и в её глазах мелькнуло что-то до боли знакомое. — Тэхен-и, верно? — спросила она. — Да… откуда вы… Она ничего не ответила, лишь протянула ему точно такой же конверт, как у Чонгука. — Элиас просил передать. Сказал, что ты здесь совсем закиснешь перед ящиком. Тэхен взял письмо, но не успел он ничего сказать, как женщина вдруг протянула руку и с неожиданной ловкостью схватила его за ухо. Она несильно, но ощутимо потянула его вверх и весело просмеялась. — Эй! — вскрикнул Тэхен, пытаясь увернуться. — Ох, не брыкайся, — она отпустила его ухо и погрозила пальцем. — Элиас просил оттаскать тебя за уши. Сказал, он всегда так делал, когда вы с Чонгуком ссорились в мастерской. Хотел напомнить тебе, что ты всё еще тот самый мальчишка, который прятался за его верстаком. Женщина подмигнула ему и пошла по коридору, напевая какой-то мотив. Тэхен остался стоять в дверях, потирая горящее ухо. На глазах навернулись слезы — не от боли, а от того, как физически, через это прикосновение, в комнате вдруг возник образ ворчливого старика с гаечным ключом в руках. На конвертах была приписка: «Прочитать в самый тяжелый момент. По отдельности». Чонгук внизу, у стойки бара, и Тэхен наверху, в пустом номере, одновременно посмотрели на эти письма. Стена между ними рухнула под тяжестью старой кассеты, но теперь они стояли перед новой преградой — тишиной. И эти письма были последним шансом Элиаса научить их говорить друг с другом без слов. В тусклом свете казино конверт в его руках казался тяжелым, как слиток свинца. Он медленно вскрыл его. Внутри был листок вырванной страницы из технического журнала, исписанный знакомым неровным почерком. «Слушай сюда, большой босс. Если ты сейчас трешь затылок и злишься — хорошо, значит, ты еще живой. Чонгук, ты всегда был самым умным из нас троих. Ты думал, что если заработаешь все деньги мира, то сможешь заклеить ими дыру в своем сердце. Ты присылал чеки, как будто это были письма с фронта. Но послушай старика: любовь — это не инвестиция. Ты не покупал Тэхена, ты пытался купить себе прощение за то, что уехал. Но прощение не продается в банках Нью-Йорка. Оно сидит сейчас в номере наверху и ждет, когда ты перестанешь быть «спасителем» и снова станешь Гуком. Ты не должен ему ничего, кроме правды. Перестань прятаться за своим бумажником, парень. Машина ломается, когда в ней слишком много лишних деталей. Выброси свою гордость — это самая тяжелая деталь в твоем багажнике». Чонгук закрыл глаза. Его пальцы судорожно сжали листок. Он чувствовал, как внутри него что-то с треском лопается. Вся эта броня из дорогих костюмов, холодных взглядов и контроля оказалась просто горой хлама. Старик Элиас видел его насквозь — маленького мальчика, который так сильно боялся потерять единственного близкого человека, что решил просто купить его безопасность, лишь бы не смотреть ему в глаза и не признаваться: «Мне было страшно, и я скучал». Слеза, которую он так долго сдерживал, упала на барную стойку, мгновенно растворившись в разлитом алкоголе. В это же время наверху, в тишине номера под мерцание телевизора, Тэхен дрожащими руками разворачивал свой конверт. Его ухо всё еще горело, напоминая о временах, когда за каждую ссору в гараже им обоим доставалось от Элиаса. «Тэхен-и, мой маленький упрямец. Надеюсь, та старая леди хорошенько оттаскала тебя за ухо — ты это заслужил. Ты злишься, верно? Злишься, что Чонгук платил за твои учебники и мои таблетки. Твоя гордость сейчас орет так громко, что ты не слышишь ничего другого. Но подумай вот о чем: Чонгук уехал не потому, что не любил нас. Он уехал, потому что думал, что только так сможет нас спасти. Он вкалывал годами, чтобы ты мог разбирать эти машины и учиться, не зная голода. Ты называешь это «долгом»? Нет, малыш. Это была его форма молитвы. Он отдавал всё, что у него было, чтобы у тебя было то, чего не было у него — выбор. Хватит считать центы в своей голове. Любовь — это не бухгалтерская книга. Перестань наказывать его за то, что он пытался быть сильным ради нас. Поднимись с этой кровати и посмотри на него не как на козла, а как на человека, который потерялся в пустыне так же сильно, как и ты». Тэхен выронил письмо. Он смотрел на свой блокнот, лежащий на тумбочке — тот самый, где он с такой яростью выводил цифры «долга». Сейчас этот блокнот казался ему самым постыдным предметом в мире. Он вдруг ясно представил Чонгука — не холодного бизнесмена, а того парня с записи, который обещал «толкать машину, где бы они ни были». Чонгук толкал её все эти пять лет, один, в темноте, пока Тэхен просто наслаждался дорогой, даже не подозревая, чьи руки в крови от этой работы. Чувство стыда смешалось с внезапным, острым осознанием: они оба были дураками. Один пытался всё купить, другой — за всё расплатиться, и оба забыли, что в их маленькой семье в гараже никогда не было валюты, кроме доверия. Тэхен встал. Его ноги дрожали, но он больше не мог оставаться в этом номере. Он должен был спуститься вниз. Чонгук внизу сжимал стакан, глядя на выход.  Они еще не встретились, но письма Элиаса сделали то, что не смогли сделать тысячи миль дорог: они заставили их почувствовать себя не кредитором и заемщиком, не теми дураками, что громко ругались перед отъездом Чона, а двумя сиротами, у которых осталась только одна старая машина на двоих. Пять лет назад их мир был ограничен границами маленького городка, запахом старого моторного масла и бесконечными летними сумерками. Они были не просто друзьями — они были двумя половинами одного целого, спаянными вместе нуждой, сиротством и мастерской Элиаса. Днем они зависали на главной улице, деля одну бутылку колы на двоих, гоняя на велосипедах до онемения в ногах. Чонгук всегда ехал впереди, прокладывая путь, а Тэхен следовал за ним, доверяя ему больше, чем самому себе. Вечерами они забирались на крышу гаража и смотрели на звезды, мечтая о том, как однажды они починят «Барракуду» и уедут к океану. Тэхен хранил свою тайну долго — она росла внутри него, как дикий цветок, пробивающийся сквозь асфальт. Он любил Чонгука не как брата. Он любил то, как Чонгук хмурился, когда не мог открутить гайку; как его глаза теплели, когда он смотрел на старания Тэхена; как он всегда отдавал Тэхену лучший кусок хлеба, делая вид, что сам не голоден. Это случилось в душный вторник, за неделю до того, как жизнь разлетелась в щепки. В гостиной их маленького домика при мастерской пахло грозой. — Я люблю тебя, Гук-и, — выдохнул Тэхен. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел испугаться. — И это не про дружбу. Это про то, что я не могу дышать, когда тебя нет рядом. Чонгук замер. В его кармане лежал подписанный контракт с охранным агентством в Нью-Йорке и билет в один конец, купленный неделю назад. Он уже решил уйти — ради денег, ради лекарств для Элиаса, ради будущего Тэхена. И это признание было последним, что ему нужно было сейчас. Оно делало его уход не спасением, а предательством. Чонгук медленно повернулся. Его лицо было как из камня. — Перестань нести чушь, Тэ. Тебе просто одиноко. Это гормоны или жара. — Это не жара! — Тэхен вскочил, его голос задрожал. — Посмотри на меня! Ты же знаешь, что это правда. Ты чувствуешь то же самое, я видел это… — Ты ничего не видел! — Чонгук сорвался на крик, пытаясь заглушить собственный страх. — Мне не нужны твои чувства! Мне нужно, чтобы мы не сдохли с голоду в этой дыре! Я уезжаю завтра. Уезжаю на заработки. И твоя «любовь» — это просто обуза, которую я не собираюсь тащить на себе. — Обуза? — Тэхен отшатнулся, словно его ударили под дых. — Значит, всё, что было между нами — это просто подготовка к тому, чтобы ты мог подороже продать себя в большом городе? Ты трус, Чонгук! Ты боишься любить, потому что это нельзя посчитать в долларах! — Заткнись! — Чонгук ударил кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули. — Ты ребенок! Ты рисуешь картинки и мечтаешь, пока я соображаю, как нам выжить! Твоя любовь не оплатит счета Элиаса! За тонкой стеной, в своей маленькой спальне, Элиас сидел на краю кровати. Его узловатые пальцы были сжаты в кулаки так крепко, что побелели костяшки. Он слышал каждое слово. Каждый всхлип Тэхена и каждый яростный выкрик Чонгука резал его по сердцу. Он хотел выйти, обнять обоих, ударить их лбами и сказать, что они идиоты, которые рушат самое ценное, что у них есть.  Но он не шевельнулся. Старик знал — эта буря должна выжечь всё до основания, чтобы они повзрослели. Он чувствовал себя виноватым за то, что его немощь стала причиной этого разрыва, и эта беспомощность была страшнее любой болезни. Элиас прижал ладони к ушам, чтобы не слышать, как его «сыновья» убивают друг друга словами, но слезы всё равно катились по его морщинистым щекам. — Если ты уйдешь сейчас, — прошептал Тэхен, и его голос был страшнее крика, — не возвращайся. Я никогда не прощу тебе того, что ты выбрал деньги вместо нас. — Значит, так тому и быть, — холодно бросил Чонгук, хотя внутри него всё кричало от боли. Он вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла. Тэхен остался стоять посреди комнаты, окруженный осколками своей разбитой любви. А за стенкой Элиас наконец разжал кулаки, понимая, что с этого момента их жизнь никогда не будет прежней. Пять лет спустя, в отеле Лас-Вегаса, они снова стояли на руинах той ночи. Только теперь у них были письма от того, кто всё это время хранил их боль в своих сжатых кулаках. Тэхен схватил куртку и выбежал из номера. Он не мог больше ждать. В это же время внизу, в прокуренном полумраке казино, Чонгук медленно поднялся со своего стула. Листок из технического журнала, скомканный в кулаке, жег ему ладонь. Подзатыльник незнакомца все еще отдавался пульсацией в затылке, но настоящая боль была в груди. Он шел к лифту, едва замечая блеск игровых автоматов.  Они столкнулись в узком коридоре четвертого этажа. Обои с выцветшим цветочным узором, тусклые лампы и запах старого ковролина — декорации для их финального раунда. Они замерли друг напротив друга. Расстояние в три метра казалось пропастью.  — Ко мне приходила женщина, — первым нарушил тишину Тэхен. Его голос дрожал. — Она... она оттаскала меня за ухо. Сказала, Элиас просил. Чонгук горько усмехнулся, потирая затылок. — А ко мне подошел какой-то громила. Зарядил так, что искры из глаз посыпались. Сказал то же самое. Они замолчали. Воздух между ними был наэлектризован правдой, которую они только что прочитали. — Ты назвал меня «обузой» тогда, в гостиной, — Тэхен сделал шаг вперед. Его глаза блестели от слез. — Пять лет я жил с этим словом. Пять лет я пытался доказать тебе и себе, что я не груз, который ты должен тащить. Я ненавидел твои деньги, потому что они пахли твоим пренебрежением. — Тэ… — Чонгук опустил голову, его плечи поникли. — Я соврал. В ту ночь я соврал тебе во всем. Я испугался. Когда ты сказал, что любишь меня... я понял, что если останусь, мы оба сгнием в той мастерской. У Элиаса не было лекарств, у тебя не было будущего. Я думал, что если назову твои чувства обузой, тебе будет легче меня отпустить. И мне будет легче уйти. Он поднял взгляд — прямой и полный невыносимой боли. — Я не считал тебя обузой. Ты был единственным, ради чего я вообще просыпался. Каждый цент, который я зарабатывал в том чертовом Нью-Йорке, был способом сказать тебе «прости». Я не умел по-другому. Я думал, если у тебя будет всё — еда, одежда, инструменты — ты будешь счастлив. — Мне не нужны были инструменты без тебя! — Тэхен почти кричал, и его голос сорвался. — Мне нужен был тот парень, который обещал толкать машину! А ты превратился в тень, которая присылала чеки. Ты купил мне жизнь, Чонгук, но ты забрал у меня сердце. Чонгук сделал шаг навстречу. А потом еще один. Он сократил это проклятое расстояние, которое они выстраивали пять лет.  — Элиас написал, что я — трус, — прошептал Чонгук, остановившись в сантиметре от Тэхена. — Он прав. Я побоялся быть бедным и любимым, выбрав быть богатым и одиноким. Тэ, я... я всё еще тот парень из гаража. Просто я так глубоко зарыл его под этими костюмами, что сам едва нашел. Тэхен смотрел на него — на его покрасневшие от алкоголя щеки, на пятна мазута, которые так и не отмылись, на его глаза, в которых сейчас отражалось всё то же самое отчаяние, что и пять лет назад. Стены больше не было. Остались только двое взрослых, израненных людей на руинах своего детства. Тэхен медленно поднял руку. Его пальцы коснулись щеки Чонгука — осторожно, словно проверяя, не исчезнет ли он. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. Он прижался лицом к его ладони и закрыл глаза, из-под которых выкатилась слеза. — Не уезжай больше, — прошептал Тэхен. — Пожалуйста. Не спасай меня деньгами. Просто... просто толкай эту чертову «Барракуду» вместе со мной. Чонгук схватил его руку, переплетая их пальцы так крепко, что стало больно. — Я обещаю… За окном шумел город греха, но здесь, на четвертом этаже старого отеля, два «сына» Элиаса наконец-то сделали шаг навстречу к друг другу. Они покинули Лас-Вегас на рассвете, когда город греха еще не успел потушить свои огни, а пустыня уже начала окрашиваться в нежно-сиреневый цвет. В салоне «Барракуды» больше не было ледяного безмолвия. Теперь там жила тишина другого рода — та, что бывает после долгой и честной бури. Чонгук вел машину одной рукой, а вторая лежала на центральной консоли. Тэхен накрыл её своей ладонью, переплетая пальцы. Больше не было нужды в словах или расчетах. Старый блокнот с цифрами «долга» остался в мусорной корзине отеля, а вместе с ним там осталась и пятилетняя обида. Они пересекли границу Калифорнии, проехали сквозь выжженную солнцем Мохаве и начали подъем в горы. Воздух постепенно менялся: из сухого и колючего он становился влажным, тяжелым от запаха йода и соли. Когда они наконец выехали к побережью, солнце уже клонилось к закату, превращая Тихий океан в расплавленное золото. Чонгук съехал на обочину у пустынного утеса, где волны с грохотом разбивались о камни далеко внизу. «Барракуда» издала прощальный щелчок и заглохла. Она довезла их. Старое железо выдержало тысячи миль, словно сама душа Элиаса толкала её вперед все эти дни. — Мы на месте, — тихо сказал Тэхен. — Океан, Гук-и. Мы доехали. Солнце медленно опускалось в Тихий океан, превращая воду в густой, колышущийся свинец, расшитый золотыми нитями. Воздух здесь был совсем другим — тяжелым, влажным, пропитанным солью и криками чаек, которые кружили над утесом Биг-Сур. «Барракуда», покрытая толстым слоем дорожной пыли, песка пустыни и следами насекомых, замерла у самого края обрыва. Ее мотор, который надсадно ревел последние сто миль, теперь издавал лишь тихие щелчки остывающего металла. Они сидели на теплом капоте, чувствуя, как железо под ними все еще вибрирует от долгой дороги. Чонгук достал последний конверт. Он был пожелтевшим, с масляным пятном в углу — след от пальцев Элиаса, который, вероятно, запечатывал его прямо в мастерской, между ремонтом очередного карбюратора и коротким перекуром. Перед тем, как его в последний раз забрали на скорой. — Читать вместе? — тихо спросил Тэхен. Его голос был хриплым от ветра и усталости, но в глазах больше не было той колючей настороженности. Чонгук кивнул и осторожно надорвал край. Внутри оказался не просто листок, а сложенная вчетверо старая фотография и письмо. На фото они были втроем: молодой, еще не такой суровый Чонгук, смеющийся Тэхен с перепачканным мазутом носом и Элиас, положивший свои тяжелые ладони им на плечи. Они выглядели как настоящая семья. «Ну что, бродяги, если вы это читаете, значит, вы все-таки не поубивали друг друга по дороге и доехали до большой воды. Надеюсь, «Барракуда» не подвела — я перебрал движок специально для этого трипа. Знаю, сейчас вы сидите и думаете: «Старик, зачем всё это было нужно?». Чонгук, ты всегда думал, что любовь — это долг, который нужно выплатить. Ты уехал в Нью-Йорк, как на войну, чтобы заработать нам на жизнь. Но послушай: те деньги, что ты присылал мне все эти пять лет... я их не тратил. Ни цента. Они лежат на сберегательном счету в банке. Номер счета в конце письма. Тэхен, это твои деньги. Я приберег их для тебя, чтобы ты мог поехать в Париж, учиться в академии художеств или просто купить себе дом с огромными окнами. Чонгук заработал их для тебя, а я сохранил их, чтобы они не стали для вас обоих проклятием. Вы оба — идиоты. Один думал, что покупает свободу другому, а второй думал, что его продали за комфорт. А правда в том, что «Барракуда» — это не просто машина. Это ваша жизнь. Она старая, капризная, иногда глохнет и требует чертовски много внимания. Но если за ней ухаживать вдвоем, она довезет вас куда угодно. Тэ, прости старика за ухо. Чон, надеюсь, затылок уже не болит. Я сделал это, чтобы вы вспомнили: боль проходит, а то, что нас связывает — вечно. Теперь вы свободны. У вас есть деньги, есть машина и есть целая жизнь впереди. И, самое главное, у вас есть вы сами. Не просрите этот шанс снова. Океан перед вами — плывите куда хотите, только не отпускайте руки друг друга». Тэхен дочитал последние строки, и буквы расплылись перед его глазами. Он посмотрел на Чонгука. Тот сидел неподвижно, глядя на горизонт. Его челюсть была плотно сжата, но по щеке медленно катилась слеза, оставляя чистую дорожку на пыльном лице. — Пять лет… — прошептал Тэхен. — Пять лет ты убивался на работе, отправлял всё до копейки… а он их копил для нас. Чонгук наконец повернулся к нему. В его взгляде не было больше той брони из высокомерия и контроля. Там была только бесконечная, обнаженная нежность и раскаяние. — Он… он невыносим.. — голос Чонгука сорвался. — Я так скучаю по нему, Тэ… Тэхен притянул его к себе, обнимая за шею, утыкаясь лицом в плечо, которое пахло кожей и дорогой. Чонгук судорожно вздохнул и уткнулся лбом в изгиб шеи Тэхена, наконец-то позволяя себе полностью расслабиться. Все эти годы он нес на плечах невидимый груз — ответственность за их выживание, вину за уход, страх быть отвергнутым. И теперь, на краю света, под шум прибоя, этот груз наконец-то упал. — Все хорошо, Гуки, — прошептал Тэхен, гладя его по волосам. — Мы просто потерялись. Но Элиас оставил нам карту. Они просидели так долго, пока последние лучи солнца не скрылись за горизонтом и над океаном не высыпали крупные, яркие звезды. Ветер стал холодным, но им было тепло. Впереди была неизвестность, но теперь это была не пугающая пустота, а чистое полотно, на котором они могли нарисовать что угодно. Чонгук достал из кармана ключи от «Барракуды» и вложил их в ладонь Тэхена. — Теперь ты ведешь, — сказал он с легкой улыбкой. — Куда поедем завтра? Тэхен посмотрел на океан, потом на Чонгука и крепко сжал ключи. — Куда угодно. Главное — вместе. На следующее утро «Барракуда» снова завелась с пол-оборота. Она больше не была «машиной долга». Она была их домом на колесах, летящим по шоссе номер один навстречу новому дню. А за сотни миль отсюда, на старом кладбище в их родном городке, ветер колыхал сухую траву у надгробия старика, который даже после смерти умудрился починить самую сложную деталь в их жизни.