…и не поклоняйся им
Господи, услышь молитву мою, внемли молению моему в истине Твоей, услышь меня в правде Твоей
Краков уже ждал его. Он сидел в низком обитом гобеленом кресле у камина и скучающе смотрел на пляшущий в топке огонь.и не войди в суд с рабом Твоим, ибо не оправдается пред Тобою никто из живущих.
Официальная церемония должна была состояться через несколько дней. Альбрехт присягнет на верность королю Сигизмунду, и над Пруссией окончательно установится польский сюзеренитет.Ибо враг стал преследовать душу мою, втоптал в землю жизнь мою, принудил меня жить во тьме, как давно умерших.
Но все, что произойдет сегодня ночью, будет только между ними. — Не торопись, Вильгельм. Мы начнем, когда ты будешь готов.И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое.
Как же он был ему ненавистен. С первого дня их встречи, с первого поражения — Вильгельм возненавидел его как никого прежде.Вспомнил я дни древние, размыслил о всех делах Твоих, о творениях рук Твоих.
Он не дал себе времени на сомнения: они и без того долгие годы разъедали его душу, — и опустился на одно колено подле чужих ног. Бледные ладони были протянуты к нему лодочкой. Он ничего не видел, кроме них, не смел поднять головы, чтобы столкнуться с холодным и полным довольства взглядом.Простер к Тебе руки мои; душа моя пред Тобою — как жаждущая земля.
Он вложил свои руки в чужие. Они, мозолистые и избитые, выглядели в нежной хватке до головокружения неестественно.Скоро услышь меня, Господи: дух мой изнемогает; не скрывай лица Твоего от меня, чтобы я не уподобился нисходящим в могилу.
— Не молчи. Приступай. Он силился успокоить внутреннюю дрожь, медлил и тем лишь оттягивал неизбежное. Все решилось много, много раньше, и его отчаянные попытки отсрочить свою судьбу для него самого походили на жалкое трепыхание утопающего. Однажды, он готов был поклясться, эта гордыня погубит его. Но не сейчас.Даруй мне услышать рано утром милость Твою, ибо я на Тебя уповаю; открой мне, Господи, путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою.
— Я, — голос его не дрогнул, и в мыслях воцарилась оглушающая тишина, — желаю быть вашим человеком.Избавь меня, Господи, от врагов моих, ибо к Тебе я прибег.
Ловушка сомкнулась, удерживая в себе его руки, а его самого потянули наверх. Вильгельм поднялся на негнущихся ногах и закрыл глаза: все, чего он не видит, нереально. Этого нет. Ладонь Кракова, легшая на щеку, оказалась до боли настоящей, а ощущение пальцев, медленно скользнувших по скуле, — почти бережным. Вильгельм чувствовал все: его дыхание, первый, на пробу, поцелуй, осевший в уголке рта, и особенно — особенно он почувствовал прикосновение чужих губ к своим. Мягкое, но настойчивое — он был не властен ему отказать. — Я принимаю твое служение. Он ненавидел его, Господи, он ненавидел и желал его всего, вместе с уверенностью и безопасностью, которые Краков ему обещал. Побег Вильгельма был бесконечным, но на короткое время он мог остановиться и позволить себе отдохнуть.Научи меня творить волю Твою, ибо Ты — Бог мой; Дух Твой благой поведет меня в землю правды.
— Приятно ощущается вкус власти, Город королей? Он поцеловал его снова, и Вильгельм не нашел в себе сил сопротивляться. Он хрипло выдохнул, позволяя Кракову все излишнее, что тот стремился сделать с ним. Церемония была завершена.Именем Твоим, Господи, оживишь меня, по правде Твоей выведешь из печали душу мою,
— Я вырву твое сердце, — прошептал Вильгельм ему в губы, поднимая взгляд.и по милости Твоей истребишь врагов моих, и погубишь всех теснящих душу мою,
— Посмотрим, — с усмешкой ответил Краков.ибо я — раб Твой.
