Пятая бусина

Ночь в Трабзоне была тягучей, как мёд. В особняке Оруча Фуртуна, старшего брата Исо, было тихо. Гостевую спальню на втором этаже заполнял запах чайных листьев, доносившийся с ближайших плантаций, и шум моря. Здесь, под крышей дома, Фадиме чувствовала себя непривычно, но с каждым днём всё спокойнее.Последние недели они жили здесь — под крышей, где когда-то росла надежда, а не только вражда. Фадиме лежала на широкой кровати с пуховыми подушками, укрытая одеялом, и смотрела в потолок. Исо спал на полу, как спал каждую ночь уже три месяца. Три месяца. Она вспомнила, как смотрела на него до свадьбы. На его широкие плечи, на уверенную походку, на то, как он усмехался её пистолетам, говоря: «Ты с ними даже опаснее, Мелкая Маньячка». И её сердце тогда билось быстрее, хотя она твердила себе, что Фуртуна — враги. Она помнила его глаза — светлые, голубые, такие редкие в этих краях, в них всегда горел опасный огонь, от которого у неё перехватывало дыхание. На полу, на тонком одеяле, ровно дышал Исо. Три месяца. Три месяца он спал в ногах её кровати, ни разу не переступив невидимую черту, которую она сама не до конца понимала. Три месяца терпения, три месяца тихой заботы, три месяца взглядов, которые жгли спину, когда она делала вид, что не замечает. — Фадиме, — раздался из темноты его низкий, чуть хриплый голос. — Я слышу, что ты не спишь. Дышишь слишком быстро. Она закусила губу. Всегда замечает. — А ты не подслушивай, мой противный муж, — ответила она с привычным вызовом, но голос дрогнул. Он тихо усмехнулся. — Я не подслушиваю. Я просто чувствую тебя. Каждую ночь, моя дорогая жена. Она замерла. В его словах не было намёка, только правда. — Кость в горле,иди сюда, — сказала она. — Надоело смотреть, как ты мучаешься на этом чёртовом полу. На секунду воцарилась тишина. Потом шорох — он поднялся. Кровать прогнулась под его весом, когда он сел на край. Фадиме чувствовала тепло его тела даже на расстоянии. — Ты поэтому не спишь? — спросил он негромко. — Из‑за меня? — Фадиме, — произнёс он медленно, — если я сейчас подойду к тебе, я уже не смогу лечь обратно на пол. Ты готова к этому? Она повернулась на бок, вглядываясь в его лицо. В полумраке ночника она видела острые скулы, твёрдую линию челюсти, глаза — светлые,внимательные, полные той спокойной силы, которая одновременно пугала и завораживала. — Я не сплю, потому что мой муж — идиот, — выдохнула она. — Который предпочитает спать на полу, хотя жена его уже три месяца зовёт. Его губы дрогнули в усмешке. — Ты звала, моя красивая жена? Я слышал только: «отойди», «не дыши», «ещё раз храпнешь — выгоню». — Это были намёки, — она ткнула его в плечо кулаком. — Ты что, не понимаешь намёков, Фуртунчик? Он замер. В его глазах что‑то изменилось — голубизна стала глубже, темнее, в ней разгорался тот самый огонь, который она помнила ещё с тех времён, когда они только поглядывали друг на друга. — Фуртунчик? — переспросил он с хрипотцой. — Ты меня дразнишь, Маленькая Мафия? — А ты бы хотел, чтобы я называла тебя «мой Ага»? — она приподнялась на локте, и её волосы, отросшие до плеч, упали на лицо. — Не дождёшься. Исо смотрел на неё, и в его взгляде не было ни спешки, ни давления. Но было что‑то другое — голод, который он прятал три месяца. Три месяца он лежал на полу, слушая её дыхание, чувствуя запах её духов, сжимая кулаки, чтобы не подойти. — Фадиме, — произнёс он медленно, — если ты сейчас же не прекратишь меня дразнить, я сделаю то, о чём думал каждую ночь. — И что же ты думал? — её голос сел, но она не отвела взгляд. Он наклонился так близко, что их губы разделяли миллиметры. — Я думал о том, как ты пахнешь. Какие твои губы будут на вкус. Как ты выгнешься, когда я… — он не договорил, потому что она сама сократила расстояние. Поцелуй начался неожиданно мягко. Её губы — дерзкие, горячие — прижались к его, и Исо на секунду замер, словно не веря. Потом его рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах — и он вдруг отдёрнул их, словно обжёгся. — Прости, — выдохнул он, отстраняясь. — Я забыл. Твои волосы… я не хотел… Фадиме смотрела на него. На его сбитое дыхание, на то, как он сжал кулаки, чтобы не прикасаться. Она протянула руку и взяла его ладонь. Он не сопротивлялся. Медленно, давая себе время передумать, она поднесла его руку к своей голове. — Исо, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Я хочу, чтобы ты прикасался. Чтобы мои волосы помнили только твои руки. Чтобы те Фуртуна, которые обидели меня, остались в прошлом. А ты… ты был моим настоящим. Он выдохнул — шумно, с хрипом, словно всё это время не дышал. Его пальцы осторожно, почти благоговейно погрузились в её волосы. Он гладил их, пропускал сквозь пальцы, изучал. Фадиме чувствовала, как вместе с этим прикосновением уходит последняя боль, оставшаяся от того дня. Его пальцы продолжали путешествие. Скулы, линия челюсти, уголок губ. Он водил по её лицу так, словно запоминал каждую чёрточку заново, словно боялся, что это сон. Она открыла глаза и встретила его взгляд —глубокий, полный такого обожания, что у неё перехватило дыхание. — Исо, — прошептала она. — Моя Фадиме, — его голос был низким, хриплым, — ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента. — Тогда хватит ждать, мой противный муж, — прошептала она, притягивая его за шею. В этот раз поцелуй был другим. Не мягким, не пробным. Он был голодным, отчаянным — три месяца сдерживаемого желания, три месяца близости на расстоянии вытянутой руки выплеснулись в одном движении. Исо вжал её в подушки, нависая сверху, и она почувствовала всем телом, какой он твёрдый, горячий, какой сильный. Но даже сейчас, в этом натиске, он контролировал себя — его рука придерживала её голову, губы были требовательными, но не грубыми. Она отвечала с той же страстью, впиваясь ногтями в его плечи, прижимаясь бёдрами, чувствуя, как внутри разгорается пожар. Её пижамная рубашка сбилась, обнажив живот, и его ладонь скользнула под ткань, гладя кожу — от рёбер к груди, заставляя её выгнуться. — Исо… Фуртунчик… — выдохнула она, когда его губы спустились к шее. — М-м-м? — он целовал ключицу, спускаясь ниже, расстёгивая пуговицы одну за другой. — Если ты сейчас остановишься… — её голос прервался, потому что его рот накрыл сосок, и мир перевернулся. Он ласкал её медленно, с таким вниманием, будто изучал каждый сантиметр. Язык обводил круги, зубы осторожно прикусывали, и Фадиме вцепилась в его волосы, не зная, то ли оттолкнуть, то ли прижать ещё ближе. Вторая его рука гладила её бедро, поднималась выше, пальцы скользнули под край трусиков, и она замерла, ожидая. — Фадиме, — он поднял голову, заглядывая в её лицо. В его голубых глазах горел такой жар, что у неё перехватило дыхание. — Ты уверена? Если хочешь, мы можем… — Исмаил Фуртуна, — она притянула его за шею, говоря прямо в губы, — если ты сейчас остановишься, я достану пистолеты, кость ты моя в горле. Он рассмеялся — хрипло, счастливо, — и это смех отозвался где‑то глубоко внутри неё, разрывая последние цепи. — Моя дерзкая полумафия, — прошептал он, избавляясь от своей футболки. — С двумя пистолетами и самым Сладким Ртом во всём Трабзоне. Она хотела ответить что‑то острое, но слова застряли в горле, когда она увидела его тело. Широкие плечи, твёрдая грудь. Он был красивым — по-мужски, опасно красивым. И он смотрел на неё так, будто она была самой желанной женщиной на земле. Он стянул с неё трусики, и она почувствовала, как влажный воздух коснулся её самого сокровенного места. Исо опустился ниже, разводя её бёдра, и она застонала, когда его язык нашёл её клитор. Медленно, лениво, он водил по нему, заставляя её тело выгибаться, пальцы впиваться в простыни. — Исо… что ты… ах… — она не могла говорить, только хватала ртом воздух. — Мой противный… Фуртунчик… — Я люблю тебя, душа моя, — сказал он, поднимая голову, и в его глазах была такая серьёзность, что сердце пропустило удар. — Я пропал, Моя Фадиме. Твои зелёные глаза… они преследовали меня каждую ночь. Она не дала ему договорить. Она села, обхватила его лицо руками и поцеловала — долго, глубоко, пробуя на вкус себя на его губах. — Я тоже, — прошептала она, когда оторвалась. — Полюбила тебя, Исо. Как бы я ни боялась этого признавать. Ты стал моим домом, Фуртунчик. Он посмотрел на неё так, будто она подарила ему всё небо. И потом вошёл в неё. Так медленно, что она чувствовала каждый миллиметр, каждое движение, каждый вздох. Было непривычно,болезненно, но его глаза —  глубокие, полные обожания — не давали ей отстраниться.  Его губы тут же нашли её лоб, веки, щёки. — Тш-ш, — прошептал он, замирая. — Дыши со мной, моя дорогая жена. Я не буду двигаться, пока ты не скажешь. Она смотрела в его глаза — полные такой нежности, что у неё защипало в горле. Он ждал. Он всегда ждал. Три месяца на полу в доме брата, три месяца терпения, три месяца любви без ответа. А теперь он ждал, пока её тело привыкнет к нему. — Двигайся, — выдохнула она, обвивая его ногами. — Пожалуйста, Фуртунчик. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, каждое движение было плавным, но в нём чувствовалась такая мощь, что Фадиме казалось, будто её разрывает изнутри. Она вцепилась в его плечи, впиваясь ногтями, ловя каждое его дыхание. — Исо… — стонала она, когда он ускорился. — О,Аллах … да… мой… — Какая ты красивая, душа моя, — прохрипел он, глядя на неё сверху вниз. Её волосы разметались по подушке, грудь вздымалась, губы припухли от поцелуев. — Твои глаза… я хочу тонуть в них каждое утро. Он вошёл глубже, и она вскрикнула, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как тело начинает дрожать. Его рука скользнула между ними, пальцы нашли клитор, и она застонала, выгнулась, вцепившись в его спину ногтями, выдыхая его имя. Он продолжал двигаться. Глубоко, с той тщательностью, которая сводила с ума. Каждое движение было плавным, но в нём чувствовалась такая сила, что кровать скрипела в такт. Фадиме вцепилась в его плечи, впиваясь ногтями, ловя каждое его дыхание. Она цеплялась за него, как за единственную опору в шторм, а он шептал ей в волосы: — Моя Фадиме… моя жизнь… ты чувствуешь, как я тебя хочу? — Исо… — она не могла говорить, только стонать, когда он менял угол, попадая в самое чувствительное место. — Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Смотри в мои глаза, Фадиме. Она открыла глаза. В его взгляде было всё: страсть, нежность, власть, от которой у неё слабели колени, и одновременно такая хрупкая уязвимость,что у неё перехватило дыхание. И мир взорвался. Наслаждение накрыло ее так ,что она потеряла связь с реальностью, чувствуя только его, только их тела, слитые воедино. Он вошёл в неё в последний раз, напрягся, выдохнул ей в шею: — Фадиме… Фадиме…Душа моя… — и она почувствовала, как тепло разливается внутри, как он дрожит, прижимаясь к ней,словно боясь, что она исчезнет. Тишина. Только их дыхание — сбитое, хриплое, смешанное. Исо первым пришёл в себя. Он приподнялся на локтях, заглядывая в её лицо с той трогательной тревогой, которая всегда появлялась, когда речь шла о ней. — Моя дорогая жена? — голос сел до шепота. — Ты как? Я не сделал тебе больно? Она смотрела на него. На взъерошенные волосы, на шрам на скуле.И улыбнулась — по-настоящему, без защиты, без брони. — У тебя всегда так трясутся руки, Фуртунчик? — спросила она слабым голосом. Он моргнул. Потом хрипло рассмеялся, утыкаясь лицом в её шею. — Моя дорогая жена, ты невыносима даже после такого. — Знаю, — она обняла его, проводя пальцами по влажной спине. — Но ты же сам выбрал эту полумафию, кость моя в горле. — Выбрал, — согласился он, поднимая голову и целуя её в уголок губ. — И выбрал бы снова. С двумя пистолетами, с дерзким языком и с сердцем, которое больше всех наших семейных войн. Он перекатился на бок, притягивая её к себе. Фадиме уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как его рука гладит её спину — медленно, успокаивающе, собственнически. — Исо, — позвала она сонно. — М-м-м ? — Я хочу ещё одну бусину, — прошептала она. — Пятую. Для тебя. Он замер. Потом его рука сжалась на её талии, прижимая ближе. — Фадиме, — сказал он глухо, и она почувствовала, как его голос дрогнул. — Ты даже не представляешь, что сейчас со мной сделала. — Надеюсь, то же, что и ты со мной, Фуртунчик, — усмехнулась она в его плечо. Он рассмеялся — тихо, счастливо, — и поцеловал её в макушку. — Спи, моя дорогая жена. Завтра мы купим самую красивую бусину во всём Трабзоне. Для моей Фадиме. Она закрыла глаза, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с её. Как тепло его тела окутывает, как исчезают все страхи, вся боль, все старые раны. Где-то в особняке затихли последние звуки. Оруч, наверное, уже давно спал, не подозревая, что в гостевой комнате его брат наконец-то перестал быть гостем на полу. Фадиме улыбнулась в полусне, когда его губы коснулись её виска. — Спокойной ночи, мой противный муж, кость моя в горле, Фуртунчик, — прошептала она. — Спокойной ночи, моя дорогая жена,моя душа, моя Фадиме, — ответил он. И они уснули, переплетённые, наконец-то целые. За окном начинался новый день над Трабзоном. Тихий, светлый. Их первый настоящий день — как муж и жена. Как два человека, которые выбрали друг друга вопреки всему.