«Волк в овечьей шкуре»

«Иногда я боюсь темноты. Но чаще я боюсь того, что в ней прячется.»

– Стивен Кинг

Чон Чонгук никогда не думал, что дорога может быть настолько унылой. За окном автобуса тянулись бесконечные поля, иногда сменяющиеся редкими перелесками, и казалось, что само время замедлило свой бег, решив навсегда застыть в этой серой, выцветшей палитре провинциальной осени. Небо низко нависало над землёй, тяжёлое от ещё не пролившегося дождя, и Чонгук поймал себя на мысли, что за последние три часа не увидел ни одной машины на встречной полосе. Словно автобус, в котором он ехал был единственным, что ещё двигалось в этом забытом богами и людьми краю. Он перевёл взгляд на отражение в стекле, уставшее лицо двадцати семи лет, тёмные круги под глазами, которые не проходили уже полгода, и кривую усмешку, которая въелась в уголки губ после последнего скандала в университетской клинике. «Слишком эмоционально вовлекаешься», – сказал тогда его научный руководитель. «Тебе нужно сменить обстановку», – добавила заведующая отделением. Чонгук тогда чуть не рассмеялся им в лицо. Сменить обстановку? Он только начал. Всего три года практики, и его уже отправляют в ссылку. Но он согласился. Потому что выбора, по сути, не было. Автобус замедлил ход, и Чонгук увидел указатель с названием станции. «Угловка». Название звучало так же уныло, как и всё вокруг. Он поднялся, достал с верхней полки единственную сумку, небольшой чемодан, в который поместилась половина его жизни, и направился к выходу. Водитель, женщина лет пятидесяти с вечно недовольным лицом, мельком глянула на него и покачала головой, словно хотела сказать что-то, но передумала в последний момент. Остановка встретила его сырым ветром и запахом увядающих листьев. Остановка представляла собой облупившееся здание с вывеской, на которой не хватало нескольких букв, и единственную скамейку, на которой сидел мужчина в форменной куртке и курил, глядя куда-то вдаль пустым, отсутствующим взглядом. – Чон Чонгук? – спросил мужчина, не вынимая сигареты изо рта. Голос у него был низкий, прокуренный, с хрипотцой. – Да, это я, – ответил Чонгук, подходя ближе. – Меня зовут Пак Чинён. Я водитель, буду вас встречать по понедельникам и пятницам, если понадобится съездить в город за продуктами или ещё за чем. – Мужчина наконец повернул голову и окинул Чонгука оценивающим взглядом. – Молодой вы больно для психиатра. Не обижайтесь, но правда. Сколько вам? Двадцать? – Двадцать семь, – сухо ответил Чонгук, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. Он знал, что выглядит младше своих лет, и это всегда было проблемой в профессии, где пациенты ожидают видеть перед собой седовласого мудреца с тридцатилетним стажем. – Ну, двадцать семь так двадцать семь. – Чинён затушил сигарету о край скамейки и поднялся. – Пойдёмте, машина ждёт. Машина оказалась стареньким микроавтобусом, который, судя по виду, использовался для перевозки всего подряд, от продуктов до, возможно, пациентов. Чонгук забрался на переднее сиденье и пристегнулся. Чинён завёл двигатель, и они тронулись. – Долго ехать? – спросил Чонгук, чтобы нарушить тишину. – Минут сорок, если без приключений, – ответил водитель. – Дорога там не очень, но вы привыкнете. – А что за приключения могут быть в таком месте? Чинён бросил на него быстрый взгляд и усмехнулся. – В Угловке? Да ничего, скука смертная. А вот в больнице... – Он замолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать. – В больнице, скажем так, бывает интересно. Чонгук хотел спросить, что именно он имеет в виду, но передумал. Он уже знал кое-что о месте, куда ехал. Областная психиатрическая больница «Тихий берег» так она официально называлась, хотя ни берега, ни тем более тишины, судя по отзывам, там не было и в помине. Учреждение закрытого типа для пациентов с хроническими психическими расстройствами, многие из которых были признаны невменяемыми и направлены на принудительное лечение. Место, куда отправляли тех, о ком предпочитали забыть. Место, откуда редко возвращались, не потому, что пациенты не выходили, а потому, что врачи, проработавшие там больше года, начинали походить на своих подопечных. Чонгук не верил в эти истории. Он был человеком науки, фактов, доказательной медицины. И он собирался доказать, что даже в таком месте можно работать профессионально, без эмоциональных срывов и профессионального выгорания. По крайней мере, он себя в этом убеждал. Дорога и правда оказалась не самой приятной. Микроавтобус трясло на каждой выбоине, и Чонгук несколько раз пожалел, что вообще согласился на это всё. За окном тянулся лес - высокие сосны, которые казались чёрными в свете угасающего дня. Где-то на восемнадцатой минуте пути они проехали мимо небольшого кладбища с покосившимися крестами, и Чинён неожиданно перекрестился, не выпуская руля. – Давно здесь живёте? – спросил Чонгук, чтобы отвлечься от странного чувства, которое начало зарождаться где-то в груди. – Родился и вырос. – Чинён помолчал. – Хорошее место, если не лезть куда не надо. – Куда не надо - это в больницу? – И в больницу тоже. Но вы, доктор, туда как раз и едете, так что вам этого не избежать. – Он криво усмехнулся. – Только вы, главное, запомните: у каждого пациента есть своя история, но не ко всем историям стоит прикасаться. Чонгук не нашёлся, что ответить. Он отвернулся к окну и продолжил смотреть на мелькающие деревья, пытаясь не думать о том, что водитель, вероятно, просто любит запугивать новеньких. В его прошлой практике тоже были такие санитары, медсёстры, которые любили рассказывать страшилки про «особенных» пациентов. Обычно за этими историями скрывалась банальная комбинация тяжёлого диагноза и отсутствия квалифицированной помощи. Больница появилась неожиданно. Сначала Чонгук увидел высокий забор из серого бетона, увенчанный колючей проволокой, затем ворота с камерой наблюдения и будкой охранника, а потом и само здание массивное, четырёхэтажное, из красного кирпича, который от времени и влаги потемнел до почти чёрного цвета. Окна были узкими, решётчатыми, и даже снаружи больница производила гнетущее впечатление, словно не место для лечения, а тюрьма, перестроенная под медицинские нужды. – Нравится? – спросил Чинён, заметив его взгляд. – Впечатляет, – сухо ответил Чонгук. – Это вы ещё внутри не были. Они проехали через ворота охранник, пожилой мужчина с лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось, кивнул Чинёну и даже не взглянул на Чонгука. Парковка была почти пустой: две машины, одна из которых новенький чёрный внедорожник, выглядевший здесь настолько неуместно, что Чонгук невольно задержал на нём взгляд. – Чья это? – спросил он. – Родителей одного из пациентов, – ответил Чинён, выключая двигатель. – Они тут часто бывают. Платят хорошо, поэтому у нас и корпуса отдельные, и оборудование, и штат... Скажем так, без их денег «Тихий берег» давно бы закрылся. Чонгук хотел спросить, о каком пациенте идёт речь, но Чинён уже вылез из машины и направился к багажнику, чтобы достать его чемодан. – Главный врач вас ждёт, – сказал он, протягивая сумку. – Кабинет на втором этаже, вам Ли Сумин покажет. Это наша старшая медсестра, она должна быть в холле. – Спасибо, – сказал Чонгук и направился к входу. Холл больницы оказался не таким мрачным, как он ожидал. Полы были выложены светлой плиткой, стены выкрашены в бледно-голубой цвет, стандартное решение для медицинских учреждений, призванное успокаивать. На стойке администрации стояли искусственные цветы в горшке, а на стене висело расписание мероприятий на неделю. Чонгук заметил пункты вроде «групповая терапия», «арт-терапия» и даже «музыкальный час». Всё выглядело почти нормально, если не считать тишины. Тишина здесь была особенной. Не той, которая бывает в больницах по ночам, когда пациенты спят, а медсёстры тихо переговариваются в коридорах. Нет, это была тишина дневного времени, когда должно быть слышно шаги, разговоры, звуки телевизора в комнате отдыха. Здесь же было просто... пусто. Словно само здание затаило дыхание. – Доктор Чон? Чонгук обернулся. Перед ним стояла женщина лет сорока в белом халате, с собранными в пучок тёмными волосами и внимательными карими глазами. Она улыбалась, но улыбка не доходила до глаз профессиональная, отработанная, такая же, какой Чонгук пользовался сам при общении с родственниками особо тяжёлых пациентов. – Да, это я, – ответил он. – Ли Сумин, старшая медсестра. – Она протянула руку, и Чонгук пожал её, ладонь оказалась сухой и прохладной. – Главный врач вас ждёт. Пойдёмте, я провожу. Они поднялись на второй этаж по широкой лестнице с коваными перилами. Стены здесь были уже не голубыми, а просто белыми без единого пятна, без единой трещины, и Чонгук подумал, что их, вероятно, недавно покрасили. Или постоянно поддерживали в таком состоянии, что было странно для бюджетного учреждения. – Вы надолго к нам? – спросила Сумин, пока они шли по коридору. – На год, по контракту, – ответил Чонгук. – А дальше посмотрим. – Год - это хороший срок, – кивнула она. – Некоторые и месяца не выдерживают. – Правда? Сумин бросила на него быстрый взгляд. – У нас специфические пациенты. Вы, наверное, читали досье? – Частично. Мне прислали основные документы перед отъездом. – Тогда вы знаете, что у нас есть один... – она запнулась, подбирая слово, – особенный пациент. Чонгук насторожился. «Особенный» в психиатрии могло означать что угодно, от редкого генетического заболевания до крайне опасного поведения, требующего специальных условий содержания. – Ким Тэхён, – продолжила Сумин, и её голос стал тише, словно она боялась, что кто-то может их услышать. – Ему сейчас двадцать два. Поступил в четырнадцать лет. Находится здесь уже восемь лет. – Восемь лет? – Чонгук удивлённо поднял брови. – За такой срок его состояние должно было либо стабилизироваться, либо... – он замолчал, не закончив фразу. – Либо ухудшиться? Сумин усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое. – Вот в том и проблема, доктор Чон. Его состояние не меняется. Вообще. За восемь лет ни улучшений, ни ухудшений. Он всё тот же, каким поступил. Или, может быть, даже не он. Чонгук остановился. – Что значит «не он»? Сумин тоже остановилась и повернулась к нему лицом. В коридоре, тускло освещённом лампами дневного света, её глаза казались слишком тёмными, почти чёрными. – Вы узнаете, – сказала она тихо. – Об этом лучше не рассказывать, это нужно видеть. Или чувствовать. Но предупреждаю сразу, доктор: с ним работают только те, кто вызвался сам. Никто из персонала не входит в его отделение без крайней необходимости. И даже с этой необходимостью... – она покачала головой. – В общем, вам всё объяснят. Она постучала в дверь с табличкой «Главный врач» и, не дожидаясь ответа, открыла её. – Доктор Чон пришёл, – сказала она, пропуская Чонгука вперёд. Кабинет главного врача оказался неожиданно уютным по крайней мере, по сравнению с остальной больницей. Тяжёлые шторы на окнах, массивный деревянный стол, книжные шкафы, заполненные медицинскими справочниками и художественной литературой. На стене висела картина репродукция Левитана, тот самый «Март», который Чонгук помнил ещё со школы. В углу стояло кресло, в котором сидел мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородкой и внимательными серыми глазами. Когда Чонгук вошёл, мужчина поднялся и сделал шаг навстречу. – Чон Чонгук? – его голос был низким, спокойным, располагающим. – Очень рад познакомиться. Меня зовут Ли Донук, я здесь главный врач. Присаживайтесь. Чонгук пожал протянутую руку и сел в предложенное кресло. Сумин бесшумно вышла, закрыв за собой дверь. – Как доехали? – спросил Донук, возвращаясь на своё место. – Не укачало на дороге? – Всё нормально, спасибо, – ответил Чонгук. – Дорога, конечно, оставляет желать лучшего. – Да, у нас тут не асфальтовые магистрали, – усмехнулся главный врач. – Но вы привыкнете. Здесь вообще ко многому привыкаешь со временем. К тишине, к расстояниям, к пациентам... особенно к пациентам. Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а потом посмотрел Чонгуку прямо в глаза. – Вы знаете, зачем вас сюда направили? – Мне сказали, что требуется специалист с опытом работы с пациентами с расстройствами личности, – осторожно ответил Чонгук. – Это правда, но не вся, – Донук откинулся на спинку кресла. – На самом деле вы наш четвёртый психиатр за последние три года. И если быть совсем честным, мы не ожидали, что кто-то согласится приехать после того, как уволился предыдущий. – Уволился? – Сказался на больничный, а потом прислал заявление об уходе по электронной почте. Даже не забрал личные вещи. Мы их до сих пор храним в ординаторской, на случай, если вернётся. Но он не вернётся. – Донук вздохнул. – Как и те двое до него. Чонгук почувствовал, как внутри закрадывается холодок. – И все они работали с одним пациентом? – Да. С Ким Тэхёном. – Донук произнёс это имя так, словно взвешивал каждый слог. – Вы наверняка уже слышали о нём. От водителя, от сестёр, от кого-то ещё. Здесь все о нём говорят. И молчат о нём. В равной степени. – Что с ним не так? – спросил Чонгук прямо. – Я видел его досье, но там только сухие факты. Диагнозы, даты поступлений, стандартные отчёты. Ничего, что объясняло бы, почему он так всех пугает. Донук на мгновение замолчал, и Чонгуку показалось, что он сейчас скажет что-то вроде «это сложно объяснить словами». Но вместо этого главный врач встал, подошёл к одному из шкафов и достал толстую папку. – Это его личное дело, – сказал он, кладя папку на стол. – То, что вы видели только верхушка айсберга. Здесь всё. Отчёты, наблюдения, записи предыдущих врачей. Некоторые из них... – он запнулся, – некоторые из них довольно тревожные. Чонгук протянул руку, но Донук не отдал папку сразу. – Я должен вас предупредить, – сказал он тихо. – Вы не обязаны с ним работать. У нас есть другие пациенты, другие задачи. Если вы откажетесь, никто не будет вас осуждать. Даже я, хотя официально должен буду запросить другого специалиста. Но я видел, что происходит с врачами, которые берутся за Тэхёна. И не хочу, чтобы с вами случилось то же самое. – И что с ними случилось? – спросил Чонгук, чувствуя, как его профессиональное любопытство пересиливает осторожность. – Первый, доктор Кан, проработал с ним полгода. Уволился, потому что начал видеть сны. Не просто сны, кошмары. Говорил, что Тэхён приходит к нему по ночам и что-то шепчет. Мы списали это на профессиональное выгорание. Он уехал и больше никогда не практиковал. Сейчас работает в аптеке. Донук перелистнул несколько страниц. – Второй, доктор Сон, продержался девять месяцев. У него начались проблемы с женой. Он стал раздражительным, замкнутым, перестал выходить из дома по выходным. Его жена звонила мне и говорила, что он твердит одно и то же: «Он не человек, он не человек». Когда я спросил у него напрямую, что это значит, он посмотрел на меня и сказал: «Вы знаете. Вы все знаете, просто боитесь себе признаться». – А третий? – спросил Чонгук, хотя уже не был уверен, что хочет это слышать. – Доктор Ли. Самый молодой из всех, ему было двадцать девять. Он продержался три месяца. А потом в один прекрасный день просто не вышел на работу. Чонгук молчал. Внутри всё сжималось в тугой комок - смесь страха, недоверия и того самого опасного любопытства, которое уже не раз заводило его слишком далеко. – Почему его не перевели в другое учреждение? – спросил он наконец. – Если он представляет такую опасность для персонала... – Родители, – коротко ответил Донук. – Его родители очень влиятельные и очень богатые люди. Они оплачивают отдельное отделение, отдельных санитаров, круглосуточное наблюдение и всё остальное. И они категорически против перевода. Говорят, что только здесь, в «Тихом береге», есть условия, которые нужны их сыну. – Он помолчал. – И, если честно, я не уверен, что они ошибаются. – В каком смысле? Донук наконец подвинул папку к Чонгуку. – Почитайте. Особенно последние записи доктора Ли. И тогда, может быть, вы поймёте, почему я не настаиваю на вашем согласии. – Он встал. – Я распоряжусь, чтобы вам подготовили комнату в общежитии. Сегодня можете отдохнуть с дороги, заселиться, освоиться. Завтра утром зайдите ко мне, и мы обсудим детали. Идёт? – Идёт, – ответил Чонгук, беря папку. Он вышел из кабинета с тяжёлым сердцем. Коридор казался ещё длиннее, чем когда он шёл сюда, и тишина теперь давила на уши, словно вата. На лестнице он встретил молодую медсестру, которая при виде него вздрогнула и быстро перешла на другую сторону, даже не поздоровавшись. Чонгук проводил её взглядом и снова подумал, что, возможно, зря согласился на этот перевод. Но он уже взял папку. А значит, уже согласился. По крайней мере, попробовать. Общежитие для персонала находилось в отдельном здании за больницей в двухэтажном доме, который когда-то, видимо, был административным. Комната Чонгука оказалась на втором этаже, с окном, выходящим во двор, где рос одинокий клён с почти полностью облетевшими листьями. Внутри было по спартански, но чисто: кровать, стол, стул, платяной шкаф и маленький чайник. Ванная комната была общей на этаже, но Чонгука это не смущало, в ординаторской он привык к худшим условиям. Он разобрал вещи, умылся и сел за стол. Папка лежала перед ним, толстая, потрёпанная по краям, с надписью «Ким Тэхён, 2004 г.р.» на обложке. Чонгук с минуту просто смотрел на неё, а потом открыл. Первые страницы были стандартными направление из детской психиатрической больницы, заключение комиссии, характеристика из школы. Чонгук пробежал их глазами, отмечая основные вехи: поступил в четырнадцать лет после того, как родители обратились в полицию с заявлением, что их сын «пропал». Проведена экспертиза, признан невменяемым, направлен на принудительное лечение. Диагноз при поступлении – детское диссоциативное расстройство, F44.8. Дальше пошли отчёты. Первый врач, доктор Кан, описывал Тэхёна как «пассивного, дружелюбного, готового к контакту пациента». «Отмечается высокий уровень интеллекта, хорошая память, способность к эмпатии. Однако эмоциональные реакции иногда кажутся неконгруэнтными - пациент может улыбаться, рассказывая о травматическом событии, или сохранять нейтральное выражение лица в ситуациях, которые обычно вызывают сильные эмоции». Чонгук делал пометки на полях, классический набор для расстройства личности, ничего сверхъестественного. Но чем дальше он читал, тем больше росло его беспокойство. Доктор Сон, второй психиатр, начал с оптимизма: «Пациент демонстрирует хороший терапевтический альянс, открыт к обсуждению своих переживаний». Однако уже через два месяца тон изменился: «Пациент избегает вопросов о своей личности до госпитализации. На все попытки обсудить его прошлое отвечает улыбкой и фразой: «Зачем тебе это, доктор? Тебе не нравится тот, кто я сейчас?». Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок, он уже слышал нечто подобное от Чинёна. Доктор Ли, третий психиатр, продержался меньше всех. Его записи были краткими, почти телеграфными. «Пациент утверждает, что не помнит событий до 14 лет. Говорит, что «проснулся» однажды утром в этом теле и с тех пор пытается понять, как им пользоваться». Чонгук перечитал эту фразу три раза. «Пытается понять, как им пользоваться» - так говорят о новой машине или инструменте, а не о собственном теле. Последняя запись доктора Ли была сделана за три дня до того, как тот покинул работу. Почерк был неровным, почти неразборчивым, словно рука дрожала: «Он не человек. Не человек. Я не знаю, что он, но это не человек. Он смотрит на меня и видит насквозь. Он знает, что я боюсь. Он знает, чего я хочу. Он знает, что я делаю, когда остаюсь один. Я должен уйти. Я должен уйти. Я должен...» На этом запись обрывалась. Чонгук закрыл папку. Руки слегка дрожали, от усталости, от напряжения, от странного, липкого страха, который никак не хотел отпускать. Он посмотрел в окно. Клён почти полностью облетел, и сквозь голые ветви виднелась больница, тёмная, массивная, с горящими в некоторых окнах тусклыми огнями. Где-то там, в отдельном крыле, запертый в своей палате, сидел пациент, который за восемь лет стал кем-то вроде легенды для этой больницы. Пациент, который заставлял взрослых мужчин плакать и терять рассудок. Пациент, о котором говорили шёпотом и которого боялись даже те, кто работал с убийцами и насильниками. Завтра Чонгуку предстояло с ним познакомиться. Он лёг в кровать, но долго не мог уснуть. Перед глазами всё стояли строчки из записок доктора Ли: «Он знает, что я боюсь. Он знает, чего я хочу». Чонгук закрыл глаза и попытался дышать ровно, как учили на курсах по управлению стрессом. Вдох - раз, два, три. Выдох - раз, два, три, четыре. Сон пришёл незаметно. И сразу же пришёл он. Чонгук стоял в бесконечном коридоре, выложенном белой плиткой. Стены, потолок, пол - всё было белым, стерильным, и этот белый цвет давил на глаза, заставлял щуриться. Коридор уходил вперёд, насколько хватало зрения, и на его конце Чонгук видел дверь, чёрную, массивную, с бронзовой ручкой. Он пошёл. Ноги двигались сами, не слушаясь, и Чонгук понял, что не может остановиться, не может повернуть назад. Шаг, ещё шаг, ещё - дверь приближалась, становилась больше, массивнее, и вдруг Чонгук осознал, что не хочет знать, что за ней. Не хочет. Не сейчас. Не в этом сне. Дверь открылась сама. Чонгук проснулся с криком. Он сидел на кровати, тяжело дыша, весь в холодном поту. Простыни сбились в комок, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах, словно звенел чей-то чужой голос. За окном было темно. Часы на тумбочке показывали 3:47. Чонгук включил свет и долго сидел, глядя на свои дрожащие руки. Он не верил в вещие сны. Он не верил в сверхъестественное. Он был врачом, человеком науки, фактов и доказательств. Но сейчас, в тишине пустой комнаты, в здании на окраине забытого богом городка, он впервые за долгое время позволил себе задать вопрос, который раньше казался ему абсурдным. «А что, если во всех этих историях есть правда?» Он не нашёл ответа. Но знал точно: завтрашнее знакомство с Ким Тэхёном будет не таким, каким он его себе представлял.