Отвращение

Чуя ощущал отвращение постоянно. К себе, к окружающему миру, к своим сестрам и братьям. И ненавидел себя за это. Стыдил и презирал. Дети, которые произвольно назначили его королем, не могли быть ему противны. Он не имел на это права. Даже когда они ели дохлых крыс, жили в заброшенных сараях, провонявших сыростью, и пили из луж, как голуби. Голуби... Теперь Чуя не может на них нормально смотреть — его тянет вывернуть желудок наружу, а лучше — стереть себе память. Мальчишка помнит, как они с овцами отлавливали этих божьих птиц и бросали их в огонь. Крысы шли туда же. Им повезло, что никто от этого питания не сдох, хотя, может, детский мозг стер эти воспоминания. Чуя не мог нормально есть. Он ненавидел всё, что так или иначе должно было быть прожеванным и поступить в его организм. Мальчишка всячески этого избегал. Он мог пить добавки, разбавленный протеин, витамины, чай, вино и воду, но есть — ненавидел. Всей душой. Ненавидел смузи и каши, потому что они напоминали ему помои, из которых иногда приходилось выживать хоть что-то съестное. Вся еда для Чуи звучала как призыв к тому, чтобы извергнуть её куда-нибудь. И самое противное: его организм нуждался в этой чертовой пище так же, как и отвергал. Это было невыносимо. Юноша ненавидел есть и чувствовал отвращение к тому, что от голода вскакивал ночами. Когда он только вышел из овец - его посадили в общаге для шестерок мафии. Там была общая кухня, на которой еда была по факту общая. И в самые сложные ночи он обносил холодильники и шкафы. В него летело всё, что удавалось найти: печенье, конфеты, хлеб с маслом, суп, самодельная карбонара, от которой он отказывался вечером. Эти ночные набеги убивали. Он дергался от каждого шороха, потому что боялся, что его застанут. Хотя что такого в том, что он просто ест? Чуя не знал, но ненавидел себя за каждый миг, проведенный таким образом. Из-за этого он нормально не спал и днем был готов чуть ли не помереть. Самое ироничное, что после бесконечного выживания и голодовки, теперь, когда еда есть, внутри Накахары проснулся монстр, вечно голодный и злой. Он желал пищу постоянно, бесконечно и отчаянно. Арахабаки внутри него рвал и метал, требуя больше и больше. Жизнь из выживания превратилась в бесконечную гонку от самого себя. Вечно кудрявая голова Дазая смеялась и называла его пламенем, пожирающим всё на своём пути. Чуя это ненавидел. Дазай, маленький подонок с бессонницей, постоянно ошивался по ночам где не попадя и несколько раз ловил рыжую акулу рядом с холодильником. Как отвратительно. Чуя стыдил себя за каждый такой эпизод. Темные каштановые глаза смотрели с усмешкой, а длинные худощавые руки наливали чай. Учитывая, что этот придурок пил в основном кофе, это можно было считать издевкой. Кружка опускалась на стол перед Чуей. Арахабаки рвал и метал, рыжему хотелось опрокинуть стол и дурацкого Дазая, который садился напротив. – Пей. Медленно. Приказ, пока внутри бушует буря. Хочется закатить истерику, наорать, сбежать, громко хлопнув дверью, и скинуть мелкую занозу в заднице с балкона. Но он прекрасно с этим сам справится. Чую штормит, Чуе плохо. Но он пальцами трет шею, оставляя на нежной коже красные пятна и берет кружку в руки. На столе разбросаны конфеты, коробки с печеньем, кожура от фруктов, стоит открытая кастрюля с чем-то, и много чего еще. Длинные пальцы неторопливо, но быстро убирают всё это со стола. Дазай садится на соседний стул и за бок притягивает мальчишку к себе на колени. Обнимает. Чуя дрожит. Он ненавидит себя, ненавидит этот мир, ненавидит еду и ненавидит Арахабаки. Ему противно от себя. Ему противно, что Дазай видит его таким. Он хочет, чтобы шатен ушел и забыл про него, оставив его здесь, на кухне. Он хочет плакать и доесть тот бутерброд с маслом и сосиской, а потом закинуть следом конфеты. Он хочет запихать в себя еще что-нибудь, а потом долго и мучительно сблевывать всё это. Чуя рыдает от ненависти, сжимает отвратительно худые плечи Дазая и так ему завидует, а затем так его жалеет. Осаму чуть гладит Чую по голове и спине. Они такие еще дети. Совсем маленькие, попавшие в мир, где их могут только ненавидеть. От мира хочется уйти, сбежать и спрятаться, чтобы никогда больше не испытывать того, что просыпается по ночам. Дазай тоже испытывает отвращение. Он терпеть не может мафию, тупых людей, да и умных тоже. Ему иногда становится плохо от болотных монстров, которые эти лебезеи прячут под своими масками-улыбками. Театр уродов, не иначе. Вся система настроена на то, чтобы эти ублюдки жили припеваючи, лизая друг друга не только пятки. Дазай видел это. Он чувствовал то, как на него смотрят и зачем. И ненавидел каждого, кто так делал. Его отвращение выплескивалось в неудержимом умении стыдить других людей, подвергать их унижению. Это немного ослабляло чувство отвращения днем. Но ночью его гложило то, что он не может уйти. Что он живёт среди этих людей. Он тоже улыбается, тоже делает вид, что ему всё нравится. Расстрелял бы их всех. Но он один из них. Он также тянет отвратительную лыбу (которая у него отличается особым очарованием) и смеется над тупыми не смешными анекдотами. Значит, он тоже отвратителен? Чтобы отвлекаться по ночам, он читал. Учил стихи — феноменальная память прекрасно их запоминала. А потом бросал их в рыжее пламя. Строчка за строчкой, перебирая прядки, шепотом читал. Днем всё забудется. Днем они кошка с собакой, бесконечно дерущиеся и орущие друг на друга. Но сейчас тяжело, и они справятся. Пережить одну ночь. Дазай не считал Чую отвратительным — он думал, что бедняга просто оголодал и пытается неосознанно себя накормить. Какая разница, сколько он съел и съест, если это нужно ради спасения его организма? Потом всё уйдет и скомпенсируется. Дазай даже уверен, что трясущийся рыжик станет пропагандистом здорового образа жизни, с питанием по часам или что-то такое. Просто нужно сейчас переждать. Пережить. Он сможет, Дазай знает. Чуя не считает Дазая отвратительным. Никогда не считал. Для него маленький придурок почти пример для подражания в каком-то смысле. То, как Дазай выживает в их мире, удивительно. Этому актеру аплодировал бы Голливуд. Чуя считает, что Осаму выберется с этой дурацкой сцены, на которую его выпихнули и когда-нибудь сможет найти себе место в этом мире, где не надо будет бесконечно лебезить. Это будет, просто нужно пережить эту ночь. Чуя слушает тихий шепот рифмованных строк и путается в беспорядочных кудряшках, вдыхая запах детского шампуня. Он что-то чувствует, это уже хорошо. Значит, приступ отступил. Его баюкает тонкий голос Осаму, и рыжий медленно засыпает, перекладывая руки на плечи говорящего. В окнах теплится рассвет.