last/lost morning

      — Ну нет, Петь, вот ты только представь, — Илья говорил с завораживающим восторгом, размахивая руками, будто просто слов не хватало, чтобы выразить всё, что крутилось у него в голове, и с Петиного лица не сходила непроизвольная улыбка.       Им по семнадцать. Только Пете, точнее, но Илья вечно возмущался, что семь-шесть-пять месяцев — это всего ничего и он просто округляет. Семнадцать — как раз тот возраст, когда давления родителей и мыслей о будущем становится всё больше, но настоящая взрослая жизнь всё ещё кажется чем-то далёким.       У Пети все мозги забиты поступлением: олимпиадами, оценками, баллами. А ещё Ильёй, который по какой-то причине верил в них слишком сильно. Верил, что вместо тоскливой серой России у них будет солнечная Америка, вместо бедности в старых обшарпанных квартирах, в которых чистую воду видишь реже горячей, а мыться всё равно приходится в тазике с кипятком из кастрюли, — богатство в большом светлом доме в пару этажей и с котом, может, двумя, а вместо угнетения общества — счастье и свобода.       Петя был реалистом, но Илью никогда не переубеждал. Слушал внимательно, потому что единственное его счастье — видеть эту лучезарную улыбку и блеск в глазах, отдающие в собственном сердце щемящей нежностью. Иногда казалось, что старался он не для родителей и учителей, видящих в нем лишь праведного мальчика с высокой успеваемостью, не для себя, — для себя Петя ничего не просил — а для Ильи, для него одного, чтоб хоть на йоту приблизиться к будущему, которое тот для них рисовал.       С родителями, впрочем, тоже было сложно. Дома у Пети пахнет церковными свечами, молитвами и всеобъемлющим контролем. Когда у тебя отец-священник, от Бога никуда не спрячешься. Он видит всё: видит, даже когда остаешься один; видит, даже когда кажется, что ты в безопасности; видит, забираясь в каждую клеточку мозга. Оставалось только быть правильным. Всего лишь.       И Петя искренне старался.              Но даже так было недостаточно. Недостаточно хорошо, честно, тщательно.       От отцовского знания не ускользала ни одна мелочь, ни один и малейший промах. Петя несвободой был заточён даже не в клетке — цепями скован, гвоздями прибит по рукам и ногам. Чувствовал, как при каждой исповеди перед отцом — вслух, чтоб Бог точно услышал, насколько искренне Петя кается, — дышать становилось всё труднее.       Оценки не ниже отличных, дома быть не позднее времени на путь от школы с конца занятий, утром в воскресенье — в церковь без опозданий.       Это нормально. Так было необходимо. Петя понимал.       А потом появился Илья, который каждую систему с ног на голову переворачивал. Завалился в Петин класс в свой первый день в новой школе так же беспардонно, как и в его жизнь, что уже и не вытравишь.       Поначалу, впрочем, общение у них ладилось никаким. Немым интересом к тому другому, которое издалека кажется чем-то непостижимым.       Только вот Илья не привык быть “издалека”, когда дело касалось интереса.       Сначала — соседство за партой с вечными “объясни” от Ильи, даже если тот и сам всё прекрасно понимал; домой со школы вместе под предлогом “одному скучно, а нам всё равно по пути”, даже если круги приходилось наворачивать обоим; потом — нарушение родительских запретов и первая за короткую Петину жизнь ложь то о том, что в школе задержали, то о допах, то о групповых заданиях, которые ну никак по-отдельности не выполнишь. Со временем, конечно, Петя Илью всё-таки представил родителям как прилежного (с большой натяжкой) мальчика, одноклассника и друга, но исхитряться ради него даже так приходилось.       Оба из кожи вон лезли.       Илья каждый раз чуть ли не в окно чужое забирался и днями, и ночами, чтоб хоть на минутку подольше вместе побыть. Когда ты вроде не сирота, но ощущаешь себя таковым, потому что отца почти не помнишь, а мать дома появляется настолько редко, что иногда забываешь, что она здесь вообще живёт, шляться невесть где и творить невесть что становится проще простого. Никому нет до этого дела. И своих забот хватает. Илья старался лишь не приносить проблем. Знал, что матери и без того туго.       Илья говорил, что всё пустяки и он привык.       Петя видел, что иногда Илье до ужаса одиноко.       — Илюш, — оборвал Петя его льющийся через край поток мечт, стараясь обратить на себя внимание. Поставил рядом кружку с чаем, потом ближе шагнул и, одной рукой придавливая непослушные золотые кудри, почти невесомо поцеловал в чужую макушку, — ешь давай, остынет же.       Ласковая форма имени и вот эта безграничная нежность в каждом Петином действии и слове заставили Илью стушеваться, выбивая воздух из легких. Уши предательски порозовели, и он взглядом уткнулся в тарелку, хватаясь за вилку.       — Да что мне твой омлет, — недовольно пробурчал Илья, пытаясь скорее скрыть смущение, чем задеть.       Петя лишь бровь вопросительно, почти насмешливо, поднял, садясь напротив. Илья взглянул виновато, голову опуская. Он не хотел говорить так резко: Петину готовку любил. До него перебивался, чем придется, потому что матери не хватало ни времени, ни сил, а самому приближаться к плите — дело опасное. Научен горьким опытом.       — Вкусно, — реабилитировался Илья. — Спасибо, Петь.       Молчания, нарушаемого лишь звоном вилок о тарелки, не хватило и на пару минут.       — Вот станем богатыми и больше совсем готовить не придётся, — продолжил Илья, будто не было той пятиминутной заминки.       — Кому-то все равно придётся.       — Кому деньги за это платят, тому и придётся, — он отправил в рот очередную вилку омлета и продолжил, так и не дожевав полностью. — Представь, каждый день есть мидии с креветками. Или по дорогим ресторанам ходить.       — Тебя с таким поведением сразу из дорогого ресторана выгонят. За то, что правила этикета не знаешь, — усмехнулся Петя. — Прожуй сначала, Илюш.       — Тоже мне интеллигент, — Илья напускно обиженно надул губы. — Меня выгонят, только если я тебе прилюдно отсосу, — улыбнулся почти невинно, но розовые кончики ушей выдавали смущение. — И вообще, надо использовать твои дипломатические навыки на пользу.       — Из нас двоих языком работаешь скорее ты.       — Иди ты, — всё-таки сдался Илья, пряча взгляд в столе. Мозг сам дорисовывал двусмысленность во фразах.       Мягкий свет дополуденного солнца гулял в золотых кудрях через незашторенное окно. Тишина. Не та душащая, настороженная, которую Петя привык чувствовать у себя дома, — скорее живая, густая, наполненная шорохами, звонами, вздохами. Хотелось отложить в памяти даже не сам момент, а то, что висело в воздухе. Тёплое, любящее.       — Тебе не надоест мидии с креветками каждый день есть? — вернулся к теме разговора Петя, а на лице Ильи снова заиграла улыбка и заблестели глаза.       Иногда казалось, что Илья наивный и говорит глупости, но Петя знал, что это не так. Знал, что за всеми этими разговорами скрывался страх. Неизвестность пугала, а неуверенность в будущем грозила риском потерять самое дорогое. Илья думал, что так он берёт контроль над той пустотой, которая появляется в мыслях, когда представляешь свои взрослые годы. Заполняет её, будто давая судьбе понять, что место уже занято и на иной расклад его не хватит.       Спрашивать прямо, останется ли Петя рядом, если трудности будут казаться неподъёмными, и справятся ли они со всем вместе, страшно.       Обещаниям свойственно не сбываться, даже если сам факт обещания — не ложь, скорее заблуждение.       Для того, чтоб просто оставаться друг с другом, прилагать усилия нужно всегда: чем-то жертвовать, от чего-то отказываться, в чём-то врать. Это не так сложно, когда иной выбор даже не рассматривается. Когда нить, связывающая их рядом, ещё не нуждается в проверке на прочность. Когда расставание, натягивающее её до предела, кажется чем-то невозможным. Когда любые преграды — ничто, по сравнению с шансом быть вместе.       Когда жизнь ещё не распоряжается судьбами по-настоящему, — так, просто развлекаясь.       А жизнь порой играет злую шутку.       Тогда, в то тёплое, наполненное запахом омлета и надежды утро, никто из них даже подумать не мог, что всё может обернуться трусостью, импульсивностью и разными континентами. Молодость всё прощает. До тех пор, пока не становится слишком поздно.