Я больше не твой и ты не моя

Часы на прикроватной тумбочке показывали 01:47. В спальне стояла та особая, вязкая тишина, которая бывает только за секунду до катастрофы. Она не приносила отдыха; она душила. Мия сидела на краю огромной, неестественно пустой кровати, подтянув колени к груди. На ней была его футболка —пахнущая кондиционером для белья и едва уловимо, почти призрачно, его парфюмом. Раньше этот запах успокаивал. Сейчас он казался ядом, который она добровольно вдыхала. Она смотрела в одну точку на ковре, и её взгляд был стеклянным. Егор стоял у панорамного окна, спиной к ней. Силуэт в темноте казался чужим, угловатым. Он не двигался уже минут двадцать. Город за стеклом жил своей жизнью: мелькали огни такси, кто-то возвращался из клубов, кто-то смеялся. А здесь, на шестнадцатом этаже, время застыло. — Ты даже не смотришь на меня, — её голос прозвучал так тихо, что он почти потонул в гуле ночной Москвы за окном. Это не было обвинением. Это была констатация факта. Мертвая. Егор вздрогнул. Едва заметно, лишь плечи чуть дернулись. Он сжал пальцами переносицу, пытаясь выдавить из себя усталость, которая за последние полгода стала его второй кожей. Бесконечные туры, ночные студии, съемки, лица, лица, лица… И среди этого бесконечного праздника жизни, который он обязан был транслировать, — этот ледяной склеп, в который превратилась их квартира. — Я устал, Мия. Просто… устал, — его голос был хриплым, сорванным после вчерашнего концерта. — От чего ты устал, Егор? От меня? — она медленно опустила ноги на пол. Босые ступни коснулись холодного ламината, и этот холод моментально прошил её до позвоночника. Он наконец повернулся. Тусклый свет уличного фонаря выхватил его лицо — бледное, с глубокими тенями под глазами. В этих глазах больше не было того огня, который когда-то заставлял её сердце пропускать удары. Там была пустота. Бездонная, высасывающая жизнь пустота. — От этого всего, — он обвел рукой комнату. — От вечных ожиданий. От того, что я возвращаюсь, а здесь… это. Ты сидишь, как привидение. Я чувствую твою вину, твою обиду, даже когда ты молчишь. И это давит на меня сильнее, чем любой хейт в сети. — Мою вину? — Мия резко встала. Её трясло. Не от холода — от накатывающей, неконтролируемой волны отчаяния. — Мою вину за то, что я хотела тебя видеть? За то, что я хотела, чтобы у нас была нормальная жизнь, а не этот бесконечный график, в который я втиснута между двумя съемками? — Ты знала, на что шла, — отрезал он, и в его голосе проскользнули стальные нотки, которые он обычно приберегал для акул шоу-бизнеса. — Неправда! — этот вскрик разорвал тишину, как выстрел. Мия сделала шаг к нему, заламывая пальцы. — Неправда. Я шла к человеку. К Егору. А осталась… Ты здесь, — она ткнула пальцем в сторону его груди, — но тебя нет.  Она замолчала, судорожно втягивая воздух. Слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец брызнули из глаз, оставляя горячие дорожки на щеках. Егор усмехнулся. Этот звук был страшнее крика. Это была усмешка человека, у которого вырвали душу. Он сделал шаг навстречу, и расстояние между ними сократилось до опасного минимума. — Ты серьезно так думаешь? Ты вообще понимаешь, ради чего я всё это делаю? Ради нас! Ради нашего будущего! Чтобы у нас всё было! — Нам не нужно «всё», Егор! — она закричала, срываясь на истеричный визг, и ударила его кулаками в грудь. Один раз. Слабо. Бесполезно. — Нам нужен был ты. Ты! Вчера. Позавчера. Месяц назад. А сейчас… — она отступила, закрывая лицо руками, и её плечи затряслись в беззвучном рыдании. — Сейчас уже слишком поздно. Егор замер, глядя на неё. У него внутри что-то оборвалось. С тихим, невидимым звоном. То самое чувство, которое он так отчаянно пытался сохранить за всеми этими гастрольными графиками, рухнуло, превращаясь в пепел. Эту гнетущую атмосферу уже нельзя было исправить. Её можно было только разрушить до основания. Мия опустила руки от лица. Слезы размазали тушь, делая её глаза огромными и бесконечно печальными в полумраке. Она посмотрела на Егора, и в этом взгляде больше не было злости. Только смертельная, высасывающая все силы усталость. Она вдруг поняла, что у неё больше нет патронов в этой войне. И воевать больше незачем. Она сделала глубокий, рваный вдох, который отозвался болью где-то под ребрами. — Нам нужно расстаться, Егор. Слова упали между ними, тяжелые, как свинцовые шары. Кажется, даже город за окном на мгновение затих, испугавшись того, что она только что произнесла. Егор застыл. Взгляд, который секунду назад был полон ярости, вдруг стал пустым и непонимающим, словно она заговорила на незнакомом языке. Он моргнул, и в этой паузе Мия услышала, как оглушительно громко стучит её собственное сердце. Тук-тук. Тук-тук. Счётчик пошел. — Мы просто устали, — прошептала она, и голос её сорвался, превращаясь в сип. — Устали друг от друга. От этой вечной войны. Между нами… между нами больше нет того, что было все эти три года. Помнишь, Егор? Помнишь, как мы не могли надышаться друг другом? А сейчас… Сейчас мы просто уничтожаем друг друга. Каждым словом, каждым взглядом, каждым молчанием. Мы стали ядом. Егор вдруг сделал резкий, пугающий шаг вперед. Его лицо исказилось в гримасе, в которой смешались боль, неверие и дикая, первобытная ярость. — Что ты сказала? — выкрикнул он. Этот крик не был похож на его обычный голос. Это был рык раненого зверя, которому всадили пулю в самое сердце. — Повтори. Ну же! Повтори то, что ты сейчас сказала! Он был слишком близко. Мия чувствовала жар, исходящий от его тела, и запах страха и злости, который смешался с его парфюмом. Ей хотелось сжаться в комок, исчезнуть, но она заставила себя поднять подбородок. — Нам нужно разойтись, Егор. Всё кончено. Это было как детонатор. В ту же секунду его рука, словно стальной капкан, метнулась вперед и сжалась на её талии. Нежностью там и не пахло. Это было собственничество, отчаяние и попытка силой удержать то, что уже ускользало сквозь пальцы. Он дернул её к себе, так что она больно ударилась грудью о его грудную клетку. — Разойтись? — он орал ей прямо в лицо, его дыхание обжигало кожу. В его глазах, которые сейчас были на расстоянии нескольких сантиметров от её, плясало безумие. — Ты с ума сошла? После всего, что мы прошли? Ты вот так просто, за одну секунду, перечеркиваешь три года? Три года моей жизни, которые я отдал тебе! Он сжал её талию еще сильнее, до боли, до синяков, которые останутся завтра как метки этой ужасной ночи. Но Мия не чувствовала физической боли. Всё её тело было одним сплошным оголенным нервом. — Отпусти меня, Егор! Мне больно! — закричала она, пытаясь упереться руками в его плечи, чтобы оттолкнуть, но он был неподвижен, как скала. — Не отпущу! — проревел он, и в этом звуке было столько отчаяния, что Мию захлестнула волна ужаса. — Никогда тебя не отпущу. Ты моя, слышишь? Моя! Ты не можешь вот так просто уйти. Я не позволю тебе это сделать! Егор тряханул её, словно тряпичную куклу. От этого резкого движения её голова мотнулась назад, и прядь волос упала на лицо. Он смотрел на её губы, искусанные в кровь, на её слезы, и в нем боролись два желания: поцеловать её, так, чтобы она забыла обо всём на свете, или задушить в этих объятиях, чтобы она навсегда осталась с ним, пусть даже мертвая. — Ты меня убиваешь, — прошептала она, глядя ему в глаза. И в этом шепоте было больше силы, чем во всём его крике. — Прямо сейчас, Егор. Ты меня убиваешь. И себя тоже. Посмотри на нас. Разве это любовь? Это пытка. Егор замер. Его хватка на её талии чуть ослабла, но он всё еще не отпускал её. Он смотрел на неё, и сквозь пелену ярости в его глазах вдруг проступило осознание. Чудовищное, леденящее осознание того, что она права. В этой душной спальне, среди роскоши и успеха, стояли два человека, которые когда-то любили друг друга больше жизни, а теперь стояли на пепелище, и единственное, что они могли сделать — это добить друг друга, чтобы прекратить эти мучения. Егор вдруг замолчал. Его ярость сменилась чем-то куда более опасным — лихорадочной, болезненной нежностью. Он не разжал руки, а наоборот, притянул Мию к себе так близко, что между ними не осталось воздуха. Его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало её шею. — Нет... нет, ты не уйдешь, — прошептал он, и его голос внезапно дрогнул. Прежде чем она успела что-то ответить, его губы накрыли её. Это не был поцелуй любви — это был поцелуй утопающего, который пытается вдохнуть жизнь в того, кто уже перестал бороться. Он целовал её жадно, почти грубо, со вкусом соли от её слез и привкусом собственной боли. — Егор, перестань... — попыталась выдохнуть она, но его пальцы уже запутались в её волосах, заставляя запрокинуть голову. Он начал спускаться поцелуями к её ключицам, одновременно стягивая с её плеч ту самую футболку. Его руки дрожали, и это пугало Мию больше, чем его крики. Сильный, уверенный в себе Егор Крид сейчас рассыпался на части прямо в её руках. — Вспомни... — шептал он ей в кожу, и его голос вибрировал от сдерживаемых рыданий. — Вспомни, как нам было хорошо. Ну же, Мия... Пожалуйста. Он прижал её спиной к холодному панорамному окну, и этот контраст — лед стекла и жар его тела — заставил её вздрогнуть. Он срывал с неё одежду так, словно под ней надеялся найти ту прежнюю Мию, которая смотрела на него с обожанием и гордостью. — Мы с тобой три года, — он отстранился всего на секунду, чтобы заглянуть ей в глаза. Его зрачки были расширены, в них отражались огни ночного города. — Три года ада и рая. Ты действительно хочешь всё закончить? Вот так? В этой пустой комнате? Он снова прильнул к ней, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая её запах так глубоко, будто пытался запомнить его навсегда. — Я всё исправлю, слышишь? — Егор перешел на сбивчивый, отчаянный шепот. — К черту туры, к черту студии... Я найду время. Я буду рядом. Дай мне шанс исправить всё... один единственный шанс. Я люблю тебя больше жизни, пойми ты это! Мия, посмотри на меня! Он подхватил её на руки, бросая на кровать, которая еще недавно казалась им обоим полем боя. В этом акте страсти не было радости. Это была попытка склеить разбитую вазу кровью и потом. Он целовал её плечи, её живот, шептал слова любви, которые звучали как молитва или как предсмертное признание. Мия смотрела в потолок, и слезы продолжали катиться из её глаз, исчезая в подушке. Она чувствовала его вес, его тепло, его отчаяние. Она всё еще любила его — так сильно, что это причиняло физическую боль. Но где-то глубоко внутри она знала: секс не заполнит пустоту в их разговорах. Страсть не отменит тех месяцев, когда она засыпала одна, пока он «строил их будущее». — Скажи это... — умолял он, нависая над ней, его лоб упирался в её лоб. — Скажи, что ты останешься. Скажи, что любишь. Его пальцы переплелись с её пальцами, прижимая её руки к подушке. Он искал в ней спасения от самого себя, от своей карьеры, от того одиночества, которое ждало его за дверью этой спальни. Мия смотрела на него сквозь пелену слез, и сердце её разрывалось от нежности и боли одновременно. Она видела, как он ловит каждое её движение, как он отчаянно ищет в её глазах подтверждение того, что всё можно вернуть. — Я люблю тебя... — прошептала она, и эти слова прозвучали не как обещание остаться, а как прощальная исповедь. — Больше всего на свете, Егор. Когда он вошел в нее, это было похоже на электрический разряд, прошивший обоих. Он двигался рвано, лихорадочно, вжимаясь в неё всем телом, словно пытался врасти, стать с ней единым целым, чтобы она не смогла уйти физически. — Ты моя... слышишь? — он шептал ей в самые губы, задыхаясь от близости. — Никуда... я тебя не отпущу. Мы всё вернем. Мы улетим, только ты и я. Я изменюсь, Мия... Я клянусь тебе. Он продолжал говорить, перечисляя планы, обещания, названия стран, куда они могли бы сбежать, но его голос становился всё тише и неувереннее. Егор чувствовал это. Он чувствовал, что под ним — податливое, родное тело, которое отзывается на его ласки по привычке, но её душа больше не была здесь. Мия не обнимала его в ответ с той же силой. Её руки безвольно лежали на подушке, а взгляд был устремлен куда-то сквозь него, в пустоту, которую не заполнить даже самой безумной страстью. Она не отвечала на его движения той искрой, которая всегда сжигала их обоих дотла. Это была тихая покорность. Словно она позволяла ему попрощаться с ней так, как он умел. Егор резко замер. Его дыхание сбилось, превращаясь в тяжелый, всхлипывающий звук. Он осознал это — холод, исходящий не от кожи, а изнутри. Он понял, что занимается любовью с призраком. Он медленно отстранился, и этот разрыв физического контакта ощутился как скальпель по живому. Егор молча сел на край кровати, спиной к ней. Его плечи, всегда такие широкие и надежные, сейчас ссутулились. Он натянул на себя тяжелый плед, пытаясь согреться, но его колотило от внутреннего озноба. Мия не шевельнулась. Она лишь подтянула к себе подушку, обнимая её так, словно это была последняя опора в её рушащемся мире. Тишина в комнате стала невыносимой. Теперь в ней не было даже криков — только два разбитых человека на разных краях огромной постели. — Почему? — наконец выдавил он, не оборачиваясь. Его голос был сухим, мертвым. Мия повернула голову, глядя на его согнутую спину. Ей хотелось подойти, обнять его, сказать, что она пошутила. Но она знала: это будет ложью, которая убьет их обоих через неделю. — Потому что я люблю тебя, Егор, — её голос окреп, хотя в нем всё еще дрожали слезы. — Именно поэтому я ухожу. Мы стали токсичными друг для друга. Если я останусь, через год мы будем ненавидеть друг друга. Я не хочу помнить тебя таким — злым, уставшим, чужим. Я хочу, чтобы ты остался для меня тем парнем, с которым я была счастлива. Она замолчала, судорожно сжимая наволочку. — Мы уничтожаем себя, пытаясь сохранить то, чего уже нет. Карьера, графики... это только верхушка. Мы просто переросли эту боль, Егор. Если я не уйду сейчас, мы разрушим друг друга окончательно. До основания. До того состояния, когда от нас не останется даже пепла. Она прикрыла глаза, и последняя слеза скатилась на подушку. — Я ухожу, чтобы спасти тебя от этой версии меня. И чтобы спасти себя от того, кем становишься ты рядом со мной. Мия замерла, боясь даже вздохнуть. Она смотрела на его согнутую спину, на то, как судорожно он сжимает пальцами края пледа, и в этой тишине раздался звук, который ударил её сильнее любого крика. Сначала это был прерывистый, рваный вдох. А затем Егор медленно опустил голову на руки, сложенные на коленях, и весь его корпус содрогнулся. Он плакал. Это не были скупые мужские слезы, которые показывают в кино. Это были тяжелые, захлебывающиеся всхлипы человека, который только что осознал, что потерял всё, ради чего стоило возвращаться домой. Звук его плача — глухой, спрятанный в ладони — разрывал сердце Мии на куски. Она никогда не видела его таким. Егор всегда был для нее скалой, защитой, тем, кто знает ответы на все вопросы. А сейчас на краю кровати сидел маленький, потерянный мальчик, у которого отобрали смысл жизни. — Егор... — её рука непроизвольно дернулась, чтобы коснуться его плеча, но она вовремя остановила себя. Она знала: если она сейчас обнимет его, если прижмет его голову к своей груди — она не сможет уйти. Она сдастся. И их персональный ад затянется еще на месяцы мучений. Она прикусила губу до крови, сдерживая собственный стон боли. Каждое его содрогание отзывалось в ней физической судорогой. — Пожалуйста, не надо... — прошептала она, и её голос утонул в его горе. Егор не поднимал головы. Его пальцы впились в собственные предплечья так сильно, что кожа побелела. Он плакал о тех трех годах, о несбывшихся мечтах, о детях, которых они обсуждали в ту ночь в Париже, о том, как легко он променял это на графики и цифры в чартах. Он плакал о том, что она права. И эта правда была невыносима. Мия медленно сползла с кровати. Её движения были тихими, почти призрачными. Она начала собирать свои вещи, разбросанные по комнате.  Она слышала его всхлипы за спиной, и каждый шаг давался ей так, словно она шла по битому стеклу. Она открыла шкаф, и звук отодвигаемой дверцы показался в тишине грохотом лавины. Она достала чемодан и начала в спешке, не глядя, скидывать туда одежду. Ей нужно было уйти сейчас, пока у неё еще оставались силы не обернуться. — Ты... ты действительно... — Егор заговорил, не поднимая головы, его голос был неузнаваемым, мокрым и надтреснутым. — Ты действительно сейчас просто соберешь вещи и выйдешь в эту дверь? Он наконец поднял лицо. Глаза были красными, опухшими, а по щекам все еще катились слезы, которые он даже не пытался вытереть. В этом взгляде не было злости. Только бесконечная мольба. — Я не смогу здесь дышать без тебя, Мия. Эта квартира... она станет могилой. Мия застегнула молнию на чемодане. Звук металла о металл прозвучал как финальный аккорд. Она накинула куртку прямо на ту самую футболку, в которой была. — Ты научишься, Егор, — она подошла к двери, но остановилась на пороге, так и не решившись обернуться. — Ты напишешь об этом лучший альбом в своей жизни. Все будут слушать его и плакать. А я... я просто буду жить дальше. Зная, что спасла нас обоих от того, чтобы мы возненавидели друг друга до смерти. Вдруг сзади раздался резкий, судорожный всплеск движения. Кровать скрипнула так сильно, словно с неё спрыгнули. — Нет! Мия, нет! — вскрикнул Егор. В его голосе больше не было слезливой покорности. Там было дикое, животное отчаяние человека, который видит, как его жизнь рушится в пропасть. Мия замерла на пороге, спиной к нему. Вся её решимость вдруг превратилась в хрупкое стекло, готовое рассыпаться от малейшего толчка. Егор, путаясь в пледе, вскочил с кровати. На ходу натягивая брошенные на пол домашние шорты, он, не разбирая дороги, бросился не к ней, а в противоположную сторону — в гардеробную. Мия услышала его неровные, тяжелые шаги, звук удара обо что-то в темноте и торопливое, лихорадочное звяканье кнопок электронного замка. Она стояла, вцепившись в ручку двери, и её колотило. Она не понимала, что происходит, но этот внезапный всплеск его активности пугал её сильнее, чем его плач. Через бесконечную, звенящую секунду Егор вылетел из гардеробной. Он был бледным, всклокоченным, с красными от слез глазами, но в них сейчас горел какой-то безумный, фанатичный огонь. В его правой руке было сжато что-то маленькое. Он за секунду преодолел расстояние до двери. Мия инстинктивно вжалась в косяк, когда он резко, почти грубо, перехватил её руку, которой она держалась за дверь, и силой развернул её к себе. — Мия, стой! Стой, я тебя прошу! Не уходи! — он тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном. — Ты говорила про нас? Про три года? Про то, что я тебя уничтожаю? Посмотри сюда! Егор протянул руку, в которой сжимал небольшую, синюю бархатную коробочку. Она выглядела немного потертой, словно её долго хранили, часто доставали и крутили в руках, но так и не решались открыть. Эта коробочка лежала в его сейфе уже больше года, дожидаясь того самого «идеального момента», который так и не наступил в его сумасшедшем графике. Мия посмотрела на синий бархат, и у неё перехватило дыхание. Она знала, что внутри. Каждая девушка знает. И от этого осознания боль, которая, казалось, достигла пика, стала невыносимой, запредельной. — Егор... не надо... — прошептала она, пытаясь вырвать руку, но он держал её мертвой хваткой. — Нет, ты посмотри! — выкрикнул он, и его голос снова сорвался на всхлип. — Я хотел... я собирался. Летом. В Греции. Потом на твоем дне рождения. Но я... я идиот. Я всё откладывал. Думал, еще успеем. Думал, ты никуда не денешься. Он дрожащими пальцами, путаясь, подцепил крышку коробочки. Бархат поддался с тихим, сухим щелчком. Внутри, на белой атласной подушечке, блеснуло кольцо. Изящное, с крупным брюлом чистой воды, который поймал тусклый свет из прихожей и заиграл тысячей холодных искр. Это кольцо предназначалось для неё. Для той Мии, которая была счастлива. Для той Мии, которой больше не существовало. — Вот это, — Егор ткнул коробочкой ей почти в лицо, и слезы снова хлынули из его глаз, капая прямо на бархат. — Вот это должно было стать нашим будущим. Мия Булаткина. Жена. Ты понимаешь? Я хотел этого! Больше всего на свете хотел! Он стоял перед ней, протягивая кольцо, которое теперь выглядело не как символ любви, а как обвинительный приговор его эгоизму и слепоте. Мия смотрела на кольцо, и ей казалось, что её сердце сейчас просто остановится. Это было то самое, о чем она мечтала. То, чего она ждала. Но сейчас этот бриллиант казался ей осколком льда, который вонзили ей прямо в душу. Это кольцо опоздало. Опоздало на год, на сотни одиноких вечеров, на тысячи несказанных слов. Она медленно подняла глаза на Егора. В них было столько бесконечной, мертвой печали, что он невольно отступил на шаг, и его рука с коробочкой дрогнула. — Егор... — она произнесла его имя так тихо, что он замер, перестав дышать. — Закрой её. Пожалуйста, закрой. Это ничего не изменит. Егор замолчал, словно его ударили под дых. Он смотрел на неё, не мигая, а слезы продолжали катиться по его щекам. — Ты не понимаешь, — Мия сделала шаг назад, подальше от этого сияния, которое теперь только жгло ей глаза. — Дело не в кольце. И не в статусе жены. Я просто... я хочу перестать чувствовать себя одинокой, находясь в отношениях. Ты понимаешь, какую боль это причиняет? Когда ты рядом, на расстоянии вытянутой руки, но я не могу до тебя дотянуться через стену твоей работы, твоих амбиций и твоего эго. Она прислонилась спиной к дверному косяку, потому что ноги её больше не держали. — Ты самый лучший человек в моей жизни, Егор, — она сделала паузу, и эта секунда тишины была тяжелее всех их криков. — Был. Слово «был» упало между ними как гильотина. Егор вздрогнул, его лицо исказилось от невыносимой муки. Он понял. Он всё понял. Это слово перечеркнуло всё: и кольцо, и его планы, и те три года, которые он надеялся растянуть на всю жизнь. — Был?— переспросил он шепотом, и его рука с коробочкой бессильно опустилась. — Был, — повторила она, сглатывая горький ком в горле. — А сейчас ты — моя самая большая рана. И если я останусь, эта рана никогда не затянется. Она просто сгноит нас обоих. Мия потянула на себя ручку двери. На этот раз он не сделал попытки её остановить. Он стоял посреди комнаты — полураздетый, со спутанными волосами, с этой дурацкой синей коробочкой в руках — и выглядел как человек, который только что потерял всё. Не просто девушку. Свою душу. — Не ищи меня, Егор. Не звони.  Она вышла в коридор, не оборачиваясь. Она слышала, как за её спиной что-то глухо ударилось о стену — видимо, он всё-таки швырнул эту коробочку в пустоту. А затем последовал крик. Громкий, надрывный, полный такой первобытной боли, что Мия на мгновение зажмурилась, прижимая ладонь к губам, чтобы не закричать самой. Дверь лифта закрылась с мягким шелестом. В зеркале лифта она увидела свое отражение: бледная, с размазанной тушью и пустыми глазами. Она была свободна. Но эта свобода на вкус была как пепел. Спустившись вниз, она вышла в прохладный ночной воздух Москвы. Город сиял огнями, не замечая, что для двух людей этот мир только что перестал существовать. Мия поправила сумку на плече и пошла вперед, в темноту, зная, что за её спиной остался человек, которого она будет любить до своего последнего вздоха. Но к которому она больше никогда не вернется.

Сколько стоит любовь 

Слезы падают вновь

Как выйти из подаков 

Этих сказанных слов 

Этих связанных  снов

Ты мой враг и мой бро 

Мой овраг и мой дом 

Ты моё всё 

Не убежать еле дыша 

Ты же мой рай ты же мой ад 

И мне все равно 

Время вода 

Я больше не твой и ты не моя