Вдвоём не страшно

Трудно было сказать, когда всё началось. Когда именно их мир окончательно погрузился во тьму, и из него исчезли даже отсветы далёких звёзд. Дни слились в сплошную туманную пелену, и они — оба, похожие в своём горе — оказались почти безразличны к происходящему. Каждое утро они пересекались в атриуме Министерства, каждый по пути на работу. Он остался в аврорате, переняв от человека, успевшего побывать и заклятым врагом, и лучшим другом, должность старшего аврора. Она — в Отделе магических игр и спорта, от отчаяния — Малфой был уверен — променяв «Холлихэдских гарпий» на землю. Нам всё-таки отрубили крылья, — с иронией подумал он. Смерть, как оказалось, меняет людей. И редко когда — к лучшему. Сколько прошло лет? Три года, четыре месяца и полторы недели — безупречно точно отозвалась эйдетическая память голосом погибшей жены. Этот голос — звонкий, чуть насмешливый, каким она всегда шутила над его педантичностью — теперь остался только в мыслях, механически выдавая даты и факты. Малфой на секунду закрыл глаза, считая вдохи, и пошёл дальше. На лацкане его мантии поблёскивал значок старшего аврора — серебряный, с выгравированным номером, который раньше носил Поттер. Драко так и не решился его заменить. Поначалу скорбь буквально выворачивала его наизнанку. Сейчас она притупилась, оставшись под кожей как до конца не зарубцевавшаяся рана, время от времени ноющая на погоду. Они вежливо кивнули друг другу и скрылись в разных коридорах. Малфой прошёл мимо мемориальной таблички: Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер-Малфой. Герои света. Так и не сумевшие побороть тьму на своём последнем задании. Он привычно поморщился от всего этого пафоса, но с горькой улыбкой подумал, что его жена хотела бы именно этого: дарить надежду даже после… Драко сжал кулаки и стремительно скрылся за дверью кабинета. Даже после смерти. Джинни шла по коридору Отдела магических игр и спорта, привычно составляя в уме список дел на сегодня. Вокруг на стенах висели афиши прошлых чемпионатов по квиддичу, врата с золотыми снитчами на дверях кабинетов — всё это когда-то казалось ей домом, а теперь выглядело как чужая, слишком яркая жизнь. Отправить кричалку Джеймсу, который опять попал в переделку в школе и завалил контрольную по зельям. Представилось, как он плаксиво сообщит в ответ: «Мама, зато я лучший ловец Гриффиндора!» — и она привычно не сдержит слёз. Совсем как папа. Сшить для Ала костюм на Хэллоуин. Маленький Альбус в этом году хотел быть драконом — настоящим, с чешуёй и крыльями, а не каким-нибудь простым привидением. Узнать у Малфоя, как там Скорпиус… Ей всегда казалось — насколько бы кощунственной ни была эта мысль — что она находится в лучшем положении, чем Драко. Джинни прислонилась к шкафу и на миг замерла, блуждая взглядом по густо разросшимся комнатным цветам — своей новой страсти, которая помогла медленно выкарабкаться после того, как Гарри не стало. Она копалась в них и забывала обо всём. Особенно ей удавались фикусы — они росли огромными, раскидистыми, заполняя пустоту в углах квартиры. У неё была и оставалась большая и дружная семья, серый полосатый кот и двое сыновей. Она была постоянно занята: разнимала их вечные войнушки, пекла пироги, помогала родителям. У Малфоя же — уютная квартира, из которой с каждым днём уходила душа, и вечное одиночество, несмотря на то, что он был теперь и за маму, и за папу для Скорпиуса. Ах да, ещё был старина Крукшанкс, который, казалось, переживёт всех — старый, лохматый, он спал на кресле Гермионы и никого к нему не подпускал. Каждое утро Джинни ловила погасший взгляд Малфоя по дороге в кабинет и давала себе слово — обязательно его растормошить. Дальше обещаний дело пока не доходило. Они знали друг друга тысячу лет, или около того. Сначала сошлись на почве ветеранов войны. Потом постоянно пересекались на бесконечных помолвках, свадьбах, крестинах… похоронах. А затем — честно — у Лаванды Уизли, бывшей семейным психологом, прошли терапию, на которой больше резались тайком в морской бой, чем пытались проработать пять стадий гнева. Джинни провела ладонью по лбу, вспоминая, и не удержалась от улыбки. Они пили кофе в кафе наверху, пересказывая сначала все счастливые моменты, а потом всё несчастное из их совместной жизни с такими образцами бескорыстности и света, какими всегда были Гермиона и Гарри. Потом шли шутки и сарказм — их единственная защита. Малфой сжимал переносицу, чтобы не заорать от отчаяния, а Джинни захлёбывалась слезами. А после, неизменно, стояли на пороге зала, где проходили сессии группы поддержки, и обнимались — до хруста в костях. Сессии закончились. Прошло ещё несколько недель, в течение которых они в Министерстве только вежливо кивали, словно та кафешка и объятия на пороге были сном. И вот однажды, окончательно измучившись одиночеством, Малфой задержался у выхода, устроившись под фонарём. Джинни спешила домой, перепрыгивая через две ступеньки и напряжённо прикидывая, как бы оставить мальчиков у мамы, а самой — малодушно — забраться в ванну с пеной и выпить бокал вина. Или даже два. Он дождался, пока она спустится, и всё это время собирался с духом — как заговорить и не нарваться. — Малфой? Ты чего здесь? Джинни остановилась на последней ступеньке, чуть нахмурившись. Он ответил не сразу, будто примерял слова. — Не хочу идти домой. Там слишком тихо. Он коротко выдохнул и добавил уже ровнее: — Скорпиус ночует у дедушки с бабушкой. Теперь он смотрел прямо на неё, не отводя взгляда. — Ты как-то говорила, что любишь индийскую кухню. И гулять у реки. Уголок его рта едва заметно дёрнулся — не то усмешка, не то попытка удержаться в привычной иронии. — Составишь мне компанию? Она уставилась на него, не мигая. Осознание поднималось медленно, тёплой волной изнутри. Потом шагнула вперёд. Он встретил её взгляд спокойно, без привычной попытки уйти в сторону. — Бежим от себя? — тихо спросила Джинни. Малфой протянул руку. — Или всё-таки карабкаемся к свету. Она едва заметно качнула головой — этого оказалось достаточно — и пошла рядом. А потом был карри с рисом, масала и разговоры — ни о чём и обо всём сразу. О книгах, которые они перечитывают. О фильмах, на которые всё ещё ходят в кино. Он узнал, что Джинни любит Климта — особенно его «Поцелуй», репродукция которого висела у неё в спальне, единственное яркое пятно на светлой стене. Она — что Малфой неожиданно неравнодушен к русскому балету. В детстве мать возила его на «Лебединое озеро» в Париж, и он до сих пор помнил, как заворожённо смотрел на умирающую Одетту. Он признался, что в детстве терпеть не мог латынь и сбегал с уроков через потайной ход за гобеленом с изображением единорога. Она — что когда-то мечтала о верховой езде, но отец сказал: «Квиддич — это в нашей крови», и она выбрала метлу. Он вспомнил пятничные стрельбы в тире с Гарри — они ходили туда почти каждый месяц, Поттер утверждал, что это помогает «разгрузить голову». Она — как ходила в спа с Гермионой, и они заказывали самый дорогой шоколадный массаж, а потом пили шампанское и сплетничали о коллегах. И в какой-то момент он коснулся её руки — осторожно, будто проверяя, можно ли. Она не отдёрнула. — Джин, — тихо сказал он, не убирая пальцев, — тебе не кажется, что мы… потерялись? Джинни не сразу ответила. Она смотрела на их сцепленные руки, словно видела это впервые. Потом медленно вдохнула. — Потерялись, — сказала она. И, помедлив, добавила: — Будто всю жизнь прожили в чужой тени. Он чуть усмехнулся, но взгляд остался серьёзным. — Только я не уверена, что имею право… существовать. Она подняла на него взгляд — прямой, упрямый, почти злой. — После них. Он понял. Слишком хорошо понял. Это читалось в её взгляде — в том, как она не убирала руку, как злилась, потому что уже знала ответ. И именно поэтому он не сделал ничего. Только чуть сильнее сжал её пальцы — на секунду дольше, чем было нужно, — и отпустил. — Значит, не будем, — сказал он спокойно. Будто речь шла о чём-то незначительном. Джинни резко выдохнула — почти раздражённо. — Трус, — бросила она, не глядя на него. Уголок его рта дёрнулся. — Мы боимся, — поправил он тихо. — Безусловно. Они помолчали. Где-то за стеклом текла тёмная вода, редкие фонари дробились в ней золотыми пятнами. — Я ведь хочу, — сказала она вдруг, всё так же глядя вперёд. Это прозвучало честно. И от этой честности сжалось сердце. — Я тоже, — ответил он сразу. И после паузы, добавил уже тише: — Именно поэтому не стоит. Она повернула к нему голову. Пронзая его острым, почти болезненным взглядом. — Ненавижу, когда ты прав. — Это взаимно. Но на этот раз он не отвёл глаз. А потом их обоих подхватил водоворот жизни, в которой почти не оставалось места сомнениям. Осень. Отъезд Джеймса в школу. Возвращение Ала и Скорпиуса в садик. Беременность Лаванды. Рона повысили. Малфой угодил в засаду и две недели провалялся в Мунго. Джинни дежурила у его палаты каждую ночь, днём тайком проносила домашнюю еду, по которой он отчаянно скучал, а вечерами орала на него так, что сорвала голос. — Это потому, что я не трус, — ответил он спокойно, когда она наконец перестала кричать. Она едва удержалась, чтобы ему не врезать. И всё же, выходя из палаты, поймала себя на том, что улыбается. Потом была годовщина. Они встретились на кладбище — вместе с толпой «почитателей». Их собственная, жестокая шутка: Гарри и Гермиона умудрились обзавестись фан-клубом даже после смерти. Какие-то девчонки в мантиях с вышитыми молниями и буквами «Г. П.» оставляли у надгробия живые цветы и сладости. Что они могли понимать в утрате? Позже они оказались в баре, устроившись плечом к плечу у стойки. Малфой лениво водил длинными аристократическими пальцами по ободку бокала с виски. Джинни грела в ладонях фужер с шерри. Напиться в тот вечер так и не вышло — они просидели до закрытия, говоря о всякой ерунде и ушли спать с рассветом. И вот теперь, спустя несколько недель, после бессонных ночей, в которые у них было слишком много времени всё обдумать, стало ясно: они не передумали. В обеденный перерыв они столкнулись на кухне — по привычке, сбегая за нормальным кофе. Малфой заканчивал делать бутерброд, когда Джинни решительно направилась к нему. — Малфой, помнишь, ты вечно грозился отвести меня в то итальянское кафе, где подают умопомрачительный капуччино? Драко поднял голову. Даже не удивился её вопросу, будто ждал его всё это время. — Я три года не пил нормального кофе, — чуть улыбнувшись, признался он. И протянул ей руку. — Три года, четыре месяца и полторы недели, — ответила она чуть слышно. Затем взглянула на его руку, на него самого и медленно кивнула. В наступивших сумерках они шли по набережной, не торопясь и не говоря ни слова. Где-то за спиной осталось Министерство с его мраморными коридорами и мемориальными табличками, где-то впереди бежала вперёд жизнь. Они с удивлением учились снова её замечать. Малфой не пытался взять её за руку. Джинни не искала его взгляда. И всё же они шли рядом, и тишина больше не угнетала. — Знаешь, — сказала она, глядя на отражения фонарей в тёмной воде, — кажется, у нас всё-таки есть шанс начать сначала. Он ответил не сразу. Только чуть прищурился, вглядываясь в даль. — Это потому что вдвоём не страшно, — поправил он. Джинни тихо рассмеялась, и впервые за многие месяцы не почувствовала ни горечи, ни вины. — Опять ты прав, — сказала она. — Мне нравится, когда ты со мной соглашаешься, — произнёс он, и в его голосе не было ни иронии, ни привычной защиты. Он чуть склонил голову, делая шаг ближе. — Вашу руку, мадам? Она вложила свою ладонь в его, и они пошли в то итальянское кафе, про которое он когда-то рассказывал — с террасой, выходящей на канал, и хозяином-итальянцем, который называл всех «лапуля» и добавлял в капуччино корицу, только если клиент ему нравился. Пусть не на свидание, пусть скорее на встречу двух одиноких друзей, но это был шаг. Шаг к чему-то важному. В наступивших сумерках медленно разгорались звёзды. *Конец*