Дорогой Виктор...

      Они не разговаривали уже второй день.       Джейс перестал пытаться. Слова кончились еще в первую ночь, когда он рассказал про Мелиору, а Виктор молчал так долго, что Джейс начал проверять, дышит ли он. Дышал. Сидел на том же месте, у стены, с закрытыми глазами, и молчал.       Теперь Джейс сидел у окна. Точнее, того, что от него осталось: рама выгнута наружу, стекла нет, вместо него — черный провал, в который влетает холодный воздух с запахом гари и сырости. Пилтовер внизу был едва различим: редкие огни, длинные тени, тишина. Раньше город никогда не замолкал. Сейчас молчал. Даже ветер, казалось, обходил улицы стороной, оставляя их вязкую, тяжелую пустоту, которая оседала на стенах серым налетом пепла.       Виктор спал на груде тряпья, которую Джейс соорудил из того, что нашел в лаборатории: старые чертежи, несколько мешков, рулон изоляции. Укрыться было нечем, и Виктор лежал, свернувшись в комок, подтянув колени к груди. Даже во сне его пальцы были сжаты — так сжимают что-то, что боятся потерять, даже когда уже ничего не осталось. Джейс смотрел на него и думал о том, как раньше завидовал этой худобе, этой аскетичной остроте линий. Сейчас она вызывала только одно чувство — липкое, противное, которое он отказывался называть. Виктор выглядел так, будто его высушили изнутри. Может, так и было. Может, Славная Эволюция забрала не только магию.       На столе перед ним лежали два предмета: хлебная корка, которую он нашел вчера в заброшенной пекарне на нижних уровнях, и фляга с водой. Виктор не притронулся ни к тому, ни к другому. Джейс оставил еду на столе, надеясь, что Виктор возьмет, когда он отвернется. Корка так и лежала на том же месте, только края чуть подсохли, и потемневшая корочка свернулась трубочкой.       Джейс провел ладонью по лицу. Щетина колола пальцы — он никогда не носил бороду, всегда брился дважды в день, еще в академии. Сейчас ему было все равно. Как и на то, что рубашка порвана, а ботинок на левой ноге разваливается. Он сидел в чужом городе, в разоренной лаборатории, рядом с человеком, который хотел его убить, — и не мог придумать ничего лучше, чем сидеть и ждать.       В комнате было холодно. Джейс налил воды в крышку от фляги, подошел, присел на корточки. Виктор не открыл глаз, но Джейс знал, что он не спит — слишком ровное дыхание, слишком напряжены плечи. Он поставил крышку рядом, подвинул так, чтобы Виктор мог достать, не поднимая головы. Вернулся к окну.       Снаружи ветер гнал по мостовой обрывки бумаги и сухие листья. Где-то далеко хлопнула дверь — звук пронесся между зданиями, многократно отражаясь от стен, и затих. Джейс смотрел на башню университета, которая темнела на фоне серого неба. Верхние этажи были разрушены, крыша обвалилась, и теперь здание напоминало скелет — ребра балок, пустые глазницы окон. Он сам помогал строить эту башню. Тогда казалось, что она будет стоять вечно.       За спиной зашуршало тряпье. Виктор сел. Джейс не оборачивался, только краем глаза видел, как тот берет крышку, пьет маленькими глотками, потом ставит обратно. Тишина снова сомкнулась, тяжелая, почти осязаемая. Джейс смотрел на башню и думал о том, сколько всего они успели построить до того, как начали ломать. Лаборатории, прототипы, сети распределения энергии. Все это теперь выглядело так же, как башня: мертвый каркас, внутри которого когда-то билась жизнь.       Виктор подошел к окну. Встал рядом — не вплотную, но близко. Джейс чувствовал его присутствие: запах пота и старой бумаги, хриплое дыхание, едва слышный скрип половиц под его весом. Виктор смотрел на город долго, так долго, что солнце сдвинулось по небу, и тени от оконных рам поползли по полу. — Огней почти не видно, — сказал Виктор. Голос прозвучал глухо, будто он говорил из-под воды.       Джейс не ответил. Они оба знали, что раньше отсюда была видна вся набережная — огни доков, фонари на мосту, окна академии, которые горели до рассвета. Сейчас ничего этого не было. Только редкие точки там, где люди еще не ушли или не могли уйти.       Виктор перевел взгляд на стол. Увидел нетронутую корку. Посмотрел на Джейса. Тот отвел глаза — к башне, к небу, куда угодно, только не в эти сухие, провалившиеся глаза. — Ты не ел, — сказал Виктор. — Потом. — Когда потом?       Джейс промолчал. Виктор не уходил, стоял рядом, и его молчание было тяжелее любых слов. Джейс чувствовал на себе этот взгляд — не злой, не требовательный, а какой-то странный, изучающий, будто Виктор видел его впервые и пытался понять, из чего он сделан.       Наконец Джейс не выдержал. Отошел от окна, взял хлеб, разломил пополам. Протянул одну половину Виктору. Тот не взял. Смотрел на корку, потом на Джейса, потом снова на корку. — Ты не ел два дня, — сказал Виктор. — Я считал. — Откуда ты знаешь? — Я не спал. Я слышал, как ты ходишь. Как дышишь. Как живот у тебя урчит. Два дня.       Джейс не знал, что на это ответить. Он сунул корку в руку Виктору, развернулся и сел на подоконник. Хлеб оказался жестким, почти каменным, но когда он откусил, во рту стало тепло. Он жевал медленно, чувствуя, как Виктор смотрит на него, как потом тоже откусывает от своей половины — маленький кусочек, долго жует, проглатывает с видимым усилием.       За окном темнело. Небо из серого стало свинцовым, потом лиловым, и в этом лиловом свете Пилтовер казался не городом, а руинами древней цивилизации — слишком большими, чтобы кто-то пришел их восстанавливать. Джейс думал о том, что завтра придется спускаться снова: искать еду, воду, может быть, одеяло. А потом послезавтра. И потом еще. И он не знал, сколько это будет продолжаться. И зачем.       Виктор сел на пол рядом с подоконником. Прислонился спиной к стене, вытянул ноги. Так они сидели какое-то время — двое в пустой комнате, слушая, как ветер гуляет в разбитых окнах соседних зданий. Внизу кто-то прошел, громко топая, потом голоса — два, три, спор о том, кому достанется сухой подвал. Звуки быстро стихли, растворились в шуме ветра.       Виктор смотрел на свои руки. Они лежали на коленях — тонкие, бледные, с въевшейся в кожу графитовой пылью, которую уже ничем не отмыть. Джейс помнил эти руки другими: уверенными, точными, когда они держали пинцет, настраивая кристаллы с точностью до микрона. Сейчас они дрожали — едва заметно, но постоянно, будто внутри Виктора работал какой-то механизм, который нельзя было остановить. — Ты мог уйти, — сказал Виктор. Голос был ровным, почти безразличным. — В первый же день. Никто бы не держал.       Джейс долго молчал. В комнате было слышно, как скребется мышь где-то под полом — монотонный, настойчивый звук, который заполнял тишину лучше любых слов. — Я не хотел, — наконец сказал Джейс.       Виктор усмехнулся — коротко, без веселья, скорее как рефлекс. — Это не ответ. — А другого нет.       Снова тишина. Мышь затихла. Ветер принес запах дыма — где-то жгли мебель, чтобы согреться. Джейс смотрел, как Виктор гладит пальцами край своей рубашки — движение бессознательное, старое, из тех времен, когда он так же гладил чертежи, проверяя, ровно ли легла линия. — Я не знаю, что мы делаем, — сказал Джейс. Он говорил тихо, глядя в окно, на редкие огни, которые зажигались внизу. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, есть ли смысл во всем этом.       Он замолчал. В комнате было холодно, и он видел, как Виктора трясет — мелко, не переставая, хотя тот старался сидеть неподвижно. — Но когда я уходил вчера за едой, — продолжил Джейс, — я шел быстро. Я не смотрел по сторонам. Я не искал ничего лишнего. Я просто шел и думал: если я не вернусь быстро, он может не дождаться.       Виктор поднял голову. В полумраке его глаза казались черными, бездонными, и Джейс вдруг остро почувствовал, как мало между ними осталось расстояния — локоть, может быть, меньше. — Ты боишься, что я умру? — спросил Виктор. — Я боюсь, что ты решишь, что тебе здесь больше нечего делать.       Виктор не ответил. Он смотрел на свои руки, на графитовую пыль, на дрожь, которую не мог остановить. Потом перевел взгляд на стол, где лежали старые чертежи — те самые, которые они делали в самом начале, до того, как все пошло не так. Листы пожелтели, края обгорели, но линии — тонкие, точные — все еще были видны. — Ты помнишь? — спросил он. — Что? — Как мы начинали. Здесь. В этой комнате. Ты принес первый кристалл, и мы не знали, что с ним делать. Целую неделю просто смотрели.       Джейс помнил. Кристалл лежал на столе, и свет от него падал на потолок, и они сидели рядом, боялись прикоснуться, боялись ошибиться. Виктор тогда сказал: «Если мы это сделаем, мир изменится». А Джейс сказал: «Мы изменим». И они оба верили. — Дураки были, — сказал Джейс. — Дураки, — согласился Виктор.       Он взял один из чертежей, поднес к глазам. На листе была схема стабилизатора — их первая рабочая модель, громоздкая, нелепая, но работающая. Виктор водил пальцем по линиям, и Джейс видел, как меняется его лицо — становится спокойнее, будто эти линии, эти расчеты были единственным, что еще имело смысл. — Я думал, — сказал Виктор, не поднимая глаз, — что если смогу сделать это — сделать вас, Пилтовер, весь этот мир лучше — то смогу простить себя. За то, что я сбежал. За то, что оставил. За то, что не смог помочь.       Джейс молчал. Он знал про Заун, про то, как Виктор ушел оттуда и никогда не возвращался. Знал, но никогда не спрашивал. — А потом я подумал, что если смогу сделать себя лучше — сильнее, быстрее, чище — то тоже смогу простить. — Виктор отложил чертеж. — А потом уже не думал вообще. Просто делал.       Ветер завыл сильнее. Где-то наверху хлопнула ставня, и звук прокатился по пустым коридорам, многократно отражаясь от стен. Джейс смотрел на профиль Виктора, освещенный редким светом из окна, и думал о том, сколько раз они могли бы сказать друг другу эти слова раньше — и не сказали. — А сейчас? — спросил Джейс. — Что сейчас? — Ты думаешь?       Виктор долго молчал. Когда заговорил, голос его был тише, чем шепот: — Сейчас я думаю, что мы разрушили все, во что верили. И я не знаю, что делать дальше.       Он замолчал. Джейс смотрел, как Виктор сидит, сгорбившись, и его руки лежат на коленях, и пальцы все так же гладят край рубашки — туда-обратно, туда-обратно. И вдруг понял, что видит это движение не в первый раз. Виктор делал так всегда, когда думал. Когда они работали над запуском, когда спорили о стабилизаторе, когда ночью сидели в лаборатории, не в силах уйти. Джейс видел это сотни раз и только сейчас понял, что это значит. Это было единственное, что Виктор позволял себе, когда не мог контролировать все остальное.       Он протянул руку и накрыл пальцы Виктора своими. Виктор вздрогнул, но не отдернул. Джейс чувствовал холод, чувствовал дрожь, чувствовал, как под кожей бьется пульс — слишком быстро, слишком слабо. Он не сжимал, просто держал, и через несколько секунд дрожь начала утихать.       Виктор поднял голову. В темноте Джейс не видел выражения его лица, только блеск глаз — влажный, неестественно яркий. — Зачем ты это делаешь? — спросил Виктор. — Что? — Это. Сидишь здесь. Делишься едой. Держишь за руку. Зачем?       Джейс не знал, как ответить. Он смотрел на их сцепленные пальцы и думал о том, что у него нет слов, которые были бы достаточно правильными. Все, что он мог сказать, звучало бы или слишком громко, или слишком мало. — Потому что я не хочу, чтобы ты исчезал, — наконец сказал он. — Даже после всего? — Даже после всего.       Виктор не отвел взгляда. Джейс чувствовал, как его сердце бьется где-то в горле, как в комнате становится тесно от этого молчания. Мышь под полом снова заскреблась, и звук показался оглушительным. — Ты помнишь, — спросил Виктор, — как мы первый раз запустили стабилизатор? — Помню. — Ты тогда пел.       Джейс почувствовал, как кровь приливает к лицу. Сейчас, в темноте, ему казалось, что это было в другой жизни — когда они были молодыми, когда мир был простым, когда будущее было огромным и светлым. — Это не было пением, — сказал он. — Я запомнил. — Зачем?       Виктор пожал плечами. Жест вышел слабым, но живым. — Не знаю. Ты стоял у пульта и повторял слова, как заклинание. Я тогда подумал: он боится, а делает. И я перестал бояться.       Джейс молчал. Ветер за окном стих, и тишина стала почти полной — только их дыхание, только скрип половиц, когда Виктор чуть подвинулся, и теперь их плечи почти касались. Джейс чувствовал тепло — слабое, едва заметное, но настоящее — там, где их руки соприкасались. — Споешь? — спросил Виктор. — Что? — Ту песню. Про планету.       Джейс хотел сказать, что не помнит. Но он помнил. Слова всплывали из детства, из тех времен, когда мать напевала их на кухне, и свет падал на стол, и пахло хлебом. Он не пел много лет. Голос сел, сорвался на первой же ноте, но он продолжал.       Он пел тихо, почти без голоса, только чтобы слышать ритм. Про планету, которую назовут чужим именем. Про мир, который будет принадлежать только двоим. Про вселенную, в которой можно спрятаться от всего. Слова ложились на тишину, как на ноты, и в этой пустой комнате, среди обломков того, что они построили и разрушили, они звучали почти как молитва.       Виктор слушал. Сидел, прижавшись плечом к плечу, и слушал, и не отводил глаз. Джейс чувствовал его взгляд, чувствовал, как пальцы сжимаются в ответ на его руке, и пел дальше, хотя голос срывался, хотя он фальшивил, хотя это было ужасно.       Когда он закончил, в комнате было совсем тихо. Ветер не завывал. Мышь не скреблась. Казалось, весь мир замер, слушая последние слова, которые еще звучали в воздухе.       Виктор смотрел на него. В темноте его лицо было почти не различимо, но Джейс знал, что он улыбается — не той кривой усмешкой, которой защищался, а настоящей, какой не видел очень, очень давно. — Дурацкая песня, — сказал Виктор. — Дурацкая. — Но ты ее помнишь. — Помню.       Виктор опустил голову. Джейс почувствовал, как его пальцы разжались, и на секунду испугался, что он отстранится, уйдет, снова замкнется в себе. Но Виктор не ушел. Он чуть склонился, и его лоб коснулся плеча Джейса — легко, почти невесомо, но Джейс почувствовал этот вес, как чувствуют самое важное.       Они сидели так долго. Джейс не двигался, боясь спугнуть. Он смотрел в окно, где небо начинало светлеть, и думал о том, что сейчас скажет, что сделает, когда наступит утро. Но ничего не придумывал. Просто сидел, чувствуя, как Виктор дышит — ровно, спокойно, впервые за много дней.       Сквозь разбитое окно просачивался рассвет. Сначала небо стало серым, потом розовым, потом в этой розовой дымке проступили очертания города. Пилтовер просыпался — медленно, тяжело, как старик после болезни. Где-то заскрипела телега, залаяла собака, хлопнула дверь. Обычные звуки, которые раньше Джейс не замечал, сейчас казались чудом — признаком того, что жизнь продолжается.       Виктор поднял голову. На его лбу остался красный след от шва на куртке Джейса, и это было так по-человечески, так обыденно, что у Джейса перехватило дыхание. — Светает, — сказал Виктор. — Да. — Тебе снова идти за водой. — Да.       Виктор посмотрел на дверь, потом на свои руки, потом снова на Джейса. — Я пойду с тобой.       Джейс хотел возразить. Виктор едва стоял, его трясло, он не мог пройти по комнате, не опираясь на стены. Но в его голосе было что-то, что заставило Джейса замолчать. Не упрямство — то, что было глубже. Потребность быть не тем, кого оставляют. — Хорошо, — сказал Джейс. — Но если упадешь — я не понесу. — И не проси.       Они поднялись. Виктор покачнулся, и Джейс машинально поддержал его за локоть. Виктор не отстранился, только посмотрел на руку, лежащую на его рукаве, и чуть заметно кивнул.       В коридоре было темно и пахло гарью. Стены были исцарапаны — кто-то искал медь, кто-то просто оставлял следы. Пол хрустел под ногами мелкими осколками стекла. Джейс шел медленно, чувствуя, как Виктор опирается на его руку, как каждый шаг дается ему с трудом. Но он шел.       Они спустились на первый этаж. Здесь было светлее — утренний свет пробивался сквозь доски, которыми было забито окно. Джейс толкнул дверь, она открылась с протяжным скрипом, и они вышли на улицу.       Холод ударил в лицо. Туман стелился по мостовой, делая очертания зданий размытыми, нереальными. Вдалеке, на площади, кто-то разводил костер — дым поднимался вверх, смешиваясь с туманом, и от этого весь город казался призраком самого себя.       Виктор остановился, глядя на улицу. Он был бледным, осунувшимся, в грязной рубашке и чужой куртке, и выглядел так, будто его выбросило на берег после кораблекрушения. Но он стоял прямо. И смотрел вперед. — Ну, — сказал он, — показывай, где тут у вас вода.       Джейс шагнул вперед. Виктор пошел рядом. Их плечи почти касались, и Джейс чувствовал тепло — слабое, но настоящее — там, где они почти соприкасались. Он не знал, что будет сегодня. Не знал, найдут ли они воду. Не знал, что скажут люди, когда увидят их — двоих, чьи имена теперь произносили с ненавистью. Не знал, сколько еще дней продлится эта зима, и чем они будут дышать, и что будут есть.       Но когда Виктор, споткнувшись о вывороченную плиту, пошатнулся, Джейс поймал его за руку. И не отпустил.       Они шли по пустому утреннему городу, между обломками того, что когда-то построили и разрушили. Туман рассеивался, и солнце — бледное, осеннее — пробивалось сквозь облака, ложась на мостовую длинными тенями. Где-то впереди блеснула вода — фонтан, который чудом уцелел, и струя била вверх, рассыпаясь на тысячи капель.       Виктор увидел его и ускорил шаг. Джейс пошел быстрее, не отпуская его руки. И когда они подошли к фонтану, и Виктор наклонился, чтобы зачерпнуть воду, и его отражение качнулось в мутной воде — Джейс вдруг понял, что это и есть та самая планета, которую он назвал бы его именем. Не звезда, не небо, не бесконечная вселенная. А этот город. Эта улица. Этот фонтан. Эта секунда, когда ты видишь, как кто-то улыбается, глядя на свою ладонь, полную воды.       Виктор выпрямился. Вода стекала по его пальцам, капала на рубашку, оставляя темные пятна. Он посмотрел на Джейса — и на его лице было что-то, чего Джейс не видел очень давно. Не усталость, не боль, не страх. А что-то другое, чему он не решался дать имя. — Ты несешь чушь, — сказал Виктор. — Что? — Ты смотришь на меня, как на… — он не закончил. Отвернулся, но не ушел. Остался стоять рядом, глядя на воду.       Джейс не ответил. Он смотрел на профиль Виктора, на капли воды, застрявшие в волосах, на то, как солнце делает его тень длинной и четкой. И думал о том, что, наверное, это и есть то самое — мир для двоих. Не планета, не вселенная, не что-то огромное и красивое. А просто утро, в которое ты проснулся не один. Просто дорога, по которой ты идешь, и кто-то идет рядом. Просто имя, которое ты можешь произнести про себя — и этого достаточно.       Виктор зачерпнул воды второй раз, поднес к губам. Пил долго, жадно, и Джейс видел, как двигается его кадык, как вода стекает по подбородку. Потом Виктор вытер рот рукавом, набрал еще — и протянул Джейсу. — Пей.       Джейс взял. Вода была холодной, пахла ржавчиной и сыростью, но когда он пил, ему казалось, что ничего вкуснее он в жизни не пробовал.       Они стояли у фонтана, и солнце поднималось все выше, разгоняя туман. Вдалеке кто-то запел — женщина, наверное, открывала лавку, напевала что-то старую, тягучую. Голос плыл над улицами, и слова были неразборчивы, но мелодия была знакома.       Виктор прислушался. Посмотрел на Джейса. — Та же песня? — спросил он. — Нет. Другая. — Жаль.       Джейс не понял, шутит он или нет. Виктор смотрел на него, и в его глазах, впервые за много дней, не было ничего, кроме этого взгляда — спокойного, внимательного, живого. — Пойдем, — сказал Виктор. — Куда? — Найди что-нибудь поесть. Я хочу жить.       Он развернулся и пошел, и Джейс пошел за ним. Туман почти рассеялся, и солнце светило в спину, и тени их сливались в одну — длинную, серую, которая тянулась по мостовой. Джейс смотрел на эту тень и думал о том, что, наверное, это и есть та самая планета, о которой пелось. Та, которую не нужно называть вслух. Та, на которую можно просто смотреть. Каждый день. До конца.