Psalm 51

Старая тетрадь Трэвиса пахла ладаном и чернилами, излучая неизведанную для Салли ауру тревоги и тяжести. Он нашел её прямо после разговора с Трэвисом в туалете из-за записки. По всей видимости, тот оставил её случайно, забыв оглядеть кабинку, перед тем, как выйти. На обложке аккуратным, почти каллиграфическим почерком были выведены его фамилия и имя, а так же предмет - теология. Редко кто выбирал именно этот предмет для изучения в школе, верующих подростков, с их то «подростковым бунтом», было значительно мало, а предмет, рассуждающий о вере изнутри, подавно нужен был только единицам. Да что уж говорить, Сал тоже совершенно не разбирался в этом.  Что он вообще знает о боге? Существует ли бог для него?  Определиться было сложно, да и не особо нужно. Скорее нет, ведь если бы он и в правду существовал, то помог бы предотвратить большую часть бед в его жизни, если бы он был, то его лицо не было бы таким уродливым, а ведь он был всего лишь обычным ребенком со своими мечтами и детским счастьем, точно так же, как и другие дети он любил своих родителей и радовался каждому моменту, но этого не случилось… Тяжело вздохнув после своих рассуждений он всё же решился на то, чтобы заглянуть в тетрадь. Там, среди записей молитв и рассуждений о боге были совершенно странные фразы и рисунки. На одной из последних страниц, исписанной в этой тетради был рисунок, напоминающий ему самого себя. Та же рваная стрижка, тот же черный лонгслив, но лицо… его не было, а на его месте была лишь черная пустота, словно поглощающая все мысли Фишера в этот момент, а рядом была быстро начеркана фраза: «Бог никогда не простит меня». Следующая страница была почти нормальной, но его взгляд поймал одну из молитв, написанную идеально ровно: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей... Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. Тебе, Тебе единому согрешил я...» Это заставило голубоглазого замереть. Фраза «грех мой всегда передо мною» была обведена несколько раз с сильным нажимом на страницу так, что ещё хоть пару таких обводок и она порвалась бы. Ниже, в самом конце страницы, была начерно зачеркнута ещё одна фраза, которую Фишеру разобрать не удалось, а прямо на ней засохшие капли, то ли воды, то ли слёз, этого, увы, понятно не было. Прикоснувшись пальцами к шершавому листку с обратной стороны можно было почувствовать эти капли. Чернила слегка размылись, вместе с клетчатым рисунком.  Сидя в своей комнате, в которую только начали пробиваться лучи закатного солнца весь текст, казалось, был написан кровью на клетчатой странице. Салли задумался о том, какие эмоции испытывает этот человек. С виду Трэвис никогда не был ранимым, обычный задира, который ради своей репутации и наперекор отцу готов пойти на такие меры, как буллинг. Всегда было видно, что на самом деле он невероятно запуганный подросток, растущий в строгости и постоянном давлении. Стоит только глянуть на его всегда чуть ссутуленные плечи, на синяки по всему телу и то, как он озирается по коридорам в поисках угрозы, всё сразу становится ясно. И, в какой-то степени, Фишеру даже было его жаль, это было странное и неприятное ощущение тупой боли, к которой он давно привык, но которая усиливалась с мыслями об этом. Да, он делал больно самому Салли — эти толчки в плечо, эти слова, которые жалили сильнее любой пощечины — но тот, откровенно, никогда не обижался на это. А после разговора в туалете стало понятно, что Фелпс не ненавидит его. Голубоглазый задумался - правильно ли он поступает, читая его тетрадь? Скорее нет, ведь это чужие мысли и чувства, вырванные из самых глубин души, скрытые от чужих любопытных глаз и Фелпсу бы явно не понравилось то, что в его душу лезет кто-то посторонний. Но, с другой стороны, тот рисунок в тетради… Он снова рассмотрел его, на этот раз внимательнее, пустота на месте его лица словно сжирала все эмоции. Но ведь на месте этой темноты был сам Фишер. Его душа. Его эмоции, которые были скрыты под маской. Конечно, Фелпс никогда не видел его истинное лицо, не всматривался в эти голубые глаза и не разглядывал шрамов, но боже, как же он хотел сделать всё это. Хотел показать своё истинное «я», но ведь дружить с фриками это зазорно, так ведь? Оторвав взгляд от тетради Сал подошел к окну, провожая глазами остатки заката, что был сегодня особенно красным и красивым. Стоит ли что-то писать в эту тетрадь? Фишер действительно хотел дружить с ним, ему казалось, что он всё ещё может показать настоящего себя этому человеку. Достав подрагивающими руками ручку из ящика стола он всё же прикоснулся к странице с рисунком, написав: «На месте этой темноты — я. С моими шрамами, маской и мыслями. Я не боюсь своей внешности, Трэвис. И тебе не стоит бояться того, что внутри тебя. Прощение начинается не на небесах, а здесь, на земле. Я не обижаюсь на тебя за то, что ты причиняешь боль мне.»  Бумага под пальцами ощущалась слишком фактурной и хрупкой, словно может развалиться от лишь одного неправильного действия. На полях голубоглазый нарисовал свой протез, а ниже подписал своей фамилией. Интересно, как всё же отреагирует на это Трэвис? Всё было бы хорошо, главное - чтобы не бил. Да, иногда Фишеру было больно и да, он злился на Трэвиса, но готов был простить его выходки. Окончательно закрыв тетрадь он сложил её в рюкзак.  *** Утро было промозглым и холодным, трава у школы покрыта росой, а в воздухе витал редкий туман. В конце мая в Нокфилле всегда начинался сезон дождей и туманов, влажность повышалась, а температура на улице была приятно прохладной. Фишер плелся к школе вместе с Ларри, ранее друг, а теперь уже брат протянул ему наушник с музыкой. Сегодня голубоглазый был тревожен и молчалив. Предстояло каким-то образом вернуть тетрадь Фелпсу и не оказаться в неловкой ситуации.  — Эй, Сал, ты сегодня сам не свой, – Джонсон вырвал Салли из пучины размышлений и последний поднял взгляд на брата, — Всё нормально? Может, у тебя что-то случилось? Он ответил не сразу, обдумывая стоит ли сказать Ларри о той тетради, которая покоилась в его рюкзаке. — Да нет, просто не выспался, не обращай внимание, – Что это? Ложь во благо? Салли знал: скажи он хоть слово — и Ларри, в своем стремлении защитить "младшего брата", превратит жизнь Фелпса в окончательный кошмар. Джонсон не стал бы разбираться в тонкостях чужой веры или подавленных чувств; для него Трэвис был просто подонком, заслужившим каждый синяк. И именно это пугало Салли больше всего. Он не хотел быть причиной чьей-то окончательной гибели.  Они подошли к главному входу в школу. Туман, словно нехотя, рассеивался и пропускал подростков в школу. Гул коридоров сразу ударил в уши, а на его плече оказалась рука Джонсона. Теплая и грубая. Он на мгновение задержал её на его плече, словно все ещё сомневался в словах голубоглазого, а после похлопал его по плечу. — Ладно, чувак. Если этот блондинчик сегодня снова начнет вонять — просто маякни, ладно? Я быстро вправлю ему челюсть на место.  Салли кивнул, сглатывая накопившуюся слюну, чувствуя, как под протезом застыла горькая ухмылка. Если бы он только знал… Салли свернул к ряду шкафчиков, где обычно ошивался Трэвис. Сердце забилось быстрее, отдаваясь глухими толчками в висках. Шкафчик номер ###. Фелпса еще не было рядом, но Сал знал, что у него есть всего пара минут до того, как коридоры заполнятся орущей толпой.  Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никаких угроз вокруг него нет он подошел к шкафчику Фелпса. Свет из щелей на дверке попадал внутрь шкафчика освещая его напрягающим светом. Открыв рюкзак и достав тетрадь в нос вновь ударил запах ладана и чернил. Слегка приподнявшись на носочках он начал засовывать тетрадь в щель. Ещё секунда и тетрадь с металлическим лязгом падает на дно шкафчика. Назад пути уже нет, блондин точно найдёт её там. Переодевшись, Фишер отправился на занятия.                *** Дом Фелпсов дышал холодом даже в мае. Здесь не было места утреннему свету — тяжелые бархатные шторы в столовой всегда были задернуты, превращая комнату в подобие склепа. Единственным звуком был мерный, раздражающий стук напольных часов, который впивался в мозг Трэвиса, как метроном, отсчитывающий секунды до его личной катастрофы. Трэвис сидел на самом краю жесткого стула, уставившись в свою тарелку с остывшей овсянкой. Горло стояло колом. Каждая ложка казалась набитой песком. Он чувствовал на себе взгляд отца — тяжелый, лишенный тепла, пронизывающий насквозь. Кеннет Фелпс сидел напротив. Его фигура в черной рубашке с белым колораткой казалась высеченной из камня. Он не ел. Он просто наблюдал, медленно потирая сухие ладони. — Ты сегодня рассеян, Трэвис, — голос отца раздался внезапно, тихий и вибрирующий, словно гром где-то очень далеко.  Трэвис вздрогнул, и ложка со звоном ударилась о край тарелки. Капли каши разлетелись по скатерти. Он замер, боясь даже вздохнуть. — П-прости, отец. Я просто... не выспался. Готовился к занятиям. — К занятиям? — Кеннет медленно наклонился вперед. Тень от его фигуры легла на лицо сына, стирая его черты. — Или к чему-то другому? Твои мысли блуждают в сумерках, сын мой. Я вижу это по твоим глазам. В них нет света молитвы. В них только смятение и... страх. Трэвис сжал кулаки под столом так сильно, что костяшки побелели. Рюкзак, лежащий у его ног, казался ему сейчас пустой, зияющей раной. Тетради там не было. Он знал это. Он обыскал каждую щель в своей комнате ночью, трижды вывернул все ящики, пока пальцы не начали кровоточить от заноз. Его исповедь, его позор, его единственная правда — всё это было где-то там, в мире «франкенштейнов» и «наркоманов». — Я молился, отец. Правда, — прошептал Трэвис, опуская голову еще ниже. Кеннет встал. Его движение было медленным, почти торжественным. Он подошел к сыну со спины и положил тяжелую, сухую руку ему на плечо. Трэвис почувствовал, как пальцы отца стальными тисками впились в мышцы. Это не было жестом поддержки. Это было клеймо. — Бог видит каждое твое движение, Трэвис. Он слышит шепот в твоем сердце, даже если ты боишься произнести его вслух. Помни: скрытое всегда становится явным. Если ты впустил в себя скверну, если ты позволил дьяволу нашептывать тебе свои мерзости... лучше покайся мне сейчас. Пока я еще могу направить тебя на путь искупления. Трэвис почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он представил, что будет, если отец найдет тетрадь. Представил Академию Вествуд, о которой отец упоминал всё чаще — место, где «исправляют» таких, как он. Место, где его окончательно сотрут. — Мне не в чем каяться, — голос Трэвиса дрогнул, но прозвучал удивительно твердо для человека, который был на грани обморока. Кеннет еще мгновение сжимал его плечо, а затем резко отпустил. — Иди в школу, — бросил он, уже отворачиваясь к окну. — И не смей позорить мое имя. Если я узнаю, что ты снова тратишь время на пустые блуждания... наказание будет суровым. Твоя душа — это не твоя собственность, Трэвис. Она принадлежит Господу. И я позабочусь о том, чтобы она вернулась к Нему чистой. Чего бы мне это ни стоило. Трэвис вскочил, едва не опрокинув стул. Он схватил рюкзак и почти выбежал из столовой, не оглядываясь. Только оказавшись на крыльце под колючим утренним дождем, он смог сделать первый полноценный вдох. Но холодные пальцы страха всё еще сжимали его горло, не отпуская ни на секунду. Теперь у него была только одна цель: найти ту проклятую тетрадь раньше, чем мир вокруг него окончательно рухнет в бездну. Шкафчик номер ###. Старая краска, местами облупившаяся, казалась ему сейчас вратами в преисподнюю. Трэвис замер перед ним, тяжело и хрипло дыша, словно после долгого бега. Его трясло так заметно, что пара девчонок из младших классов испуганно обошли его стороной, но он их не видел. Перед глазами плыли серые пятна. — Пожалуйста… только бы не там… только бы не у него… — шептал он одними губами, сам не зная, к кому обращается: к Богу, в которого так отчаянно верил и которого так смертельно боялся, или к самому Салли Фишеру. Пальцы, ставшие внезапно чужими и неловкими, трижды соскальзывали с кодового замка. Металлический щелчок прозвучал в его голове как выстрел. Трэвис резко дернул дверцу на себя. Тетрадь лежала там. Она не была разорвана, не была облита краской. Она просто лежала на стопке учебников, вызывающе спокойная и тихая. Трэвис выхватил её с такой силой, будто спасал из огня, и тут же прижал к животу, пряча под курткой, озираясь по сторонам диким, загнанным зверем. Сердце колотилось о ребра, выбивая рваный ритм. Никто не смеялся. Никто не тыкал пальцем. Он не выдержал. Прямо здесь, посреди нарастающего гула перемены, он приоткрыл обложку. Тетрадные листы шелестели, словно шептались о его позоре. Но когда он дошел до той самой страницы с черной пустотой, мир вокруг него внезапно замолчал. Строчки Салли были другими. Не такими, как его собственные — рваные, похожие на шрамы, оставленные острым пером. Почерк Фишера был спокойным, почти мягким, буквы ложились на бумагу так уверенно, словно имели право там находиться. «На месте этой темноты — я…» Трэвис почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Горло сдавило спазмом, а в глазах защипало. Он читал эти слова снова и снова, не в силах оторваться. «Прощение начинается не на небесах, а здесь, на земле». Эти фразы противоречили всему, чему его учили с пеленок. Это была ересь. Это было безумие. Но больше всего его ударило признание в конце: «Я не обижаюсь на тебя за то, что ты причиняешь боль мне». Трэвис коснулся пальцами нарисованного протеза на полях. Рисунок был простым, почти схематичным, но в нем было больше жизни, чем во всех иконах в доме его отца. Он почувствовал, как его захлестывает волна невыносимого, жгучего стыда, смешанного с чем-то пугающе теплым. Тот, кого он топтал, кого называл уродом и фриком, сейчас протягивал ему руку через эти бумажные страницы. Салли Фишер заглянул в его личный ад и не отвернулся. — Псих… чертов придурок в маске… — выдохнул Трэвис, чувствуя, как по щеке все же скатилась одинокая, обжигающая капля.  Он захлопнул тетрадь и сорвался с места. Ему нужно было найти Фишера. Не для того, чтобы ударить. Не для того, чтобы наорать. Он просто должен был увидеть эти голубые глаза и убедиться, что всё это — не плод его измученного воображения. Его захлестывала злость и отчаяние. «Что будет, если он всё же расскажет кому-то?» - мысль бродила в мыслях и сбивала с толку, а тревога настигала всё сильнее.  Обед – любимая часть дня для всех учеников старшей школы Нокфилла. Первая половина дня прошла и перерыв в час дает сделать глоток воздуха всем людям в этом здании. Наскоро доев свой обед и зло хмурясь Трэвис быстрым шагом направился в туалет, запираясь в самой дальней кабинке. Руки предательски дрожали, показывая его страх и уязвимость и сев на холодную крышку унитаза Фелпс прикрыл лицо руками. Время здесь словно остановилось, не было никого и ничего, что могло бы причинить ему опасность. Хотелось, чтобы всё что его окружало – эмоции, люди, опасности мигом исчезли, оставляя его в «абсолютном ничто». Его тошнило от собственной слабости.  Достав из кармана ручку и открывая эту ненавистную им тетрадь он не стал заботиться о красоте букв и коряво, с сильным давлением, почти обрывая бумагу начал писать своё обращение к Фишеру: «Ты делаешь только хуже, Фишер. Твоя доброта — это яд. Забери это дерьмо и больше никогда не подходи ко мне. Я ненавижу тебя за то, что ты увидел меня таким. Но ещё больше я ненавижу себя за то, что причинил тебе боль». Последнее пришлось зачеркнуть, чтобы не казаться слабым в глазах Салли, но полностью это он скрывать не стал. Было стыдно чувствовать всё это, ощущать эту колющую боль в голове и сердце. Это была единственная его надежда на дружбу, ведь настоящих друзей у него никогда не было.  Он захлопнул тетрадь и выскочил в коридор. Ему нужно было избавиться от неё сейчас же, пока он не передумал, пока не сжег её вместе с собой.  Салли шел к классу истории. Один. Это был его шанс. Трэвис прибавил шагу, чувствуя, как в венах вскипает адреналин, смешанный с чистым отчаянием. Он намеренно разогнался и с силой впечатал Салли в ряд железных шкафчиков.  — Опять ты, урод?! — взревел Трэвис, хватая Салли за воротник. Краем глаза он заметил, как пара учеников обернулись, но тут же поспешили мимо — обычное дело. — Ты думал, я оставлю тебя безнаказанным?  Салли не сопротивлялся. Его голубые глаза за протезом смотрели на Трэвиса с пугающим спокойствием. Трэвис почувствовал, как его уверенность тает. Он быстро, почти судорожно, всунул свернутую тетрадь Салли под мышку, скрывая это движение своим телом.  — Еще раз посмотришь в мою сторону — и я прибью тебя, слышишь? — прошипел он, а затем, тише, так что услышать мог только Сал: — Забери. И не открывай при всех. Пожалуйста. Трэвис резко оттолкнул Салли и бросился прочь, не оглядываясь. Его сердце колотилось где-то в горле, а на ладонях всё еще горело ощущение ткани лонгслива Салли. Фишер остался в недоумении. Это точно был Трэвис? Тот самый задира только что обратился к нему вежливо, хоть и шепотом? Достав предмет из под мышки он понял, что тот вновь вернул ему ту самую тетрадь.