и мы всё сможем

Летний ветерок треплет волосы. Бутылки соприкасаются в расходящемся звоне. Малиновки тихо чирикают, поглаживая клювиком макушки своих птенцов. Жёлтые одуванчики танцуют в медленном танце, словно выпускники общеобразовательных школ. Синяки на бёдрах разрастаются в соцветия сирени. Красивенький Мальборо шуршит в кармане шорт. Парни снова смеются прокуренными голосами, но Саня их не слышит. Чувствует только, как кто-то робко трогает его. — Сколько сейчас времени? — спрашивает тягучим голосом Илья. Его глаза падают в подсказке на наручные часы. Саня смущённо смотрит туда же, видя стрелки и крохотные цифры. Илья почему-то так и не научился определять время по стрелкам. Он до сих пор не знал, что же всё-таки значит «Четверть седьмого». Или просто делал вид, что не знает. — 22:35, — отвечает просто Ермолаев. Илья не убирает пальцы сразу. Задерживает на секунду дольше, чем нужно. Саня чувствует это тепло на коже — и не отводит руку. — Что вы там, голубки, снова перешёптываетесь? — хрипит с хитрой ухмылкой Костя. Влад бросает на него предупреждающий взгляд. — О том, чего вам не понять, обалдуи, — отвечает Саня, и компания вновь заливается счастливым смехом. Лёша допил остатки Балтики, отставил банку в траву и откинулся на локти. Рядом с ним как раз и сидит Ермолаев — такой же расслабленный, такой же хорошенький после нескольких стаканов. — Эй, — толкает его плечом Лёша. — А давай нашу. — Какую? — Ну ту… — Лёша щурится, пытаясь вспомнить название, но алкоголь делает мысли расплывчатыми и медленными. — Про пачку… Саня понимает. Улыбается, качает головой и начинает тихо, почти шёпотом: — Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна… Лёша подхватывает сразу. Голоса у них прокуренные, нетрезвые, сбиваются на полуслове, но это неважно. Они поют про «пачку сигарет», сидя на траве, пока остальные шутят и подпевают. Илья смотрит на Саню. Он сидит совсем рядом, запрокинув голову, улыбается, и кажется, что всё лето ещё впереди. Что оно будет беспечным. Что они всегда будут такими — молодыми, пьяными, счастливыми. — Кстати, — Данила кашляет и поворачивается к Парадееву. — Слышь, а на Копатыче сегодня вообще кто-то был? — А кто там будет? — Саша пожимает плечами. — Пятница вечер, все по домам сидят. — Ну так чё сидим-то? — Горилла уже поднимается, отряхивая джинсы от сухой травы. — Погнали, пока не стемнело. Копатыч — старенький ВАЗ-2101, который они на паях выкупили у какого-то знакомого. Тюнингованный, насколько это вообще возможно: карбюратор от «Жигулей», выхлопная труба, которую Саша приваривал сам, и салон, где от сидений остались только воспоминания. Снаружи — ржавый, внутри — голый металл и руль, который ходил ходуном. Но двигатель рычал так, что сердце замирало. Они мчат по пустой промзоне, закладывают круги, визжат шинами по асфальту. Саня сидит на пассажирском, вцепившись в поручень, и смеётся, потому что Илья ведёт. У Ильи всегда был этот странный талант — чувствовать машину. Где надо газануть, где притормозить, где бросить в занос так, чтобы всем казалось — сейчас переворот, а на самом деле всё под контролем. — Помедленней, придурок! — кричит кто-то сзади, будто из недр багажника. — Не нравится — вали! — кричит Илья в ответ, но педаль всё-таки прижимает чуть слабее. Они останавливаются, когда темнеет окончательно. Вылезают из Копатыча, пахнущие бензином и потом, и падают прямо на асфальт, потому что сил уже нет. — Ну, — выдыхает Влад, лёжа на спине и глядя в небо. — Всё, блять. Так больше нельзя. — Это ты про что? — спрашивает Данила. — Про то, что мы тут… ну. Гоняем. А по-человечески? Надо сквад делать. Стримить. А то так и будем на Копатыче дрифтить, пока менты не заберут. Илья усмехается. — А ты название придумал? — Ну, — Влад чешет щетинистую щеку. — А чё тут думать? Само как-нибудь... И в этот момент из темноты, откуда-то со стороны гаражей, раздаётся голос. Старческий, хриплый, злой. — Вы чё тут устроили? Это вам гоночный трек что ли? Сейчас ха-а... — дедок спотыкается, растягивая гласную. — Ёб вашу мать, хозяева приедут! Все замирают на секунду. А потом бегут, раздирая подошву вансов. — Слышали? Слышали?! Хазяева! Через «А»! — смеётся, задыхаясь, Кореш. — Ага, — подхватывает Костя. — Сейчас приедут и всех разгонят, если кто не понял. — А давайте так сквад и назовём, — предлагает Влад, когда они всемером находят укрытие в тёмном переулке. Спокойно, как будто это очевидно. Лёша садится на корточки, пытаясь отдышаться. — Ты серьёзно? — А чё нет? — Влад жмёт плечами. — Запоминается же. — Хазяева, — повторяет Саня, пробуя слово на вкус. — А звучит. — Через «А», — добавляет Илья, поднимаясь на локтях. — Чтобы не как все. — Чтобы не как все, — эхом отзывается Парадеев. Саня смотрит на них — на Влада, который уже улыбается своей спокойной улыбкой, на Лёшу, который тянется к нему, чтобы хлопнуть по плечу, на Костю, на Данилу, на всех. Илья сидит рядом, касаясь плечом. Их взгляды встречаются, и Илья чуть заметно улыбается — только ему. И чуть качает плечом, будто говоря: «Угораздило же нас, да?». — Ну чё, хазяева, — говорит Илья тихо, только для Саши. — Добро пожаловать. Саша улыбается. Ветер снова играет в непослушных прядях, где-то далеко лают собаки, а над ними небо — такое чистое, что кажется, можно дотянуться рукой. — Добро пожаловать, — отвечает он. — Короче, — Лёша поднимается, отряхивается и оглядывает всех. — Раз мы теперь хазяева, может, в мак? Я жрать хочу пиздец. — Поддерживаю, — тут же отзывается Гориллыч. — А деньги есть? — ухмыляется Парадеев. — А на чекушку и картошку фри всегда найдутся, — отмахивается Лёша. Кто-то уже поднимается, кто-то ищет ключи от Копатыча, кто-то спорит, кто за что платит. А Саша всё смотрит в небо, чувствуя рядом тепло Ильи.

⋆༺𓅪༻⋆ ✿ ⋆༺𓅪༻⋆

В углу икона. Бутылки вдоль пола. И он почти не выходит из дома. Всё оборвалось, как в плохо нарезанном кино: где вначале ты смотришь фильм, а в конце — часть порно, и родители испуганно закрывают тебе глаза. Саня открыл глаза и тут же снова их закрыл. Ильи здесь больше не было. Сердце ухало с мучительными стонами где-то глубоко в гортани. Голова набита полиэтиленом и окурками. Так и хочется стукнуться лбом о холодную кирпичную стену — вышибить хоть на пару часов эту кашу, а потом, конечно, пожалеть. На стенках лёгких летает пепел, перекрывает дыхание. Саня надрывно кашляет, выплёвывая с ужасом кровь. Тишина, наступающая после, — калечащая и разрушительная. В состоянии внутренней комы тяжело существовать. Пустота, всепоглощающая и осуждающая, спиздила у него даже простое желание встать с продавленного, жёлтого, незастеленного матраца. В своей комнате он давно не спит: чёрные, с не менее чёрной тучей пыли, щупальца так и норовят задушить его во сне. Теперь он спит на кухне. Но играет в ПК всё же в своей, отбивая пяткой бешеную чёртопляску. Вдоль пола — пустые бутылки из-под водки. Рядом скромно спрятался опустошённый Егермейстер. Достало каждый день начинать заново. В какой-то момент Саня, давя зевок, посмотрел на эти стекляшки и вдруг ощутил что-то вроде… чувства? Он забыл, как оно называлось, но под сердцем что-то слабо шевельнулось. С титаническим усилием он надавил руками на свои ноги, корпус, тело. Заставил себя подняться. Накинул олимпийку, сунул в карман Мальборо и вышел на улицу. Вышел. На. Улицу. Пока Саня ждал лифт, взгляд зацепился за запотевшее окно в подъезде. Оттуда ничего не разглядеть: только тусклое пятно того, что когда-то было солнцем. Он помнил другое небо. Чистое, бесконечное. Теперь от него осталось только это. Несмотря на поздний час, солнце всё ещё пыталось пробиться сквозь тучи. Но Сане вдруг стало холодно. Лифт пах невыносимо: чья-то собака не дотерпела до клумбы, чей-то ребёнок блеванул в угол. Окурки — словно вишенка на торте. Саня задержал дыхание и нажал на прожжённую кнопку с выгоревшей цифрой. Он старался не смотреть в зеркало. Выбежал из кабинки ровно в тот момент, когда болотные стены начали давить на сознание, и споткнулся о порог. Мир не встретил его фанфарами и цветными хлопушками. Ему, кажется, вообще было всё равно. Снаружи — март. Серое небо наваливается тяжестью, воздух сырой и липкий. Под ногами хлюпает жижа из талого снега и земли. Где-то внизу, в лужах, отражается мутный свет фонарей, которые зажглись слишком рано — будто солнце сдалось ещё до заката. Во дворе — лай собак и цветение лип. Саня раздражённо чихнул от пыльцы. Почему-то мир посчитал его пчелой. На площадке возились дети. Усердно стучали лопатками по пластиковым формочкам, пытаясь слепить мордашку котёнка или улыбающийся трактор. Саня смотрел на них волком. Один пухлощёкий мальчик, который дёргал девочек за косички, заметил его. Сначала сощурился, пытаясь разглядеть в безликом пятне Саню, а потом заржал, тыча пальцем. — Пасатрите на этого бомжару! — кричал он так, что земля под ногами тряслась. Другие малыши устремили взгляды туда же. Они смеялись по-другому, не так, как хотелось бы Саше: яростно, осуждающе, жутко. Родители заткнули им рты и испуганно посмотрели на него. Саня исчез незаметно. Рядом мигал розовый неон — «ЦВЕТЫ 24». Трясущейся рукой он толкнул дверь. В черепной коробке всё ещё прыгал шарик от пинг-понга: влево, вправо, влево, вправо. Но грудь отчего-то поднялась чуть выше обычного, вдох оказался глубже. Здесь пахло ирисками и сладостью весны, которую искусственно пыталась сохранить какая-то бабуля. — Здравствуй, сынок! — закряхтела она, надевая очки и отрываясь от выпуска «Битвы экстрасенсов». — Тебе помочь? — она шепелявила из-за вставной челюсти, и Саша вдруг заставил себя проглотить через силу ком в прожжённом от табака горле. Она была слишком похожа на его родную бабушку. — Мне... Я... — за месяцы гниения в квартире он разучился выражать свои... а, впрочем, эмоциями это и не назовёшь. — Спасибо, я так, посмотреть... Бабуля понимающе улыбнулась. Она не стала спрашивать, почему у него трясутся руки. Не спросила и то, почему он так одет. Она просто кивнула и присела обратно на скрипучую табуретку. Холодок от кондиционеров и освежителей воздуха приятно колол шею. Он любопытно рассматривал уже раскрывшиеся, тяжёлые головки пионов — медовые, тёмно-фиолетовые, малиновые. Лепестки кое-где уже начали осыпаться, и на полу у поддона темнела горстка сухой, скрутившейся красоты. Рядом стояли нераскрытые шапки тюльпанов, вытянувшиеся в струнку. В отдельной комнате виднелись готовые букеты — у бабули было врождённое чувство красоты. Композиции получались цветастые, но в то же время невероятно чувственные: то сложные, с разными цветами и громадными листьями, то совсем крохотные, с миниатюрными ромашками и васильками. Саша грустно поджал губы. Это ему не по карману. — А можно мне?.. — окликнул он неуверенно бабулю. Та привстала тут же и заковыляла к нему. — Вот эти, — он показал на розы. — Три штуки. Белую, розовую и бордовую. По одной. И ещё… — он запнулся, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло. — И ещё сейчас подумаю. Бабуля внимательно посмотрела на него, но ничего не сказала. Только спросила: — В подарок или для себя? — Для… — Саша замолчал. Для чего? Для бутылок, которые он собирается превратить во что-то другое? Для надежды, которой нет? — Для дома. Она кивнула и начала отбирать цветы, ловко орудуя секатором. А Саша побрёл дальше, разглядывая стеллажи. И вдруг его рука сама потянулась к одному из них. Он даже не смотрел, что это. Просто чувствовал — этот. Невысокий, скромный куст. Цветы ещё не раскрылись, только налились тугими бутонами, но запах уже шёл — тот самый, от которого в груди становилось тесно. Сирень. Тяжёлые, ещё зелёные гроздья свисали вниз, обещая вот-вот лопнуть сиреневым, белым, лиловым. Но пахла она уже сейчас — на всю маленькую комнату, на весь этот мир, который Саша успел забыть. Пахла так, как пахло лето. Пахло так, когда они лежали на асфальте после дрифта и смеялись, глядя в чистое, бесконечное небо. Как пахло от Ильи, когда тот склонялся к нему, чтобы спросить время, и задерживал пальцы на запястье дольше, чем нужно. И в этот момент — без причины, без объяснений — Саша знал. С Ильёй что-то не так. Не так, как с ним. По-другому. Но тоже тяжело. Тупое щемящее чувство свернулось клубком внутри него, но это так — мелочи. Он не побежит к нему. Не напишет. Не позвонит. У него нет сил даже на это. Но он купит эту сирень. Поставит в ту самую бутылку, которую достанет из кучи на полу. Будет смотреть на неё и ждать. И это — всё, что он может сделать сейчас. Это — его «я здесь. я помню. я чувствую». — Сирень, — раздался голос бабули за спиной. — Раньше всех распускается. А запах какой... диву не нарадуешься! Саша обернулся. Она смотрела на него без жалости, без любопытства — просто с каким-то тихим знанием. — Возьму её. — Хорошо, — кивнула она. — Такие долго стоят. И запах… от него не отделаться, даже когда засохнет. Нет-нет, а всё же помнишь. Он хотел сказать что-то ещё — спросить, сколько, спросить, можно ли завернуть отдельно, спросить, почему он вообще здесь, — но вместо этого усмехнулся своим мыслям. — Бог любит троицу, — сказал он, кивая на три розы, которые бабуля уже упаковала в крафт. — А в целом похуй, что ему там нравится, да? Бабуля крякнула, поправляя очки. — Это ты, сынок, брось. Неважно, как называть. Важно — верить. Саша промолчал. Она завернула сирень в отдельный лист — бережно, как что-то хрупкое. Протянула ему оба букета. — Держи. И приходи ещё. Весна ведь только начинается. Саша взял цветы. Пальцы дрожали, но он не выпускал. — Спасибо, — сказал он. И вышел. Сирень он нёс отдельно. Прижимал к груди так, будто боялся, что она рассыплется по дороге. Розы в крафте болтались в другой руке, тихо шуршали в такт шагам. Он шёл медленно. Не потому что не мог быстрее — просто не хотел. Впервые за долгое время он не убегал. Не проваливался сквозь асфальт. Не сжимался в комок под чужими взглядами. Сирень пахла так, что кружилась голова. Он то и дело подносил её к лицу, вдыхал, закрывал глаза и на секунду — всего на секунду — оказывался там. Грудь поднималась ровнее. Плечи расправились сами собой, хотя он не замечал этого. Он вообще перестал себя контролировать — тело вдруг вспомнило, как это: идти прямо, смотреть вперёд, не сжиматься. Дети на площадке снова смеялись. Он прошёл мимо, не ускоряя шаг. Даже посмотрел на них мельком — без злобы, без страха. Они просто были. А он просто шёл. И это было странное, почти незнакомое чувство. Он не мог подобрать ему название — слова рассыпались, не успевая сложиться в голове. Но где-то под рёбрами, там, где последние месяцы жила только пустота, что-то шевельнулось. Не боль. Не тоска. Что-то другое. Он сделал это. Вышел. Дошел. Купил цветы. Для кого-то — мелочь. Для него — всё. Он сжал пальцы на крафте крепче, почти до хруста, и вдруг почувствовал, как к горлу подступает что-то горячее. Не плач. Не истерика. Просто — есть. Он ещё есть. Он ещё может. Но тут же — в ту же секунду, как облегчение накрыло с головой, где-то в груди зашевелилось другое. Он замедлил шаг. Снова поднёс сирень к лицу, но запах уже не успокаивал — он бил в затылок, вызывая что-то, чему Саша не мог дать имя. В голове зашумело. Голоса? Нет. Не голоса. Что-то другое. Обрывки. Вспышки. Илья, смеющийся за рулём Копатыча. Илья, щурящийся от ярких звёзд. Илья, который трогает его за запястье и спрашивает время, хотя у самого телефон в кармане. Мысли путались. Мозг пытался ухватиться за что-то внятное — «почему я о нём думаю?», «что случилось?», «откуда это чувство?» — но ответа не было. Только сердце. Оно билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих стебли. Оно кричало: с ним что-то не так. Оно знало то, чего не знала голова. Саша остановился посреди двора. Поднял глаза к небу — серому, мартовскому, низкому. Ничего общего с тем, чистым, бесконечным. Но он всё равно смотрел. И в какой-то момент — он не понял, когда именно — чувство перестало быть тревогой. Оно стало знанием. Твёрдым, как удар. Как молоток по стеклу. Он придёт. Саша не знал, откуда это взялось. Не мог объяснить. Не хотел объяснять. Просто вдруг понял. Илья придёт. Может, завтра. Может, через неделю. Но придёт. И это знание было таким же настоящим, как сирень в его руках, как холодный ветер, треплющий волосы, как розовый неон, оставшийся за спиной. Он сжал цветы крепче и пошёл к подъезду. Там снова пахло сыростью и псиной. Саша нажал на кнопку вызова, зашёл в кабину. В заплёванных стенах стихала фантомная боль — та, что жила под рёбрами последние месяцы, пульсировала в такт сердцу, а теперь вдруг замерла. Он словно пришёл в себя. И на миг действительно отступил всякий страх — тот, что гнездился в его паникёрской натуре, шептал по ночам, душил при виде зеркал. Свет мигнул, погас, зажёгся снова, и затем окончательно погас. Он начал беспорядочно тыкать в прожжённые кнопки — пальцы скользили по оплавившемуся пластику, не находя зацепки. Когда Саша понял, что все попытки бесполезны, он просто спрятался за букетами, присел на корты и начал укачивать себя самостоятельно — как если бы младенца оставили без мамы, и он пытался сквозь рыдания подарить себе самому всю любовь и заботу. Лифт дёрнулся и пополз вверх. Саша распахнул в отчаянии глаза. Увидел, как по стене стекала бордовая, странная слизь — медленно, густо, будто сама тьма сочилась из швов. А лифт всё летел и летел ввысь. Они уже давно пролетели последние этажи, давно миновали крышу, и теперь кабина отрывалась от земли, унося его туда, где не было ни вонючих подъездов, ни прожжённых кнопок, ни этой липкой, въевшейся в лёгкие пустоты. Сирень пахла так сильно, что запах перебивал даже вонь. Саша закрыл глаза, прижался лицом к гроздьям и вдруг — провалился.

⋆༺𓅪༻⋆ ✿ ⋆༺𓅪༻⋆

Кто-то уже поднимается, кто-то ищет ключи от Копатыча, кто-то спорит, кто за что платит. А Саша всё смотрит в небо, чувствуя рядом тепло Ильи. — Блять, мы же Копатыча там оставили, — бьёт себя по лбу Парадеев. — Так а чё такого? Давай я с тобой, эт самое, — подходит к нему Кореш, размахивая руками, будто обвиняя. — Та ты, боюсь, не дойдёшь, придурок, — он отвешивает ему слабый щелбан: так, для профилактики. — Слышь, ты на кого тут напал... — Лёша размахивает руками, но Саша тут же накрывает их своими и просто обнимает. — Ну всё-всё, не кипишуй, Лёнь, — Кореш постепенно расслабляется в объятиях светловолосого. Парадеев улыбается и быстро целует его в макушку. — Давайте тогда мы с Чорешем в мак, а вы с Гориллычем за Копатычем? — предлагает весомо Костя. — Вам чё-то взять? — спрашивает вдруг Влад, обращая внимание на развалившихся парней. — Мне нангенсы-котангенсы, — улыбается Илья. — А мне чай горячий. Чайник. — Какой? Чёрный, зелёный, эрл грей? Саня задумывается: повело пьяного. — Эрл Грей, — говорит он с наигранной обидой, будто это было даже ежу понятно. Лёша сгибается в три погибели, утягивая с собой на землю и Парадеева. Гориллыч присоединяется к ним. Костя смеётся заразительно — с присущей только ему хрипотцой и добротой в голосе. Влад улыбается широко: кажется, впервые за вечер так искренне, без внутренних барьеров, без ограничений. Саня улыбается, аж щёки розовеют: то ли от смеха, то ли от Балтики. Он смотрит только на Илью. Тот всегда смеялся, словно персонаж из мультика: дрыгал ногами, хлопал в ладоши, корчил забавно носик. Искренне. Саня чувствует укол дофамина. Самого нужного. — Ты же приедешь? — спрашивает Ермолаев, глядя на Костю. Тот обещал ему Эрл Грей, и Саня почему-то хочет зафиксировать это обещание, сделать его твёрдым, настоящим. — Конечно приеду, — улыбается Костя одними глазами, дёргает за заячьи уши шапки. И почему-то Саня слышит другое. «Не приеду никогда». Слова накладываются на слова, и реальность двоится — там, где-то глубоко, в том самом месте, где живут все страхи, которые он никогда не произносит вслух. В России расстаются навсегда? Парни расходятся, оставляя Илью с Сашей наедине. — А пошли на тот холм? — указывает пальцем Илья. — Как раз небо видно. Саша берёт его руку в свою и идёт туда, куда глаза глядят. Они забираются наверх молча. Илья не отнимает руки, и Саша не отпускает. Так и идут — через сухую прошлогоднюю траву, мимо кустов, которые вот-вот распустятся, но пока стоят голые, настороженные. На холме ветер сильнее. Он треплет волосы, забирается под ветровку, заставляет поёжиться. Саша садится на траву, Илья рядом. Плечо к плечу. — Заморозки скоро, — говорит Илья, глядя куда-то вдаль. Саша поднимает голову наверх. Там разливается бесконечная и до жути притягательная бездна. Без звёзд, такая отстранённая и глубочайше синяя, словно сам космос. — Мы смотрим на одно небо, Саш? Голос Ильи тихий. Не спрашивающий — скорее проверяющий: ты здесь? ты со мной? Саша не отвечает сразу. Смотрит в эту синеву, чувствует, как ветер стихает, как мир вокруг сужается до размеров этого холма, этого плеча, этого дыхания рядом. — На одно, — говорит он наконец. И голос кажется чужим — слишком тихим, слишком тёплым для этой холодной вышины. Илья молчит. Не отворачивается. Саша чувствует его взгляд — боковым зрением, кожей, каждой клеткой, которая последние месяцы была пустой, а теперь вдруг ожила. — А помнишь... — начинает Илья и замолкает. Словно передумал. Словно слова оказались бессмысленными. Саша поворачивает голову. Их лица близко — так близко, что можно разглядеть тени от ресниц, трещинку на губе, ту самую родинку, которую Саша почему-то запомнил навсегда. В глазах Ильи отражаются костры. Яркие, живые — те, что согревали даже в самый холодный январь. И что-то ещё. Что-то, от чего у Саши перехватывает дыхание. — Что? — шепчет Саня. Илья качает головой. Чуть заметно. Опускает взгляд — на Сашины губы, на ключицу, на руки, которые лежат на коленях. Потом снова поднимает. — Ничего, — говорит он. — Просто… ты здесь. Тишина. Она не давит. Она — как одеяло, которым накрылись оба. Как то самое небо, которое держит их, не даёт упасть. Илья откидывается назад, ложится на траву, смотрит вверх. Саша ложится рядом. Теперь они видят только это — бесконечную синеву, которая не обещает ничего, кроме того, что она есть. Саша чувствует, как Илья рядом — тепло плеча, тихое дыхание, запах сирени, который почему-то остался на его одежде. И думает: что бы сейчас Илья ни сказал — это останется с ним навечно. Будет гнить в его душе. Будет обжигать по ночам, не давая дышать нормально. Но Илья молчит. И это молчание тяжелее любых слов.

⋆༺𓅪༻⋆ ✿ ⋆༺𓅪༻⋆

Он очнулся от того, что лифт остановился. Свет горел ровно. Двери открывались медленно, со скрежетом. Саша вышел на площадку. Ноги подкашивались, в голове всё ещё шумело — эхо того неба, того смеха, того «добро пожаловать». Он достал ключи. Долго не мог попасть в замок. Потом дверь поддалась, и он шагнул внутрь. В квартире пахло затхлостью, табаком и пустотой. А в прихожей, прислонившись спиной к стене, сидел он. Илья. Саша замер. В руках — сирень и розы в крафте. Пальцы дрожали, но он не выпускал. Бледный. Слишком бледный. Под глазами круги — такие глубокие, будто он не спал неделю. Футболка нестиранная, волосы спутаны, пальцы сжимают колени так, что костяшки побелели. Саня тоскливо отметил, как тот похудел. Илья никогда не был большим, но сейчас он казался маленьким. Потерянным. Чужим и одновременно самым родным человеком на земле. Сердце ёкнуло. Не так, как в фильмах — медленно и красиво. А как-то сбивчиво, панически, будто хотело выскочить из груди и подбежать к нему. Впрочем, может, у него в голове тоже шла нескончаемая война? — Ты вышел, — сказал Илья. Не спросил. Констатировал. — Ты пришёл, — ответил Саша. Илья кивнул. Не объяснял, как, почему, зачем. Просто был здесь. Саша прошёл мимо него на кухню. Положил цветы на стол. Достал из кучи у стены одну бутылку. Потом вторую. Третью. Начал наливать в них воду из-под крана. Илья наблюдал. Не мешал. Не спрашивал. Когда вода была налита, Саша взял сирень. Аккуратно, как будто боялся сломать, опустил гроздья в Егермейстер. Поставил на подоконник. Потом разобрал розы. Белую, розовую, жёлтую — в одинаковые бутылки. Расставил на столе, на полу у стены, на батарее. В комнате запахло… весной? Илья всё сидел в прихожей, прислонившись к стене, и смотрел. — Это мне? — спросил он тихо, кивнув на сирень. Саша обернулся. Посмотрел на него долго. Взгляд у Ильи был тяжёлый, усталый, но в нём — что-то ещё. То, что Саша чувствовал, когда шёл домой. — Тебе, — сказал он. — И мне. Илья кивнул. Не встал. Остался сидеть на полу, прислонившись к стене, и Саша вдруг понял — он не просто сидит. Он держится. Из последних сил. — Как ты… — начал Саша и запнулся. — Как ты сюда попал? Илья посмотрел на него. Устало, но с какой-то странной теплотой, от которой у Саши внутри всё сжалось. — Ты сам отдал мне ключи, — сказал Илья. — Три года назад. Сказал: «Если что — приходи». Вот я и пришёл. Саша не помнил этого. Или помнил, но сейчас слова казались чужими, не своими. — Мы давно не виделись, — голос прозвучал глухо. — Я не звонил. Ты не писал. Я думал… Он не договорил. Не знал, что думал. Что всё кончилось? Что он никому не нужен? Что даже Илья, самый близкий, самый… — Я пойду покурю, — сказал он вместо этого. Отвернулся, чтобы не видеть этих глаз, этих кругов, этой тихой боли, которая была слишком похожа на его собственную. — Я с тобой. Саша замер. — Что? — Я сказал, я с тобой, — повторил Илья. Просто. Без надрыва. Как будто это было самое очевидное решение в мире. Саша обернулся. Илья уже поднимался с пола — медленно, будто каждое движение давалось через силу. Встал. Посмотрел на него. — Ты ненавидишь сигареты, — сказал Саша. — Ненавижу. — Ты никогда не курил. Ты вёл Копатыча трезвым, когда все были пьяные. Ты… — голос сорвался. — Ты не должен идти со мной. Илья подошёл ближе. Один шаг. Второй. Теперь они стояли так близко, что Саша чувствовал его дыхание. — Я не за сигаретами, — сказал Илья. — Я за тобой. Они вышли на общий балкон — длинный, тянущийся вдоль коридора. Холодно. Мартовский ветер обжигал лицо, забирался под олимпийку, но Саша не чувствовал ничего, кроме присутствия Ильи рядом. Балкон был заставлен чужими вещами: чьи-то сломанные санки, старый ящик из-под бананов, сушилка, на которой сохло бельё — детские колготки, мужские носки, наволочка в мелкий цветочек. В углу — бутылки. Чьи-то чужие, такие же пустые, такие же ненужные. Саня достал сигарету, прикурил. Пальцы дрожали. Выдохнул дым в сторону, чтобы тот не летел на Илью. Илья стоял рядом, смотрел на него. Не отворачивался. Не морщился. — Ты раньше не курил. Саша усмехнулся. Усмешка вышла слабой, почти невесомой. — Я и не бухал, как батя, раньше. Илья промолчал. Посмотрел в угол балкона — на те чужие бутылки. В них — окурки. Никаких цветов. Он перевёл взгляд на Сашу, и в глазах его было что-то, что Саша не смог прочитать. Он выдохнул дым. Долго смотрел куда-то вниз, на чёрный снег, который казался прахом умерших, на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражался тусклый свет фонарей. А потом — будто сила держаться кончилась — положил макушку на плечо Ильи. Не спросил разрешения. Не подумал. Просто упал. Голова тяжёлая. Лохматая, замороченная, уставшая. Саша закрыл глаза. Илья замер. Он ненавидел сигареты. Ненавидел запах, который въедался в одежду, в волосы, в лёгкие. Когда кто-то выдыхал дым ему в лицо — бесился. А Саша сейчас пах Мальборо, перегаром, чем-то сальным и кислым. Но Илья не двигался. Не сбрасывал. Он чуть повернул голову. Уткнулся носом в Сашины волосы — просто чтобы вдохнуть. И сквозь эту вонь — туда, где, наверное, уже никто не разглядит, — всё ещё было что-то. Если вдохнуть глубже, зажмуриться и не дышать несколько секунд — под всем этим было другое. Кофе из автомата. Тот самый, который они пили перед школой, потому что он стоил копейки. Плавленый сырок — из фольги, который Саша всегда разворачивал как-то по-своему, не как все. И стиральный порошок «Лотос» — дешёвый, с резкой отдушкой, которым пахло всё его бельё, когда они жили по соседству. Илья думал, что забыл эти запахи. А они — нет. Они вросли в Сашу, как вторая кожа. Илья закрыл глаза на секунду. Саша чувствовал это. Не словами, не мыслями — телом. Тепло, которое шло от Ильи туда, где у Саши внутри всё давно заледенело. Как будто он подключался к чему-то, что работало, даже когда всё сломано. — Все уходят, — шепнул Саша. Не громче выдоха. — Как же холодно, Илюш... Останься... Илья не ответил. Он просто не убрал голову. Остался стоять, пока Саша дышал ему в шею, пока сигарета догорала в пальцах, пока где-то внизу лаяли собаки и кто-то смеялся. Потом Илья поднял руку. Положил на макушку Саши. Просто держал. Не гладил. Не утешал. Держал — как единственное, что не даёт улететь в лифт, что уходит ввысь, и неизвестно, вернётся ли. — Я здесь, — сказал Илья. Саша выдохнул. Не отпустил. И они стояли так долго — в темноте, на холодном балконе, среди пустых бутылок и окурков, под серым мартовским небом, в котором не было звёзд. И где-то там, за тучами, всё ещё было то самое небо.

⋆༺𓅪༻⋆ ✿ ⋆༺𓅪༻⋆

Но Илья молчит. И это молчание тяжелее любых слов. Саша чувствует Илюшу — тепло плеча, тихое дыхание, запах сирени, который почему-то остался на его одежде. Илья поворачивает голову. Смотрит на него долго, пристально. — Знаешь, — говорит он. — С тобой как-то... ну... по-другому. — Чего? — С тобой не как с остальными, — Илья усмехается. — Чувствую тебя. Даже когда ты молчишь. Саша молчит. Сердце бьётся где-то в горле. — Тоже так умеешь? — спрашивает Илья. — Умею. — А что я сейчас думаю? — Что я придурок. Илья смеётся. Саша тоже. Снизу, с травы, Лёша кричит: — Чего вы там ржёте? — А тебе какое дело? — кричит в ответ Илья. — А такое, что вы вечно какие-то свои дела обсуждаете! — Без Эрл Грея тя-я-яжко... Илья снова смотрит на него. Уже не смеётся. — А мы всегда будем… вот так? — Как? — Ну… чувствовать. Саша задумывается. Смотрит в небо. Потом говорит: — А ты как думаешь? — Я спросил первый. — А я отвечу, когда ты ответишь. Илья усмехается. Толкает его плечом. — Ладно. Будем. — Откуда знаешь? — Чувствую. Саша смотрит на него. Долго. Потом говорит: — Тогда и я знаю. Они замолкают. Ветер шевелит траву. — Слушай, — Илья снова поворачивается. — А если мы когда-нибудь… ну… потеряемся? В жизни там. Разбежимся. — Найдёшь. — Найду, — Илья соглашается сразу. — А ты меня? — А ты потеряйся. Вот и посмотрим. Они смотрят друг на друга. Потом одновременно: — Дурак. И смеются. Не над шуткой — над тем, как легко это вышло. Одновременно. Одно слово. Илья откидывается на траву. Закрывает глаза. — Не теряйся, — говорит он тихо. — И ты, — отвечает Саша. Илья не отвечает. Только руку тянет, находит Сашину, сжимает. Саша не смотрит. Просто чувствует. И знает: так будет всегда.

⋆༺𓅪༻⋆ ✿ ⋆༺𓅪༻⋆

Саша видел сон. Очень старый сон. Во сне им всё ещё по двадцать. Во сне они провели стрим, на котором пошутили, что было бы забавно создать сквад «Хазяева». Все живы. Все здоровы. Все рядом. — Ты чего? — спрашивает Илья тихо. — Ты чего такой? Саша молчит. Смотрит в одну точку, будто не видит его. Будто Ильи здесь нет. — Сань. Илья делает шаг. Берёт его за руку — и Саша вздрагивает, будто от удара. Сначала не понимает, кто это, где это, зачем. А потом смотрит на Илью — и в глазах у него такое отчаяние, такая тоска, что Илья не выдерживает. — Я, кажется, совсем потерялся, — говорит Саша. Губы дрожат, голос ломается. — Я… я не знаю, где я. Я не знаю, кто я. Илья не отвечает. Просто трогает его лицо — ладонями, осторожно, как в первый раз. Как тогда, много лет назад, когда Саша упал с велосипеда и разбил коленку, а Илья не знал, как помочь, и просто прижал ладони к ссадине, будто мог забрать боль. Саша начинает плакать. Сначала глаза краснеют, дыхание учащается, а потом лицо искажается — по-детски, беззащитно, без попыток сдержаться. Илья обнимает его. Крепко. Качает, как маленького. Гладит по макушке, по плечам, по спине — везде, где чувствует напряжение, которое никак не отпускает. — У собачки боли, — шепчет Илья. Голос тихий, ровный. — У кошки боли. А у Сани — не боли. Саша не понимает. Сонный, напуганный, он просто смотрит на Илью, как тот нежно гладит его стигматы, сжимает пальцы, трогает запястье — там, где Саша не помнит никакой раны. — Я не хочу, чтобы у собачки болело, — говорит Саша. Так по-детски наивно и расстроенно, будто ему снова семь лет и он только учится жалеть. Илья поднимает взгляд. Слабо улыбается — но искренне, так, как умеет только он. Вытирает невесомо слезинку с Сашиной щеки. Саша тут же прихватывается туда же — слегка задевая Ильин палец — и чувствует, что щека мокрая. Пытается спрятаться, вытереть этот позор, но Илья не даёт. — Собачка живи, — говорит Илья. — Кошка живи. И Саня живи. Он обнимает его снова. — Живи, Саня, — шепчет Илья. — Пожалуйста. И Саша не знает, почему это звучит как самое важное, что ему когда-либо говорили. Почему в этом детском заклинании, в этих простых словах — больше смысла, чем во всех молитвах, которые он не произносил. Он чувствует тепло. Ладони Ильи. Дыхание Ильи. «Пожалуйста» Ильи, которое держит его и не даёт упасть. Ему кажется, что где-то далеко звенят колокольчики. Или это птицы запели — те, что он слышал пьяным, счастливым, живым. Или это просто ветер гудит в проводах, а Саше мерещится. Он не знает. Но перед глазами — капли росы на девственных листьях берёзы. Яркое солнце, какое бывает только когда ты маленький. Церковный хор детей, который звучит где-то за гранью слышимого. И мы всё ближе, — думает Саша. Он не знает, когда это началось. Может, в тот вечер на холме, когда Илья лёг рядом и они смотрели в одно небо. Может, раньше — когда Илья жил по соседству и помогал чинить велосипед. Может, ещё раньше — когда они ещё не умели говорить, но уже умели молчать так, что это молчание говорило громче любых слов. А может, и вовсе с самого начала — когда они оба ещё были в утробах своих матерей и уже тогда чувствовали друг друга. Они никогда не говорили об этом. Никогда не называли. Но это было всегда: какая-то нить, которую невозможно разорвать. Она тянулась через годы, через расстояния, через месяцы молчания, когда Саша думал, что всё кончилось, что он остался один, что его забыли. Но Илья пришёл. И сейчас, когда его пальцы лежат на Сашином затылке, а дыхание согревает макушку, Саша понимает: эта нить никогда не рвалась. Она просто была невидимой. Как вера. Как надежда. Как тот самый свет, который не видно за тучами, но он есть. Они не нуждались в словах. Никогда не нуждались. Всё важное говорилось без них — взглядами, прикосновениями, тем, как Илья задерживал пальцы на его запястье чуть дольше, чем нужно. Тем, как Саша всегда знал, куда посмотреть, чтобы встретиться с ним глазами. Тем, как они могли молчать часами, и это молчание было тяжелее любых разговоров, но оно не давило — оно держало. И мы всё ближе, — чувствует Саша. Они всегда были близко. Даже когда были далеко. Даже когда Саша думал, что потерял всё. Илья был где-то там, на краю сознания, в каждом запахе сирени, в каждом воспоминании о лете, в каждой ноте песни, которую они когда-то пели вместе. Саша не открывает глаз. Не шевелится. Только выдыхает — долго, шумно, будто нёс что-то тяжёлое и наконец поставил на землю. И мы всё ближе, — знает Саша. И вдруг — губы Ильи касаются его макушки. Тихо. Невесомо. И голос — такой тихий, такой родной: — И мы всё сможем.