Слышишь меня?

Солнце над Саудовской Аравией давно село, оставив после себя лишь фиолетовую дымку на горизонте, которая медленно таяла в наступающей темноте. Огни Джидды мерцали далеко внизу, за огромными панорамными окнами номера, но внутри тела Макса всё еще гудела адреналиновая усталость. Четыре часа за рулем — это не шутка даже для чемпиона мира, привыкшего к экстремальным нагрузкам. Каждая мышца ныла, шея затекла от постоянного напряжения, а в пальцах всё еще ощущалась вибрация руля. Он сидел в глубоком кожаном кресле в своем номере люкс в Джидде, откинув голову на спинку, и смотрел в потолок. Мысль о дисквалификации жгла не так сильно, как могла бы. Злость на механика, пропустившего лимит пит-стопов, уже утихла, сменившись тяжелой, философской пустотой. Макс прокручивал в голове моменты гонки: обгоны, шиканы, длинные прямые, где он выжимал из машины всё до последней капли. Он действительно наслаждался каждой секундой. И пусть итогом стала пустая графа в протоколе, где-то глубоко внутри он чувствовал странное удовлетворение. Он гонялся. По-настоящему. А не занимался тем, что сейчас происходило по воскресеньям. В тишине раздался резкий звонок. Вибрирующий звук разорвал тишину номера, заставив Макса моргнуть и вернуться в реальность. Он взглянул на экран — на аватарке улыбался Шарль с растрепанными после душа волосами, мокрыми прядями, падающими на лоб, и этой своей мальчишеской, открытой улыбкой. Уголок губ Макса дрогнул в подобии улыбки. Он принял вызов. — Allô? — голос Шарля звучал напряженно, с характерной хрипотцой, которая всегда появлялась у него, когда он волновался. На заднем плане виднелась временная квартира в Судзуке, которую команда сняла для него на время японского этапа. Шарль сидел на краю широкой кровати, поджав под себя одну ногу, и нервно крутил в пальцах серебряное кольцо, которое никогда не снимал. — Привет, — голос Макса был низким, уставшим, но спокойным. Он поднес телефон ближе, рассматривая знакомые черты на экране. Даже через пиксели он видел беспокойство в зеленых глазах Шарля. —Макс… — выдохнул Шарль, проведя рукой по лицу, откидывая непослушную прядь назад. — Я только что увидел новости. Как ты? Он смотрел на экран с выражением, в котором смешались боль и ярость. Он ненавидел, когда с Максом обходились несправедливо. Особенно сейчас, когда они оба знали, сколько сил было вложено в этот заезд. Шарль прекрасно понимал, что значит провести четыре часа за рулем в условиях адской жары Джидды, и мысль о том, что все это обесценилось из-за чьей-то глупой ошибки, приводила его в бешенство. — Alles gut, — Макс пожал плечами, и это движение заставило его шею хрустнуть после долгого напряжения. Он поморщился и медленно повел головой, разминая затекшие мышцы. — Не переживай. — Не переживай? — Шарль вскинул бровь, его голос взлетел на пол-октавы выше. Он даже привстал на кровати, подаваясь вперед, словно это могло сократить расстояние между ними. — Ты провел гонку жизни. Четыре часа, Макс! Четыре! Ты выжимал из этой машины всё до последней капли, ты боролся с каждой секундой, а они… из-за какого-то дурацкого… — Шарль, — перебил его Макс, и в его голосе вдруг прорезалась та самая спокойная, непоколебимая уверенность, которая сводила монегаска с ума. Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Слушай меня. Это ничего не меняет. Зато я наконец-то от души наездился на нормальной машине. Почувствовал скорость, борьбу, настоящие гонки. А не то… — он поморщился, словно проглотил что-то кислое, — что у нас там происходит сейчас. Я получил удовольствие. Шарль тихо, почти беззвучно рассмеялся, прикрыв глаза и откинув голову назад. Только Макс мог после такого удара судьбы говорить о том, что ему просто понравилось ездить. Это было так по-максиански — отсекать всё лишнее, оставляя лишь чистый драйв. В этом было что-то одновременно восхитительное и безумное. — Mon Dieu, — прошептал Шарль, качая головой, на губах его застыла нежная, немного грустная улыбка. — Ты неисправим. — Именно поэтому я тебе и нравлюсь, — Макс позволил себе легкую, хищную улыбку, меняя положение в кресле. Он вытянул ноги, устраиваясь поудобнее, и провел рукой по коротко стриженым волосам. — Слушай, мой рейс завтра в три. Буду у тебя к вечеру. — Я буду ждать, — тихо сказал Шарль, и в этом «буду ждать» было столько всего: и поддержка, и тоска, и нетерпение, и облегчение от того, что скоро они снова будут рядом. Макс прищурился. Даже через экран телефона он чувствовал это напряжение, которое повисло между ними. Шарль покусывал нижнюю губу, глядя куда-то в сторону, и его пальцы нервно теребили край футболки. Макс знал эту позу, этот полуприкрытый взгляд. Азарт гонщика в Шарле уже уступил место другому, более личному азарту. Он видел, как расширились зрачки Шарля, как участилось его дыхание. — Шарль, — голос Макса стал ниже, почти мурлыкающим. И в этот момент его палец коснулся экрана. Изображение погасло. Теперь Шарль видел только черный квадрат, в котором смутно отражалось его собственное встревоженное лицо. — Макс? — голос Шарля дрогнул, в нем послышалась растерянность. — В чем дело? Что случилось? Ты выключил камеру? — Всё в порядке, — голос Макса звучал ровно и спокойно, но в нем появилась новая, низкая вибрация, от которой у Шарля по спине пробежали мурашки. — Так лучше. Я хочу, чтобы ты меня только слышал. Сосредоточься. Шарль замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он всё еще смотрел на черный экран, пытаясь угадать выражение лица Макса, но видел только свое отражение — растрепанного, с приоткрытыми губами и испуганно-возбужденным взглядом. — Ты сейчас там один? — голос Макса стал глубже, интимнее. Шарль сглотнул. В горле пересохло. Комната вдруг показалась ему слишком большой, пустой, а одежда — слишком тесной, сковывающей движения. — Один, — ответил он, и его голос сел, превратившись в хриплый шепот. Он отвел взгляд от черного экрана, уставившись в стену напротив, но голос Макса преследовал его отовсюду. — Но ты… ты сказал, что приедешь завтра. — Да — подтвердил Макс. Шарль слышал, как он устраивается в кресле, как скрипит кожа под его весом. — И когда я приеду, я хочу, чтобы ты был готов. Я хочу, чтобы ты думал о том, что я с тобой сделаю, пока ждешь. — Макс, — Шарль нервно усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку, но его голос предательски дрогнул. — Не начинай. Пожалуйста. Не сейчас, когда ты там… — А что такого? — в голосе Макса послышалась усмешка. — Ты же хотел знать, как я. Я отвечаю. — Это… это нечестно, — Шарль провел рукой по лицу, чувствуя, как щеки начинают гореть. Он был благодарен Максу за то, что тот выключил камеру — сейчас он, наверное, выглядел так, будто у него температура. — Ты специально это делаешь? — Что именно? — Макс говорил медленно, растягивая слова, и в этом ритме было что-то гипнотическое. — Ты… ты знаешь что, — Шарль закусил губу, отворачиваясь от телефона, словно Макс мог его видеть. Ему хотелось спрятаться, уткнуться лицом в подушку, но он не мог оторваться от этого голоса. — Ты говоришь такие вещи, когда знаешь, что я не могу… — Не можешь что? — голос Макса стал еще ниже, почти шепотом. — Скажи. — Не могу… просто сидеть и слушать это спокойно, — выдохнул Шарль, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а затем уходит куда-то ниже, тяжелым, тягучим импульсом. Ему хотелось одновременно бросить трубку и умолять Макса продолжать. Макс тихо рассмеялся — низко, гортанно, и этот звук ударил Шарля прямо в солнечное сплетение. — А я и не хочу, чтобы ты слушал спокойно, — сказал Макс. — Я хочу, чтобы к моему прилету ты уже сходил с ума. Слушай меня, Шарль. — Макс, прекрати, — попытался остановить его Шарль, но его голос прозвучал жалко, умоляюще, и он сам это понял. — Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — Нет, — отрезал Макс. — Сейчас мы будем говорить об этом. Ты хочешь знать, что я сделаю, когда войду в дверь? Шарль зажмурился, его дыхание стало прерывистым. Он знал, что не сможет остановить Макса. Он никогда не мог. — Я зайду в квартиру, — голос Макса был спокойным, почти деловым, словно он описывал гоночную трассу, но от этого спокойствия у Шарля внутри всё переворачивалось. — Брошу сумку у двери. Не глядя. Потому что я буду смотреть только на тебя. — Макс, пожалуйста… — прошептал Шарль, но его голос утонул в собственном сбитом дыхании. — Ты будешь на кровати, — продолжал Макс, не обращая внимания на его попытки остановиться. — Я знаю, что ты будешь без футболки. Потому что ты знаешь, как я люблю, когда ты без футболки. Твои плечи, ключицы… Я хочу видеть их сразу, как войду. Шарль прикусил щеку изнутри, чтобы не издать ни звука. Он машинально провел ладонью по своему плечу, имитируя прикосновение, которое ему только обещали, и тут же одернул себя, рассерженный собственной слабостью. — Я подойду, — голос Макса стал ближе, словно он наклонился к микрофону. — Но я не трону тебя сразу. Я встану напротив кровати и буду просто смотреть на тебя. — Это жестоко, — выдохнул Шарль, чувствуя, как его тело начинает предательски дрожать. Он прижал свободную руку к животу, пытаясь унять эту дрожь. — Ты специально меня мучаешь. — Да, — просто сказал Макс. — Я хочу видеть, как ты сходишь с ума от ожидания. Я посмотрю на твои глаза. На твои губы, которые ты сейчас покусываешь. Я знаю, ты это делаешь. Не отпирайся. Шарль действительно покусывал губу, и когда Макс сказал это, он резко разжал зубы, чувствуя себя пойманным с поличным. На его губах выступил привкус крови. — Я спрошу тебя: ты думал обо мне? — голос Макса был тихим, интимным, он проникал прямо в мозг, обволакивая сознание. — Oui, — выдохнул Шарль, даже не пытаясь это скрыть. Он ненавидел себя за эту немедленную капитуляцию, но не мог врать, не сейчас. Его рука, лежавшая на животе, скользнула ниже, на грудь, где сердце билось как сумасшедшее, выстукивая бешеный ритм. — А потом, — Макс сделал короткую паузу, и в этой паузе было столько напряжения, что Шарль почувствовал, как всё внутри сжимается в тугой узел, — я возьму тебя за подбородок. — Mon Dieu… — прошептал Шарль, закрывая глаза. — Вот так, жестко, чтобы ты не мог отвернуться, — продолжал Макс, и в его голосе прорезалась сталь. — Я сожму твое лицо пальцами, заставлю смотреть на меня. И я поцелую тебя. — Макс… — голос Шарля был едва слышен. — Я поцелую тебя так, чтобы ты забыл, как дышать. Медленно. Глубоко. Я буду чувствовать твой вкус, твой язык, твой стон у меня во рту. Я хочу чувствовать тебя, Шарль. Каждую твою дрожь. Ты ведь будешь дрожать? Шарль не мог ответить. Он чувствовал, как его тело выгибается на кровати, как пальцы впиваются в простыню. В его штанах стало невыносимо тесно, и он ненавидел себя за то, насколько сильно его тело реагирует на один только голос. — Ты дрожишь сейчас? — спросил Макс, и в его голосе была уверенность человека, который уже знает ответ. — Oui… — прошептал Шарль, ненавидя себя за это признание. — Я так и знал, — Макс тихо, довольно выдохнул. — Я хочу, чтобы ты запомнил это чувство. Это обещание. Я завтра приеду и закончу то, что начал. В его голосе снова появилась усмешка. — А сейчас, иди прими душ...Или не принимай. Делай что хочешь, но думай только обо мне. До завтра. Короткий гудок. Звонок оборвался. *** Макс откинулся на спинку кресла, уставившись в темный экран телефона. Улыбка сползла с его лица, уступив место тяжелому, полному предвкушения взгляду. Он сжал телефон в руке, чувствуя, как в груди разгорается нетерпение. Завтра. Всего один день. Теперь ему оставалось только ждать. *** В Судзуке Шарль уронил телефон на одеяло, словно тот обжег ему пальцы. Он сидел неподвижно несколько долгих секунд, глядя в одну точку на противоположной стене, пытаясь отдышаться. Но дыхание не слушалось, вырываясь из груди короткими, рваными всхлипами. Кровь пульсировала в висках тяжелыми ударами, а внизу живота разрастался тугой, горячий комок, который невозможно было игнорировать. Каждая клетка тела горела, требуя разрядки. — Espèce de connard, — прошептал он в пустоту комнаты, но в его голосе не было злости. Только страсть и раздражение от того, что Макс снова оказался прав: он был на пределе. Монегаск провел дрожащей рукой по лицу, стирая выступившую испарину, и понял, что больше не может ждать. Если он сейчас не сделает хоть что-нибудь, он просто взорвется. Он отбросил телефон в сторону, к изголовью кровати, и, не глядя, стянул через голову футболку. Ткань на секунду зацепилась за уши, и он дернул ее с такой силой, что послышался треск шва, но Шарлю было всё равно. Он отшвырнул футболку куда-то в темноту комнаты, и она бесформенным комком упала на пол. Дрожащими, нетерпеливыми пальцами он расстегнул тугую резинку спортивных штанов. Дыхание со свистом вырывалось из груди, когда он стаскивал их вместе с бельем резким, нетерпеливым движением, путаясь в штанинах. Наконец, он отбросил и их, оставшись совершенно обнаженным на прохладной простыне. Шарль откинулся на подушки, чувствуя, как ткань приятно холодит разгоряченную кожу. В комнате было тихо, только его собственное сбитое, прерывистое дыхание нарушало покой, да где-то за окном слышался отдаленный шум ночной Судзуки. Он запрокинул голову, глядя в потолок, где танцевали смутные тени от уличных фонарей. Он закрыл глаза, и сразу же перед внутренним взором возник Макс. Макс в кресле, расслабленный и опасный одновременно, с этим своим тяжелым взглядом из-под полуопущенных век. Макс, медленно облизывающий губу. Его голос, низкий, вибрирующий, который всё еще звучал в ушах, оседая где-то глубоко в позвоночнике. Шарль провел ладонью по своей груди, и этот жест показался ему чужим — слишком легким, слишком невесомым. Он хотел чувствовать тяжелую руку Макса, хотел ощущать, как шершавые подушечки его пальцев царапают кожу, оставляя за собой огненный след. Шарль представил, как Макс проводит большим пальцем по его соску, давя, растирая, заставляя его выгибаться от резкого, колючего удовольствия. Собственные пальцы подчинились воображению — он сжал розовый бугорок, покрутил, потянул, и из горла вырвался сдавленный, почти жалобный стон. Кожа горела. Каждый сантиметр тела требовал прикосновений, и Шарль отдавался этому требованию, не сдерживаясь больше. Он провел рукой вниз по животу, ощущая, как напрягаются мышцы пресса под пальцами, как дрожит тело в предвкушении. Он задержал ладонь на внутренней стороне бедра, провел ногтями по чувствительной коже, оставляя едва заметные красные полосы, и его бедра непроизвольно раздвинулись шире, поддаваясь воображаемым рукам Макса. И только потом его пальцы скользнули туда, где пульсировало, требовало, умоляло о разрядке. Шарль был твердым, болезненно твердым, и первое же прикосновение собственной ладони к влажной головке заставило его выгнуться на подушках, лопатки вдавились в матрас, а из груди вырвался долгий, прерывистый стон. Его член был напряжен, венозный ствол пульсировал в такт бешеному сердцебиению, а с кончика уже выступила прозрачная капля, растекшаяся под пальцами скользкой влагой. Шарль обхватил себя у основания, сжал крепко, почти до боли, чувствуя, как под пальцами бьется жилка. Он представил, что это рука Макса — широкая, с узловатыми пальцами, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмыть после долгих часов в кокпите. Рука, которая держит руль с такой уверенностью, что ни у кого не возникает сомнений, кто здесь главный. Такая же уверенная, такая же требовательная, она сейчас сжимает его, дразнит, медленно двигается вверх и вниз, задавая мучительно медленный ритм. — Max… — прошептал он, и это имя прозвучало как мольба, как проклятие, как единственное слово, которое имело значение. Он ускорился, но тут же заставил себя замедлиться, вспомнив, как Макс говорил: «Я не позволю тебе ускориться. Я буду дразнить тебя, пока ты не начнешь умолять». Шарль закусил губу, чувствуя, как предэякулят смазывает его движения, делая каждое скольжение влажным, скользким, почти неприличным. Он представлял, как Макс смотрит на него сверху вниз, с этой своей полуулыбкой, с этим голодным взглядом из-под полуопущенных век, и медленно, мучительно медленно двигает рукой. — S'il te plaît… — вырвалось у него, хотя он не знал, к кому обращается — к воображаемому Максу или к самому себе, умоляя отпустить контроль. Свободная рука скользнула ниже, туда, где всё было влажным, горячим и сжатым от напряжения. Шарль колебался лишь секунду, а затем его пальцы коснулись пульсирующего входа, обводя скользкое кольцо мышц. Он представил, как Макс делает это — медленно, давяще, заставляя его расслабиться, заставляя принимать палец за пальцем, пока он не начнет умолять о большем. Собственный палец скользнул внутрь, и Шарль застонал — громко, не сдерживаясь, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг фаланги, требуя большего. Он добавил второй палец, раздвигая себя, готовя, и эта боль была сладкой, она смешивалась с удовольствием, заставляя всё тело дрожать крупной, неконтролируемой дрожью. Он двигал рукой в такт — пальцы внутри, ладонь на члене, и его тело больше не принадлежало ему. Оно было инструментом, настроенным на одну единственную ноту — приближающуюся волну удовольствия. В его голове не было ничего, кроме образа Макса: Макс, нависающий над ним, тяжелый, горячий, пахнущий потом и резиной; Макс, который входит в него резко, одним движением, заставляя выгнуться и закричать; Макс, который шепчет его имя низким, хриплым голосом, от которого у Шарля подкашиваются колени. — Je t'aime, — выдохнул он, и в этом шепоте было всё — и любовь, и страсть, и ненависть к тому, что Макс сейчас далеко, и бесконечное, всепоглощающее желание. Ритм стал хаотичным. Пальцы двигались внутри резко, глубоко, нащупывая ту точку, которая заставляла его терять сознание от удовольствия. Когда он нашел её — шершавый, чувствительный бугорок — его тело выгнулось дугой, из горла вырвался сдавленный, почти животный крик. — Max, putain, Max… — бормотал он, давясь словами, чувствуя, как напряжение внизу живота достигает предела. Он сжимал член в кулаке, двигая рукой быстро, грубо, так, как это сделал бы Макс — без нежности, без сантиментов, просто беря то, что принадлежит ему. Пальцы другой руки входили в него всё глубже, растягивая, заполняя пустоту, которую оставил после себя голос Макса. Волна накрыла его внезапно — как удар, как красный флаг, останавливающий гонку. Он почувствовал, как всё тело сводит судорогой, как мышцы живота напрягаются до боли, как спина отрывается от простыни. И когда оргазм ударил — резко, ослепительно, выжигая всё мысли, — Шарль закричал. Это был низкий, гортанный звук, срывающийся с губ вместе с именем Макса, вместе с проклятиями на французском, вместе с признаниями, которые он никогда не смог бы произнести в лицо так же откровенно. Семя горячими толчками выплеснулось на его живот, на грудь, заливая пальцы и простыни, а тело продолжало содрогаться, выгибаться, отдаваясь волне за волной. Шарль не мог остановиться. Даже когда острые спазмы сменились глубокими, тягучими пульсациями, его пальцы продолжали двигаться внутри, выжимая из себя последние капли удовольствия. Он чувствовал, как мышцы сокращаются вокруг них, как тело медленно, неохотно отпускает напряжение. Наконец, он убрал руку, и его пальцы были влажными, скользкими. Он разжал кулак, и последняя капля упала на его ключицу, стекла вниз по груди. Шарль лежал неподвижно, раскинувшись на скомканных, мокрых простынях, чувствуя, как сердце пытается вырваться из грудной клетки, а дыхание возвращается короткими, рваными глотками. Тело было расслабленным, почти невесомым, в приятной, тягучей истоме, разлившейся от макушки до кончиков пальцев. Но вместе с этим пришло и другое чувство — пустота. Пальцы внутри — это были не пальцы Макса. Его собственная ладонь — это была не рука Макса. И этот оргазм, ослепительный, оглушающий, всё равно был только суррогатом, временным облегчением, которое не могло заменить настоящего. На лбу выступила испарина, волосы слиплись и темными прядями прилипли ко лбу и вискам. Грудь была испачкана, живот блестел в тусклом свете уличных фонарей. Шарль чувствовал себя одновременно опустошенным и абсолютно счастливым — в том странном, болезненном смысле, когда счастье заключается в самом факте ожидания. Стыдливая, счастливая улыбка тронула его губы. Он снова прошептал в темноту комнаты, уже тише, почти неслышно, обращаясь к пустоте, которая пахла его собственным возбуждением и одиночеством: — Je t’aime. Потянувшись дрожащей, всё еще влажной рукой к изголовью, он нащупал телефон. Экран ослепил на секунду, и Шарль прищурился, привыкая к свету. Пальцы всё еще подрагивали, когда он набирал сообщение, и на экране оставались размытые, влажные следы. «Ты невыносим. Жду завтра. Не опаздывай». Ответ пришел через минуту. Макс, который всё это время, очевидно, с ухмылкой ждал этого сообщения, прислал всего одно слово. Но в этом слове Шарль прочитал всё: и обещание, и нетерпение, и ту самую опасную, пьянящую уверенность, которая заставляла его сердце биться быстрее каждый раз, когда они были рядом. «Не опоздаю.» Шарль отбросил телефон в сторону, прикрыл глаза и позволил себе утонуть в темноте, в запахе собственного тела, в предвкушении завтрашнего дня, когда голос в трубке станет руками, губами, телом. Когда пустота, которую оставил после себя Макс, наконец будет заполнена.