История одной любви

Гермиона не любила лгать. Конечно, вряд ли люди в принципе любят это делать, но для Гермионы ложь всегда отдавала горечью на кончике языка. Поэтому она всегда старалась быть предельно честной. С родителями, преподавателями, друзьями. Однако она и не думала, как легко всё может измениться. И из-за кого?! Из-за человека, с которым с самого первого дня в Хогвартсе Гермиона враждовала. Тем, кто, как казалось, её просто ненавидит. Но всё оказалось намного сложнее. Всё началось в середине шестого курса, когда привычный мир школьных коридоров вдруг стал тесным. Тот год выдался непривычно дождливым. Капли бесконечно стучали по витражам Большого зала, а сырость пробиралась даже в самые уютные уголки замка. Для Гермионы спасением была библиотека, но именно там её личное пространство впервые было нарушено не по правилам. Драко Малфой всегда занимал стол в самой глубине, подальше от света и любопытных глаз. Гриффиндорка привыкла игнорировать его присутствие, воспринимая его как часть интерьера. Холодную и статичную, словно мраморная статуя. Но однажды в ноябре, когда она до позднего вечера засиделась над эссе по Древним рунам, её перо предательски сломалось. Тихое чертыхание эхом разнеслось в тишине пустого зала. Она ожидала язвительного замечания или хотя бы самодовольной ухмылки, если бы он поднял взгляд. Но Драко даже не обернулся. Вместо этого он шумно вздохнул и молча пододвинул по полированной поверхности стола остро заточенное перо, не отрываясь от собственного пергамента. Это было так просто и так не в стиле Малфоя, что Гермиона замерла на несколько секунд, глядя на его бледные пальцы, которые тут же вернулись к работе. Она не сказала «спасибо», но и он не потребовал признания своего поступка. В ту ночь между ними впервые возникло нечто иное, чем привычное раздражение — хрупкое, едва уловимое перемирие за долгие годы обоюдного раздражения и предрассудков. Позже, на уроках Зельеварения, Гораций Слизнорт, обожавший объединять талантливых учеников, поставил их в пару для приготовления Напитка живой смерти. Гермиона приготовилась к обороне, ожидая колкостей в адрес своего происхождения или «всезнайства». Однако Малфой вёл себя иначе. Он работал с какой-то отрешённой точностью, изящно нарезая ингредиенты и лишь изредка бросая короткие фразы по существу. В какой-то момент ей показалось, что он тоже напряжён. Когда она начинала двигаться, Малфой замирал на чёртову долю секунды, но Гермиона заметила. И поняла. Он тоже ждал атаки. Он тоже был готов обороняться. Их пальцы случайно соприкоснулись, когда они оба потянулись к корню валерианы. Гермиона почувствовала, как по коже пробежал странный холод, сменившийся резким приливом тепла. Драко не отдёрнул руку сразу. Он помедлил долю секунды, глядя на их руки, и в его серых глазах, когда Малфой, наконец, поднял их на Гермиону, не было привычной ледяной насмешки. Там читалось странное, глубокое любопытство, смешанное с необъяснимой усталостью от собственного образа. Зима накрыла Хогвартс пушистым снегом, и их редкие встречи в библиотеке стали чем-то вроде негласного ритуала. Они всё ещё не разговаривали о личном, но Грейнджер ловила себя на том, что больше не ищет глазами Гарри или Рона, когда заходит в зал. Она искала светлую макушку в дальнем углу. Ложь начала прорастать в её жизни именно тогда. На расспросы друзей о том, почему она так задерживается, Гермиона отвечала дежурными фразами о дополнительных главах нумерологии. Ей было страшно признаться даже себе, что тишина, разделённая с Малфоем, стала для неё такой же равнозначной, как и шумные посиделки в гостиной Гриффиндора. Однажды в феврале, когда метель за окном завывала особенно сильно, Драко нарушил молчание. Он не смотрел на неё, листая тяжёлый фолиант по высшей трансфигурации, но его голос прозвучал отчётливо в пустой библиотеке. — Ты неправильно прописала константу в этой формуле, Грейнджер. Гермиона вспыхнула, собираясь ответить чем-то резким, но, взглянув на него, увидела лишь тень улыбки — не злой, а почти дружеской. Она прикусила губу, чувствуя, как та самая горечь лжи, которую Грейнджер несла перед друзьями, внезапно сменилась трепетом чего-то нового и пугающего. С приходом весны их странное, безмолвное перемирие пустило корни и дало первые, пугающие ростки. Холодное игнорирование и тлеющая ненависть, годами служившее стеной между ними, почти канули в небытие, превратившись в нечто иное. Теперь, сталкиваясь в коридорах между уроками, они больше не отводили глаза с нарочитым безразличием. Вместо этого следовал едва заметный, почти машинальный кивок. Жест, который постороннему глазу показался бы простой вежливостью, но для них двоих был полон тайного смысла. Это было признание существования друг друга, выходящее за рамки школьной вражды. Гермиона всё чаще ловила себя на лжи, которая становилась всё изощреннее. Рон и Гарри привыкли к её вечной занятости в библиотеке, но теперь отсутствие девушки в гостиной Гриффиндора имело иную причину. В те дни, когда тренировки команды Гриффиндора по квиддичу затягивались допоздна, Гермиона брала с собой учебники и шла на трибуны. Она убеждала друзей, что ей просто нужен свежий воздух для концентрации, и они верили. Даже радовались, ведь теперь Гермиона присутствовала в той части их жизни, которая раньше для неё была чуждой. Но правда заключалась в том, что тренировки Слизерина заканчивались как раз в то время, когда гриффиндорцы только выходили на поле. Гермиона неизменно приходила пораньше, ещё пока команда только входила в раздевалки. В один из таких вечеров, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в тревожные оранжево-фиолетовые тона, она сидела на нижней трибуне. Весенний ветер был ещё холодным, и Гермиона плотнее закуталась в мантию. Слизеринцы, уставшие и потные, покидали поле, громко обсуждая тактику игры. Драко шёл последним, чуть поодаль от остальных. Он снял квиддичный плащ, оставшись в лёгкой тренировочной футболке, которая прилипла к его телу. Гермиона, собиравшаяся было углубиться в чтение, замерла. Она впервые видела его таким — не в безупречно отглаженной школьной мантии, а в одежде, которая не скрывала его фигуру. Его плечи были шире, чем ей казалось раньше, а движения — точными и уверенными, даже несмотря на усталость. Он провёл рукой по мокрым от пота платиновым волосам, откидывая их назад, и этот простой жест показался Гермионе необъяснимо притягательным. В его облике было что-то дикое, необузданное, что никак не вязалось с образом холодного аристократа, который он так тщательно поддерживал в школе. Она поймала себя на том, что разглядывает рельеф его мышц под тонкой тканью, и краска залила её щёки. Это было новое, пугающее чувство, которое Гермиона не могла контролировать. Драко, словно почувствовав на себе чужой взгляд, обернулся. Их глаза встретились на мгновение. В его взгляде не было привычной насмешки, только усталость и какое-то странное, глубокое раздумье. Он не кивнул на этот раз, просто посмотрел на неё, и Гермионе показалось, что время остановилось. Затем Драко отвернулся и поспешил за своей командой, оставив девушку в смятении. С того дня что-то изменилось. Мысли о Малфое стали посещать её всё чаще, вторгаясь в самые неподходящие моменты. Она могла думать о нём, когда читала книгу в библиотеке, когда писала эссе по Травологии или даже когда разговаривала с Гарри и Роном. Её концентрация, всегда бывшая сильной стороной, начала рассеиваться. Стоило Драко появиться в поле зрения, как все мысли испарялись, оставляя лишь странный трепет в груди и предательский румянец на щеках. Хуже всего было то, что она начала ловить на себе его взгляды. В Большом зале, на уроках, даже в коридорах. Она чувствовала его присутствие спиной. Когда Гермиона оборачивалась, он часто смотрел на неё, но тут же отводил глаза, словно пойманный на чём-то запретном. Эти безмолвные взгляды были полны напряжения, которое росло с каждым днём, угрожая разрушить хрупкое равновесие, установившееся между ними. Гермиона понимала, что их секретная связь, сотканная из случайных встреч и безмолвных взглядов, больше не может оставаться тайной, по крайней мере, для них самих. Май принёс с собой душные вечера и тягучее ожидание экзаменов, но для Гермионы воздух в замке стал почти наэлектризованным. Она больше не могла делать вид, что её заторможенность на уроках вызвана усталостью. Каждое случайное столкновение в коридоре, каждый взгляд Малфоя, брошенный поверх страниц книги, вызывали у неё фантомное жжение в кончиках пальцев. Всё изменилось за неделю до отъезда. Хогвартс замер в предрассветном тумане, когда Гермиона, не в силах уснуть от роящихся мыслей, выбралась из башни Гриффиндора. Ноги сами привели её к Астрономической башне — единственному месту, где небо казалось достаточно огромным, а также можно было разглядеть явно больше звёзд, чем через окно родной спальни. Он уже был там. Драко стоял у самого края, опершись ладонями о холодный камень парапета. Ткань его мантии развивалась от летнего ветерка, а ворот рубашки небрежно расстёгнут. — Тоже не спится, Грейнджер? — его голос, низкий и чуть хриплый от долгого молчания, разрезал ночной воздух. Гермиона подошла ближе, остановившись в шаге от него. Запах дорогого парфюма с нотками бергамота мгновенно заполнил её лёгкие, вытесняя всякую способность рассуждать здраво. — Слишком много ненужных мыслей, — тихо ответила она. Драко резко повернулся. В тусклом свете луны его лицо казалось высеченным из белого мрамора, а глаза — тёмными колодцами, в которых больше не было ни капли прежнего льда. Только лихорадочный блеск. — Думаешь о том, кем мы стали, Грейнджер? — он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние до невозможного. — Весь этот год… Ты ведь тоже это чувствовала? Это безумие… Я так и не смог от него спрятаться. Гермиона хотела ответить, найти логичный, правильный аргумент, но слова рассыпались. Она смотрела на его губы, на то, как судорожно дёрнулся его кадык. Малфой протянул руку, и его пальцы осторожно коснулись её щёки, заправляя выбившуюся кудрявую прядь за ухо. Касание было почти невесомым, но по телу Гермионы прошла дрожь, которую было невозможно скрыть. — Я больше не могу лгать себе, — прошептала она, и это было самым честным признанием в её жизни. Драко не стал ждать. Он подался вперёд, накрывая её губы своими. Это не было похоже на сказку. Или мечту. Поцелуй был резким, отчаянным, со вкусом накопленного за месяцы напряжения и подавленной страсти. Гермиона ответила сразу, запустив пальцы в его волосы, притягивая Малфоя к себе так близко, словно пыталась слиться с ним воедино. В этот момент мир вокруг перестал существовать. Не было Гриффиндора и Слизерина, не было предрассудков и старых обид. Была только тяжесть его тела, прижимающего к каменной стене, тепло дыхания на её коже и бешеное сердцебиение, одно на двоих. Ложь, которая так долго горчила у неё на языке, наконец исчезла, уступив место оглушительной, острой реальности. Они отстранились друг от друга лишь через вечность, тяжело дыша и не разрывая зрительного контакта. Драко прижался своим лбом к её, и в его глазах Гермиона впервые увидела не просто симпатию, а что-то гораздо более глубокое и необратимое. Гермиона сбежала. Она не помнила, как преодолела лестницы, как прошептала пароль Полной Даме и как оказалась в своей постели, задёрнув плотный полог. Она так и не уснула. Губы всё ещё горели от его поцелуя — первого в её жизни. Она представляла его сотни раз, читая романы, но реальность оказалась куда более сокрушительной. Это не было похоже на лёгкое касание лепестков роз. Это был шторм, оставивший после себя руины её хвалёного самообладания. Следующие три дня превратились в изощрённую игру в прятки. Гермиона стала мастером по части изменения маршрутов. Она приходила в Большой зал либо самой первой, либо за пять минут до окончания завтрака, утыкалась в книгу так низко, что кончик носа касался страниц, и никогда не поднимала глаз. Но она чувствовала его. Даже не видя Драко, она знала, где он находится. Его присутствие ощущалось кожей, как статическое электричество перед грозой. Стоило ему войти в помещение, и воздух вокруг Гермионы будто заканчивался. Сердце начинало бить чечётку о рёбра, а в голове, наперекор всем попыткам сосредоточиться на подготовке к экзаменам, всплывало одно и то же воспоминание: аромат бергамота, холодный камень за спиной и его горячие, требовательные губы. Она не могла рассказать об этом Джинни. Не могла довериться Гарри. Ложь теперь не просто горчила. Она выжигала всё изнутри. На четвёртый день её тактика дала сбой. Гермиона шла по пустому коридору третьего этажа, прижимая к груди тяжёлую стопку книг, когда чья-то рука резко, но аккуратно перехватила за локоть. Она не успела даже вскрикнуть. Дверь пустого класса открылась и захлопнулась за её спиной в мгновение ока. — Перестань бегать, Грейнджер. Это унизительно для нас обоих. Драко стоял прямо перед ней. В полумраке класса, где в воздухе танцевали пылинки, он казался ей шуткой собственного сознания, если бы не исходящий от него жар. Гермиона судорожно выдохнула, пытаясь обрести голос. — Я не бегаю, я… у меня много дел перед экзаменами. — Ложь тебе не идёт, — мягко перебил он. Он сделал шаг вперёд, заставляя её отступить к парте. — Ты избегаешь меня, потому что боишься. Но ты боишься не меня, а того, что произошло на башне. Он забрал у неё книги и отложил их в сторону. Гермиона хотела возмутиться, но слова застряли в горле, когда его ладони осторожно легли на её талию. На этот раз в движениях Драко не было резкости. Он притянул её к себе медленно, давая сотню шансов оттолкнуть, уйти, возмутиться. Гермиона осталась стоять, парализованная его близостью. Драко склонился к её лицу. Этот поцелуй был совершенно иным. Трепетным, почти умоляющим. Он едва касался её губ, словно просил разрешения, словно спрашивал, можно ли ему остаться в её жизни так. Это было настолько нежно, что у Гермионы защипало в глазах. Его дыхание щекотало кожу, а пальцы слегка подрагивали, прижимая её к себе. — Я не могу это игнорировать, Гермиона, — прошептал он ей в губы, впервые, кажется, назвав её по имени, а не по фамилии. Голос его звучал надломлено. — И я знаю… я чувствую, что ты тоже не можешь. Она закрыла глаза, сдаваясь. Вся логика, все правила и опасения рассыпались в прах. Она прижалась к нему в ответ, понимая, что эта новая, честная близость пугает её гораздо сильнее, чем любая ложь, которую ей придётся придумать для остального мира. Когда до конца шестого курса оставалось всего пара недель, и они стали для них временем украденных мгновений, прежде чем Хогвартс-экспресс унесёт их в лето, где им предстояло решить, что делать с этим хрупким «мы». Последняя неделя перед каникулами превратилась в сплошное, лихорадочное безумие, сотканное из полуправды и откровенной лжи. Гарри и Рон, опьянённые предвкушением свободы и бесконечными тренировками на залитом солнцем квиддичном поле, лишь понимающе кивали, когда Гермиона в очередной раз отказывалась идти к Чёрному озеру. Они привыкли к её вечно нагруженной сумке, отсутствующему взгляду и оправданием в виде учёбы. Они верили, когда Гермиона говорила, что ей интереснее читать книги, чем веселиться у воды. Они думали, что она корпит над фолиантами в тишине библиотеки, и Грейнджер честно пыталась соответствовать этому образу. Но буквы на страницах расплывались, превращаясь в неразборчивые пятна, стоило знакомым шагам раздаться между стеллажами. Драко был рядом. Его присутствие стало для неё необходимостью, сродни кислороду, и одновременно — медленно действующим ядом, который сводил с ума. В тени пустых классов и за пыльными портьерами коридоров они открывали друг друга заново. Теперь это не было борьбой. Это были долгие, замирающие мгновения, когда они просто смотрели друг на друга, боясь нарушить тишину. Его пальцы, которые раньше могли причинить боль, теперь с невероятной нежностью очерчивали контур её лица, путаясь в непослушных кудрях. Каждый поцелуй был пропитан трепетом и каким-то отчаянным осознанием того, что время неумолимо утекает сквозь пальцы, заставляя часы бежать вдвое быстрее. Развязка наступила в «Хогвартс-экспрессе». Когда поезд, издав прощальный свисток, замер у платформы девять и три четверти, вагон заполнился гомоном, смехом и топотом сотен ног. Ученики спешили к родителям, к лету, к беззаботности. Гермиона замешкалась в одном из пустых купе в самом хвосте поезда, делая вид, что проверяет, не забыла ли она что-то на полке. Драко вошёл неожиданно, заперев дверь одним резким движением и опустив шторку на небольшом окне. В следующее мгновение он уже прижимал её к себе, и в его хватке было столько скрытой боли, словно Малфой боялся, что, стоит ему разжать руки, и она растворится в толпе навсегда. — Три месяца, — глухо произнёс он, зарываясь лицом в её волосы. — Грейнджер, это целых три месяца самой настоящей пытки. Гермиона чувствовала, как бешено колотится его сердце под тонкой тканью рубашки, вторя её собственному. Она обняла его за шею, прижимаясь так сильно, что стало трудно дышать. Его губы нашли её. Этот поцелуй не был нежным, он был горьким, со вкусом скорой разлуки и страха. Предстоящие каникулы казались ей огромной, серой пропастью. Жизнь вне стен школы, где не будет этих тайных встреч, где ей придётся каждый день улыбаться родителям и отвечать на письма друзей, скрывая главную правду своей жизни, пугала её до дрожи в коленях. Когда он, наконец, отстранился, его серые глаза были полны немого обещания. Драко не сказал «я буду писать», потому что оба понимали риск, но в том, как Малфой в последний раз сжал её ладонь перед тем, как выйти из купе, было больше смысла, чем в любых словах. Гермиона вышла на платформу, чувствуя себя опустошённой. Она видела своих родителей, видела смеющегося Рона, машущего ей рукой, но в голове набатом стучала только одна мысль: как ей пережить это лето, не выдав себя ни единым жестом и не сойдя с ума от мыслей о несносном блондине? Седьмой курс принёс с собой иное — более тяжёлое и густое — чувство, которое Гермиона ощутила кожей в ту самую секунду, как ступила на платформу вновь. Лето, проведённое в тишине родительского дома, казалось бесконечной репетицией перед спектаклем, где ей снова предстояло играть роль правильной и рассудительной отличницы. Но маска начала трещать по швам ещё до того, как поезд тронулся с места. Переодевшись в школьную форму, Гермиона с некоторым трепетом прикрепила к мантии золотистый значок Старосты школы. Это была вершина её академических достижений, символ доверия профессоров, но сейчас этот холодный металл ощущался на груди как клеймо, обязывающее к ещё большей скрытности. Патрулирование вагонов всегда было для неё скучной обязанностью, но в этот раз коридоры «Хогвартс-экспресса» казались лабиринтом. Она проверяла купе, делала замечания первокурсникам и кивала знакомым, пока в одном из последних вагонов не столкнулась с ним. Драко стоял у окна в самом конце, глядя на проносящиеся мимо вересковые пустоши. На его идеально отглаженной мантии сиял точно такой же значок. Гермиона замерла. Это было закономерно: два лучших студента курса, в прошлом старосты факультетов. Теперь им предстояло не просто пересекаться в коридорах, а работать плечом к плечу, делить обязанности и, что самое пугающее, проводить вместе вечера намного чаще, чем раньше. Малфой медленно повернул голову. За лето он ещё больше вытянулся, черты его лица стали резче, а взгляд — темнее, лишившись юношеской мягкости, которую она видела в нём в мае. — Грейнджер, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало не как оскорбление, а как пароль, открывающий доступ к запретным воспоминаниям. Гермионе показалось, что если она сейчас просто вежливо кивнёт и скажет что-то незначительное, то сможет сохранить остатки своего самообладания. Она сделала вдох, собираясь поздравить его с назначением, и губы её дрогнули в слабой, почти призрачной улыбке. — Поздравляю с должностью, Малфой. Кажется, нам придётся… проводить ещё больше времени вместе. Но стоило ей договорить, как Драко сократил расстояние между ними в один широкий шаг. Он не стал ждать ответа. Его рука метнулась вперёд, и пальцы впились в её талию. Это не было тем осторожным, почти невесомым касанием из шестого курса. Хватка была жадной, собственнической, нетерпеливой. Его пальцы сжимали кожу так, что Гермиона знала: когда он отпустит, там останутся бледные отметины. Он не нарушал границ, не пытался поцеловать её в открытом коридоре, но в том, как напряглись его жилы на руке, в том, как близко его лицо оказалось к её лицу, чувствовался голод, копившийся всё лето. — Больше времени? — переспросил он низким, вибрирующим голосом, от которого у Гермионы по спине пробежали мурашки. — Ты и понятия не имеешь, Грейнджер, как сильно я ждал этой возможности. Его взгляд на мгновение опустился к её губам, и Гермиона почувствовала, как привычная концентрация вновь рассыпается в прах. Всё, что она планировала, растворилось в воздухе между ними. Осталось только это новое, пугающее давление его пальцев на её талии и осознание того, что седьмой курс не будет похож на предыдущий. Сентябрь пролетел в лихорадке учебных планов и ночных патрулей, которые стали для них единственным обоснованным способом остаться наедине. Но по-настоящему всё изменилось в день её рождения. Гермиона не ждала подарков от него. В их ситуации, полной теней и недомолвок, материальные вещи казались чем-то слишком определённым, слишком опасным. Однако Драко умел выбирать моменты. И подарки. Это случилось поздно вечером, когда замок уже погрузился в тяжёлый, сонный покой. Восьмой этаж встретил их абсолютной тишиной. Лишь бледный, серебристый свет луны просачивался сквозь высокие окна, расчерчивая каменный пол длинными холодными полосами. Они дошли до самого тупика коридора, когда он взял её за ладонь. Осторожно, нежно. — Грейнджер, постой, — его голос в темноте прозвучал неожиданно мягко, лишившись дневной резкости. Драко достал из кармана мантии небольшую бархатную коробочку. Когда крышка откинулась, Гермиона невольно задержала дыхание. На чёрной подложке покоился изумрудный браслет. Тончайшее плетение из белого золота напоминало стебли диких растений, которые переплетались между собой, удерживая в плену россыпь небольших сияющих камней. Это было вызывающе дорого, безупречно изящно и так в стиле Малфоя, что на губах Гермионы сама собой появилась слабая улыбка. Он не стал ждать слов благодарности. Драко взял её за руку. Его пальцы теперь касались девичьей кожи с какой-то новой, осознанной властностью. Он застегнул замок, и холод металла тут же сменился жаром его кожи. Прежде, чем отпустить, Драко поднёс её руку к лицу и медленно, почти благоговейно прижался губами к пульсирующей жилке на запястье. Гермиона почувствовала, как по телу прошла волна мурашек. В этом жесте было столько невысказанного признания, что привычные барьеры внутри неё окончательно рухнули. Она посмотрела на браслет, камни которого вспыхнули зелёными искрами в лунном свете, а затем подняла глаза на Драко. Он стоял совсем близко, его лицо в полумраке казалось маской из бледного шёлка, и в его взгляде Гермиона увидела то, что Малфой никогда бы не решился произнести вслух. Не раздумывая, она сделала шаг вперёд. Гермиона привстала на цыпочки, чувствуя, как подол её мантии щекочет щиколотки, и осторожно коснулась его губ своими. Этот поцелуй отличался от всего, что было раньше. В нём не было жадности или отчаяния — только тихая, звенящая нежность и благодарность. Драко ответил не сразу, словно боясь спугнуть момент, но затем его руки привычно легли ей на талию, притягивая ближе, и Гермиона поняла, что этот изумрудный браслет стал чем-то большим, чем просто украшением. Он стал их общим секретом, который она теперь будет носить под рукавом мантии. Гермиона прятала браслет в самой глубине своей шкатулки, накрывая его стопкой пергаментов и других украшений, словно драгоценную улику. Но по вечерам, когда стрелки часов приближались к обходу, она не могла устоять. Холодный металл на запястье ощущался словно секретное оружие. Каждый раз, когда в полумраке коридоров Драко замечал едва уловимый блеск камней на её руке, в его глазах вспыхивало торжествующее, хищное пламя. Их отношения переросли стадию робких касаний. Теперь поцелуи стали настойчивее, в них сквозило требовательное нетерпение, от которого у Гермионы кружилась голова. Ей катастрофически не хватало его. Просто прижиматься всем телом к твёрдой груди в пыльных тупиках, чувствуя, как ткань мантий мешает ощутить тепло кожи, было уже недостаточно. Она дрожала в его руках не от страха, а от невыносимого желания разрушить эту последнюю преграду. И судя по тому, как жадно Драко целовал её шею, как его пальцы впивались в её талию и бёдра, он сгорал от того же голода. Ноябрь принёс с собой колючий ветер и ледяную изморось. Гермиона сидела на трибунах, кутаясь в шарф, и пыталась сосредоточиться на книге, пока на поле мелькали тени игроков. Холод пробирался под одежду, выбивая дрожь на зубах. Тренировка только началась, но терпеть это стало невыносимо. Сдавшись, она быстро спустилась вниз, мечтая лишь о тёплом камине в гостиной. Путь пролегал мимо раздевалок факультетов. В тот момент, когда Гермиона поравнялась с тяжёлой дубовой дверью со знаком Слизерина, та резко распахнулась. Знакомый рывок и её втянули внутрь, в тёплое, пропитанное запахом дерева и влаги помещение. Драко стоял прямо перед ней, обнажённый по пояс. Капли воды блестели на его бледной коже, стекая по рельефу мышц, которые она так часто представляла в своих снах. Волосы были всклокочены, а дыхание — сбивчивым. Шнуровка форменных штанов провокационно расстёгнута. Гермиона издала тихий, надломленный смех, в котором смешались облегчение и восторг. Драко улыбнулся в ответ. Не той язвительной ухмылкой, которую знал весь Хогвартс, а открыто и обезоруживающе. Малфой прижал её к двери. Когда Гермиона скользнула холодными пальцами по его груди, он сжал их своими. — Ты меня напугал, — тихо произнесла она. — Извини, не хотел, — горячие пальцы огладили холодную покрасневшую щёку нежно и трепетно. — Откуда ты знал, что я буду там? — Всего лишь знаю, что одна несносная гриффиндорка ни за какие коврижки не будет терпеть холод на трибунах стадиона. Ты замёрзла, Грейнджер, — прошептал Малфой, обжигая её губы своим дыханием. — Позволь мне тебя согреть. Его поцелуй был сокрушительным. В нём не осталось ни капли прежней осторожности. Только чистая, концентрированная страсть, которая копилась в них обоих долгие месяцы. В этот момент, в полумраке раздевалки, Гермиона окончательно поняла: пути назад нет. Воздух в раздевалке казался густым и раскалённым, несмотря на ноябрьский холод за стенами. Драко действовал уверенно, но в каждом его движении сквозило почти болезненное обожание. Он потянул за край её шарфа, и тот мягко скользнул по плечам, обнажая шею. Мантия последовала следом. Драко расстегнул тяжёлую пуговицу, и плотная ткань глухо упала на дощатый пол, оставив Гермиону в одной тонкой блузке. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Жадно, запечатлевая в памяти каждую чёрточку лица, вспыхнувшего от смущения и желания. Его губы вновь нашли её, на этот раз сминая их в глубоком, головокружительном поцелуе, от которого у Гермионы подкосились колени. Она вцепилась пальцами в его обнажённые плечи, ощущая под ладонями перекатывающиеся мышцы и жар тела. В какой-то момент, когда мир вокруг окончательно перестал существовать, Гермиона почувствовала, как широкая ладонь, до этого покоившаяся на её талии, медленно скользнула вниз. Пальцы Драко сжали плотную ткань школьной юбки. Он отстранился всего на сантиметр. Ровно настолько, чтобы поймать её взгляд. В его глазах, холодных для других, сейчас бушевал шторм. Он не спрашивал вслух, но замершая ладонь была немым вопросом. Гермиона ответила сразу. Её взгляд был затуманенным, но решительным, и слабый, почти невесомый кивок стал тем самым разрешением, которого Малфой ждал. Драко одним плавным движением потянул ткань юбки вверх. Когда его прохладные пальцы впервые коснулись нежной кожи её бедра, Гермиона издала тихий, надломленный стон, который тут же затерялся в новом поцелуе. Напряжение внутри неё внезапно сконцентрировалось внизу живота тугой, пульсирующей нитью. Его ладонь медленно поднималась выше, изучая каждый изгиб, заставляя её тело выгибаться навстречу его руке. Гермиона прижалась к нему, чувствуя, как рука парня собственнически зарывается в распущенные волосы, не давая отстраниться. Каждое движение его пальцев по внутренней стороне бедра отзывалось в ней электрическим разрядом. Колени дрожали так сильно, что, если бы не крепкая хватка Драко и холодная стена за спиной, она бы точно упала. Её пальцы запутались в его слегка влажных волосах. В этой тесной, пропахшей деревом и влагой раздевалке, под звуки далёкого свистка на поле, они наконец-то принадлежали только друг другу, отбросив все маски и роли, которые им приходилось играть при всех. Драко не сводил с неё взгляда, в котором отражалось почти благоговейное напряжение. Его ладонь медленно поднималась выше, пока кончики пальцев не коснулись края белья. Ткань уже была влажной, выдавая её желание, и Драко издал тихий, гортанный стон, в котором её имя прозвучало как самая запретная молитва. — Гермиона… Когда он слегка надавил пальцами, имитируя движение, которое заставило её бёдра непроизвольно качнуться навстречу, из груди Гермионы вырвался сдавленный всхлип. Она зажмурилась, откидывая голову назад, чувствуя, как ногти оставляют неглубокие борозды на плечах. — Это чертовски привлекательный звук, Грейнджер, — прошептал он ей на ухо, обжигая кожу горячим дыханием. — Не смей его сдерживать. Голос Драко был хриплым, но ей даже нравилось. Гермиона могла только стонать его имя в ответ, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на тысячи осколков. Малфой аккуратно отодвинул край ластовицы её трусиков, открывая доступ к чувствительной, влажной и горячей плоти. Он замер на секунду. Его лоб прижался к её лбу, и в этой короткой паузе было больше близости, чем во всём, что случалось с ними раньше. — Если ты захочешь остановиться, только скажи, — его голос дрогнул, выдавая, каких усилий ему стоит этот самоконтроль. — Скажи, Гермиона. Вместо ответа она лишь сильнее притянула его к себе, вжимаясь в его обнажённую грудь. Её дыхание было прерывистым, а внизу живота всё стянулось в тугой, пульсирующий узел удовольствия. Он начал ласкать её медленно, почти осторожно, подушечкой большого пальца очерчивая клитор. Каждое круговое движение вызывало у Гермионы новую волну дрожи. А затем, когда она уже была готова взорваться от этого напряжения, Драко вошёл в неё одним пальцем. Ощущение наполненности было настолько новым, острым и невероятным, что Гермиона на мгновение забыла, как дышать. Это не было похоже на теорию из книг. Это была живая, пульсирующая магия их тел. Драко двигался ритмично, прислушиваясь к каждому её вздоху, а когда почувствовал, как она обмякла в его руках, он добавил второй палец. Движения стали глубже, увереннее. Гермиона чувствовала, как удовольствие внутри неё расширяется, захватывая всё сознание. Она больше не была собой. Она была просто девушкой, которая в полумраке слизеринской раздевалки открывала для себя вселенную в руках человека, которого когда-то считала врагом. В какой-то момент, сквозь пелену собственного наслаждения и затуманивающее разум тепло, в голове Гермионы вспыхнула кристально чистая мысль: она не хочет быть просто принимающей стороной. Ей отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев, хотелось разделить этот спектр ощущений с ним, почувствовать его реакцию, стать причиной его потери контроля. Она знала, что их настоящий «первый раз» не случится здесь. Но это не мешало ей желать Драко прямо сейчас. Гермиона, тяжело дыша, опустила руку, накрывая ладонью его пах. Сквозь плотную ткань расстёгнутых штанов квиддичной формы она мгновенно почувствовала его член: твёрдый, горячий, пульсирующий. Это прикосновение отозвалось в ней новой волной азарта, смешанного с чистым, первобытным нетерпением. Драко замер, его дыхание прервалось на миг, когда он почувствовал, как её пальцы уверенно проникают под ткань штанов и за край резинки белья. Когда ладонь Гермионы, наконец, сомкнулась на его члене, Мадфой резко выдохнул, почти выругавшись от неожиданности и остроты ощущения. — Грейнджер… — прохрипел он, вжимаясь в её плечо и плотно закрывая глаза. Аристократическая маска окончательно рассыпалась, обнажая неприкрытую уязвимость и страсть. Гермиона медленно провела ладонью по всей длине, изучая его. Горячая плоть ощущалась восхитительно. Твёрдая, как камень, обтянутая невероятно нежной, почти атласной кожей, под которой отчётливо проступали тугие венки. На бархатистой головке она почувствовала вязкую каплю предэякулята, и это окончательно лишило Гермиону остатков робости. Она начала двигать рукой. Драко подался вперёд, невольно следуя за её движениями. Видеть его таким — потерявшим голову, ведомым её ладонью — было для Гермионы высшим родом власти и близости. — Ты сведёшь меня с ума раньше, чем закончится этот чёртов год, — выдохнул он, снова припадая к её губам, теперь уже в поиске опоры. Каждое скольжение её ладони вырывало из него глухой стон, который он пытался заглушить в её волосах. Воздух в раздевалке стал настолько плотным, что его, казалось, можно было коснуться рукой. Когда Драко, переборов мгновенную слабость от её прикосновений, вновь начал движение пальцами внутри , мир для Гермионы сузился до одной-единственной точки. Его большой палец нашёл ритм, описывая тесные круги вокруг клитора. Именно тогда, когда её собственная рука сжимала его член, двигаясь вверх и вниз по всей длине. Это была симфония из движений и звуков, которые они больше не пытались скрывать. Всхлипы Гермионы смешивались с глубоким, прерывистым рычанием Драко. Каждый толчок его пальцев отзывался в ней электрическим разрядом, а тепло его кожи под её ладонью подстёгивало собственное нетерпение. — Гермиона… смотри на меня, — прохрипел он, заставляя поднять голову. Их глаза встретились в полумраке. Серые, полные шторма, и карие, затуманенные удовольствием. Гермиона чувствовала, как внутри неё всё натягивается, словно струна, готовая лопнуть от малейшего касания. Внизу живота разливался нестерпимый жар, пульсируя в такт движениям руки Драко. Кульминация накрыла их почти одновременно. Гермиона вскрикнула, запрокинув голову, когда первая волна оргазма лишила её опоры под ногами. В ту же секунду она почувствовала, как тело Драко под рукой напряглось до предела. Он судорожно выдохнул её имя, содрогаясь всем телом, когда горячая жидкость обожгла пальцы. На несколько бесконечных секунд время просто остановилось. Они стояли, прижавшись друг к другу, тяжело и рвано дыша, не в силах разомкнуть объятия. Единственным звуком в тишине раздевалки было их бешеное, общее сердцебиение. Гермиона чувствовала, как дрожат его руки, всё ещё обнимающие её за талию, и как её собственная ладонь, испачканная в его семени, бессильно соскальзывает вниз. Это было опустошающее, абсолютное единение. Без слов, без лишних клятв — в этом ноябрьском сумраке они окончательно переступили черту, за которой возвращение к прежним «Грейнджер» и «Малфою» стало физически невозможным. Тот случай в раздевалке окончательно сорвал последние печати запретов. Между ними больше не осталось места для неловкости или сомнений — только растущий, ненасытный голод, который они едва научились скрывать за масками старост. Однако их первый настоящий раз случился лишь на Рождество, когда Хогвартс погрузился в звенящую, заснеженную тишину. Ложь далась Гермионе на удивление легко. Родители получили письмо о «традиции выпускного года», а Гарри и Рон — о «необходимости полной тишины для подготовки к Ж.А.Б.А.». Глотая привычную горечь от обмана близких, она смотрела, как алый поезд увозит друзей, и чувствовала, как внутри всё замирает в предвкушении. Драко тоже остался, и в рождественскую ночь, когда за окнами замка бесшумно кружили крупные хлопья снега, он пришёл за ней. Драко вёл её вглубь школьных коридоров, мимо спящих портретов и доспехов. Гермиона шла за ним послушно, почти не дыша, не боясь быть пойманной — замок казался вымершим, принадлежащим только им двоим. На восьмом этаже, напротив гобелена с троллями, Драко остановился. Он прошёлся вдоль стены трижды, и Гермиона с изумлением наблюдала, как из каменной кладки проступает изящная дверь. — Я нашёл это место случайно в прошлом году, — негромко сказал он, пропуская её вперёд. — Здесь нас никто не найдёт. Здесь не нужно прятаться, Гермиона. Внутри Выручай-комната встретила их уютным полумраком, запахом сосновой хвои и тепла. Огромный камин был уже разожжён, отбрасывая на мягкие ковры и глубокие кресла пляшущие золотистые блики. Это было пространство, созданное для тишины и близости. Они долго сидели на ковре у огня, закутавшись в один тяжёлый плед. Драко обнимал её со спины, и это чувство абсолютной свободы, возможности просто касаться его руки, не оглядываясь на дверь, пьянило сильнее любого алкоголя. В тот вечер он был пугающе нежен. Весь его азарт и нетерпение, которые Драко проявлял раньше, сменились благоговейной осторожностью. Когда они переместились на широкую постель, возникшую в глубине комнаты, Малфой действовал медленно, словно боялся разрушить это хрупкое мгновение. Его поцелуи были долгими, со вкусом сливочного пива. Он раздевал её так, будто снимал упаковку с самого ценного подарка в своей жизни, то и дело останавливаясь, чтобы прошептать слова обожания, которые в темноте звучали особенно интимно. — Я не хочу причинить тебе боль, — выдохнул он ей в губы, когда его пальцы вновь начали своё знакомое исследование, но теперь — с бесконечным терпением. И этот раз был именно таким, каким Гермиона рисовала в своих самых смелых мечтах с той памятной встречи в раздевалке. Под тихий, прерывистый шёпот Драко, под аккомпанемент потрескивающих в камине поленьев, она чувствовала, как границы её тела размываются. Когда он, наконец, вошёл в неё — плавно, давая ей время привыкнуть к новым ощущениям, — Гермиона ощутила не боль, а полноту, которой не хватало. Это было торжество доверия. В ту ночь в Выручай-комнате они не просто стали любовниками. Они окончательно признали, что принадлежат друг другу, несмотря на факультеты, происхождение и всё то, что ждало их за дверями этой комнаты. Время в Хогвартсе в тот год приобрело странное свойство: оно тянулось медленно, словно густая патока, когда они сидели на разных концах Большого зала, и неслось на всех парах, подобно локомотиву, когда они оказывались вдвоём. Зима незаметно сменилась робкой весной, окрасив окрестности замка в нежно-зелёные тона, но их тайный пакт оставался незыблемым. Патрулирование школы превратилось в изысканную прелюдию. Почти каждый обход неизменно заканчивался в Выручай-комнате, которая услужливо подставляла им то мягкие ковры у камина, то широкую постель под балдахином. Иногда они становились отчаянно наглыми, нарушая комендантский час просто ради того, чтобы провести лишние минуты в объятиях друг друга, впитывая запах кожи и шёпот в темноте. Они открывали друг друга пласт за пластом. Гермиона узнала, что Драко может быть невероятно внимательным слушателем, а он открыл для себя её азарт в спорах о древних магических законах. Они могли часами обсуждать теории трансфигурации или последние указы Министерства, лаская друг друга и наслаждаясь этой интеллектуальной и физической близостью. Но была одна территория, на которую они никогда не заступали. Будущее. Это слово висело в воздухе невидимым грозовым фронтом, но ни один из них не решался произнести его вслух. Наверное, стоило бы насторожиться. Любая другая на месте Гермионы, возможно, восприняла бы это молчание болезненно, как признак несерьёзности или скорого финала. Но она не могла. В ней не было места для обиды — только для острой, звенящей благодарности моменту. В один из майских дней, когда экзамены остались позади, оставив после себя лишь лёгкое чувство опустошения, Гермиона ушла далеко от замка. Она шла вдоль берега Чёрного озера, забираясь всё глубже в лесную чащу, пока не вышла к небольшой тихой заводи. Это было уединённое место, скрытое ивами и камнями, куда редко забредали студенты. Присев на мягкий мох, Гермиона слушала пересвист птиц и шорох ветра в кронах. Она думала о том, что была по-настоящему, безумно счастлива. В душе не было сожалений. Она была рада, что именно Драко стал её первым мужчиной — человеком, который под маской холодного аристократа скрывал такую глубину и нежность. Гермиона была реалисткой. Она прекрасно понимала устои семьи Малфоев, их гордость и вековые традиции, в которые дочь дантистов вписывалась едва ли. Она знала, что за порогом школы этот пузырь безопасности может лопнуть в одно мгновение. Возможно, после выпускного бала всё закончится, и они снова станут чужими, разделёнными пропастью статусов. Но сейчас, глядя на блики солнца на воде и чувствуя тяжесть изумрудного браслета под рукавом, она отказывалась терзать себя вопросами «а что потом?». В этот миг, здесь и сейчас, Гермиона была счастлива. И этого было достаточно. Звук шагов по сухой листве заставил её вздрогнуть, но стоило обернуться, как страх мгновенно испарился, уступив место мягкому свету в глазах. Лицо Гермионы озарилось той самой открытой улыбкой, которую она берегла только для этих редких минут уединения. Драко стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы брюк. Его мантия была переброшена через плечо, а галстук расслаблен. Уголок его губ дёрнулся в ответной, едва заметной усмешке, которая для любого другого показалась бы надменной, но для неё была знаком высшего расположения. — Грейнджер, ты сидишь на голой земле, — заметил он, подходя ближе. — Твоя страсть к самопожертвованию ради «единения с природой» когда-нибудь закончится простудой. Гермиона тихо рассмеялась, откидываясь на локти и щурясь от солнца, пробивающегося сквозь кроны ив. — Мне всё равно, если я запачкаюсь, Малфой. Земля тёплая, а здесь… здесь так тихо. Он ничего не ответил, просто сел рядом, а затем, не давая ей опомниться, повалил на спину. Гермиона издала короткий, счастливый смешок, когда Драко устроился сверху, нависая над ней и блокируя весь остальной мир своими широкими плечами. Его колено мягко развело её ноги в стороны, заставляя школьную юбку задраться выше колен. Она обняла Малфоя за шею, притягивая к себе, и их губы встретились в требовательном, горячем поцелуе. Страсть, которая в замке всегда была сдержанной из-за страха быть обнаруженными, здесь, под открытым небом, вспыхнула с новой силой. Пальцы Драко скользили по её коже, оставляя за собой дорожки из огня. Когда она, задыхаясь, прошептала его имя, Малфой отстранился лишь на мгновение, глядя ей прямо в глаза. — Чего ты хочешь, Гермиона? — спросил он, и его пальцы уже потянулись к её галстуку. Он снял его одним ловким движением, отбрасывая в сторону, на траву, а затем принялся за пуговицы блузки. Медленно, одну за другой, Драко освобождал её от плотной ткани, не сводя потемневшего взгляда. — Я хочу тебя, — выдохнула она, подаваясь навстречу его рукам. — Сейчас. Всегда. Драко на мгновение замер и негромко усмехнулся. В этом звуке была и нежность, и то самое превосходство, которое он так любил демонстрировать. — Грейнджер, ты становишься пугающе откровенной. Где же та скромница, которая краснела от одного моего взгляда в библиотеке? — Мне нравится, когда ты откровенен со мной, — ответила она, запуская пальцы в его светлые волосы. — Мне нравится, когда мы говорим о своих желаниях. Драко приподнял бровь, и в его глазах блеснул опасный огонёк. — Неужели? — протянул он, склоняясь к её уху и обжигая кожу дыханием. — Значит, ты хочешь знать всё, о чём я думаю, когда смотрю на тебя на уроках? Или когда представляю тебя вот так, на траве, под моим телом? Он прикусил мочку уха, заставляя Гермиону вздрогнуть от острого прилива удовольствия, и его рука скользнула под расстёгнутую блузку, накрывая ладонью грудь. Когда полы её блузки разошлись в стороны, открывая взору кружево глубокого бордового цвета, Драко на мгновение замер. Контраст между этой насыщенной тканью и её бледной кожей под рассеянным светом листвы был почти невыносимым. — Никогда не думал, что обрету такую искреннюю любовь к этому цвету, — прохрипел он, и в его голосе смешались ирония и неприкрытое вожделение. Драко начал спускаться губами ниже, очерчивая линию челюсти, пока не достиг чувствительной впадинки у ключицы. Его зубы осторожно, но требовательно прихватили затвердевший сосок прямо сквозь тонкое кружево. Гермиона вскрикнула, её тело выгнулось дугой, пальцы судорожно впились в его плечи, сминая ткань рубашки. Этот всхлип, сорвавшийся с её губ, заставил Драко прерваться лишь на секунду, чтобы прошептать прямо ей в кожу: — Это мой самый любимый звук, Грейнджер. Самый честный из всех, что ты когда-либо произносила. Он продолжил ласкать её грудь, дразня и доводя до предела, пока руки не заскользили ниже, бесцеремонно задирая школьную юбку. Когда Гермиона непроизвольно подалась бёдрами навстречу его ладоням, ища опору и продолжение, Драко коротким, рваным смешком выдохнул ей в губы: — Какая ты нетерпеливая… Куда делась твоя хвалёная выдержка? — Прошу… — сорвалось с её с губ тихим, надломленным шёпотом. Драко замер, нависая над ней, его серые глаза потемнели до цвета грозового неба. Напряжение в поджатом жилистом теле было таким сильным, что Гермиона чувствовала, как он дрожит. — Ты хоть понимаешь, что я готов кончить только от того, как ты умоляешь? — выдохнул Драко, и его пальцы, наконец, достигли края её белья, подобранного в тон бюстгальтеру. Он не спешил, намеренно затягивая момент, наслаждаясь тем, как Гермиона трепещет под ним. Его ладонь накрыла промежность, чувствуя жар, исходящий от её тела даже сквозь тонкую преграду ткани. — Готова ли ты, моя нетерпеливая львица? — его голос стал совсем низким, завораживающим, манящим. — Скажи… ты уже намокла для меня? Грейнджер не могла подобрать слов, она лишь закусила губу, глядя на него затуманенным взглядом, в котором отражалось всё её отчаяние и вся её любовь к этому невозможному человеку. Гермиона смотрела на него, тяжело дыша, и в её карих глазах плясали искры вызова, которые всегда так заводили Драко. — Проверь сам, — выдохнула она, и этот голос, лишённый всякой робости, заставил его сердце пропустить удар. Драко выгнул бровь, принимая правила этой опасной игры. Когда его ладонь накрыла горячую, мокрую ластовицу, он почувствовал, как Гермиона судорожно закусила губу, пытаясь сдержать новый всхлип. — Посмотри, какая ты влажная… — прошептал он, и в его голосе было столько же триумфа, сколько и жажды. — Вся для меня. Гермиона лишь прикрыла глаза и едва заметно кивнула, признавая эту власть над собой. Драко склонился ниже, упираясь своим лбом в её, так что их дыхание стало общим. Его пальцы, нежные и уверенные, мягко проникли в неё, отодвинув в сторону тонкую преграду ткани. — Моя красивая… — Его шёпот обжигал кожу. — Нетерпеливая. Горячая, тугая и мокрая девочка. Любимая. Это последнее слово ударило сильнее любого заклинания. Оно сорвалось с его губ так естественно, так надломлено, что Гермиона распахнула глаза. Мир вокруг поплыл, и она почувствовала, что стали мокрыми от нежданных слёз. Сердце в груди билось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит рёбра. Драко не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти суровым от того напряжения, которое он испытывал, открывая ей свою самую потаённую правду. Он замер, глядя на её слёзы, и в его серых глазах промелькнула тень испуга. Того единственного страха, который мог позволить себе Малфой. — Драко… — позвала она, и её голос дрогнул. — Прости, — он попытался отстраниться, его пальцы на мгновение замерли. — Прости, если я всё испортил. Если напугал тебя этим… Гермиона перехватила его руку, не давая уйти, прижимая ладонь к себе ещё крепче. Она всхлипнула, но на этот раз от облегчения, которое заполнило всё её существо. — Ты серьёзно? — прошептала Гермиона, вглядываясь в его лицо, ища в нём подтверждение того, что ей не послышалось. — Ты правда… ты серьёзно это сказал? Драко замер, и на мгновение показалось, что даже шум листвы над их головами стих. Его ладонь, всё ещё покоящаяся на бедре, едва заметно дрогнула. Он смотрел на неё с такой обезоруживающей прямотой, какой Гермиона никогда не видела у него в стенах замка. — Я абсолютно серьёзен, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь и бесконечная усталость от долгого молчания. — Я понял это уже давно. Но… это было нашим негласным правилом, Грейнджер. Не говорить о чувствах, не строить планов. Словно если мы не произнесём это вслух, реальность нас не коснётся. Гермиона шмыгнула носом, чувствуя, как горячая слеза скатилась к виску. — Я тоже постоянно об этом думала, — прошептала она, переплетая свои пальцы с его. — Но я так боялась… боялась, что если я спрошу, всё это исчезнет. Что всё разрушится. Драко придвинулся ещё ближе, так что она чувствовала жар, исходящий от его кожи. — Я люблю тебя, — произнёс он, и на этот раз слова звучали как клятва. — Люблю так сильно, что мне становится тяжело дышать, когда я не могу тебя коснуться. Когда я вижу тебя в Большом зале и должен делать вид, что ты для меня — пустое место. Это сводит меня с ума. Гермиона всхлипнула, закрывая глаза. Признание, которого она так ждала и которого так опасалась, теперь вибрировало между ними, меняя саму структуру воздуха в этой заводи. — Мне страшно, Драко, — призналась она, и её голос сорвался. — Мне так страшно за то, что будет, когда нам придётся уехать отсюда. Хогвартс — это наш купол. А что там, за воротами? Твоя семья… мои друзья, мир… Вместо ответа Драко накрыл её губы своими. Этот поцелуй был иным. В нём не было тени сомнения, только яростное желание защитить и присвоить. Он целовал её глубоко, нежно, забирая страх себе. Одновременно его пальцы внутри неё возобновили своё движение, медленно и ритмично, вновь раздувая тот пожар, который на мгновение притих из-за слёз. — Скажи это, — потребовал он, отстранившись всего на несколько сантиметров, обжигая её губы своим дыханием. Его движения внутри стали более настойчивыми, заставляя её бёдра непроизвольно выгнуться. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Я хочу это слышать, Гермиона. Прямо сейчас. Грейнджер закусила губу, чувствуя, как новая волна наслаждения и нежности захлёстывает её с головой. Она открыла глаза, встречаясь с его потемневшим, полным ожидания взглядом. — Я люблю тебя, — выдохнула Гермиона, и это признание принесло ей почти физическое облегчение. — О боже, Драко, я люблю тебя слишком сильно. Настолько, что это пугает меня больше, чем любая неизвестность будущего. Драко издал победный, почти болезненный стон и снова впился в её губы, вкладывая в этот поцелуй всё то, что они так долго скрывали друг от друга за масками. В этой тихой заводи, под сенью старых ив, их будущее всё ещё было туманным, но теперь они больше не были в нём одиноки. Их близость в этот миг стала не просто физической. Она превратилась в нечто острое, почти болезненное, с отчётливым привкусом на языке. Но это больше не была горечь лжи, которую Гермиона так ненавидела. Это была горечь запредельной искренности, которая хлынула через край после их признания, усиливая каждое касание в сто крат. Дрожащими пальцами Гермиона помогла Драко избавиться от лишней одежды. Она расстегнула пуговицы его рубашки, чувствуя под ладонями его лихорадочный жар, но оставила на шее шёлковый слизеринский галстук. Схватившись за него, как за единственный якорь в этом бушующем море чувств, Гермиона притянула Драко к себе для нового поцелуя — глубокого, властного, не оставляющего места для сомнений. Когда он, наконец, заполнил её, входя одним сильным, уверенным движением, Гермиона не смогла сдержать резкий вскрик. Он утонул в его губах, превратившись в стон облегчения и наслаждения. В этой заводи, под сенью старых ив, они больше не были старостами, врагами или представителями разных миров. Они были двумя половинами одного целого, которые слишком долго блуждали в темноте. Драко замер внутри неё, на мгновение, вжимаясь своим лбом в её, тяжело и рвано дыша. Его руки собственнически обхватили девичье лицо, заставляя смотреть прямо в глаза, в которых сейчас горело пламя такой силы, что оно могло бы испепелить весь Хогвартс. — Теперь я тебя не отпущу, — прохрипел он, и в его голосе звенела сталь, не терпящая возражений. — Плевать на мир. Плевать на устои моей семьи, на их ожидания и всё остальное. Ты моя, Гермиона. Он начал двигаться в ней. Мощно, ритмично, с той первобытной жадностью, которая приходит только вместе с истинным осознанием важности приобретённого. Каждый его толчок был подтверждением слов. Клятвой, которую он давал только ей одной. — Я и так слишком долго был идиотом, — выдохнул Драко, когда наслаждение начало застилать ему взор, а движения стали более частыми и отчаянными. — Пытался соответствовать чему-то, что мне не нужно. Я не упущу своё счастье, Грейнджер. Слышишь? Никогда. Гермиона обхватила его ногами за талию, притягивая ещё ближе, чувствуя, как внутри всё натягивается в предвкушении неизбежного взрыва. Она верила ему. В этот момент, среди запаха прелой листвы и озёрной воды, его слова казались единственной незыблемой истиной во всей вселенной. Их кульминация была сокрушительной. Она накрыла их как шторм, заставляя обоих содрогаться в объятиях друг друга, выкрикивая имена, которые теперь значили для них больше, чем сама жизнь. Когда всё закончилось, Драко и Гермиона долго лежали на траве, переплетясь телами, не в силах разомкнуть этот круг. Реальность где-то за пределами леса начала медленно возвращаться, но теперь она больше не казалась такой пугающей.