Вымирающий вид

Нил ждет, пока пиликнет динамик на двери, дергает ручку, вбегает в зачаровывающий лиловым сумраком подъезд и карабкается на седьмой этаж, покрепче перехватывая пакет с продуктами. После трех занятий, во время которых он учил компанию женщин средних лет, как правильно дышать, если ноги у тебя задраны выше головы, колени немного гудят, но воспользоваться лифтом значит на целых пять минут запереть себя в душной коробке, а Нил не дурак: ему еще сегодня понадобятся запасы ментального спокойствия для того, чтобы выдержать весь вечер в компании матери. Оказавшись на лестничной клетке, Нил использует их секретный шифр: два быстрых стука, один с запозданием и снова два быстрых. Открывать ему не торопятся. Лишь бы только мама не решила в очередной раз использовать духовку по назначению. На нее иногда накатывает… настроение. Когда теряешь столько лет жизни за нелепыми прятками от слетевшего с катушек мужа, последствия настигают в форме, которую не всегда ожидаешь: желание научиться вязать, опробовать все рецепты из кулинарного шоу по телеку, съездить на Аляску. Нил вот залпом пихал в себя диснеевские мультики, мастерил из бисера, бултыхался с аквалангом и пробовал рисовать. С мультиками всё вышло круто, а рисование… Скажем так, его талант к живописи даже мать родная не пожелала признать. К тому же Нил днём пообещал ей, что купит ингредиенты для неприхотливого салата и они закажут безопасную пиццу. Нет поводов поддаваться панике. И дышать по лично придуманной Нилом технике под названием «в ожидании знатного пиздеца». Эх, если бы он ее разработал в подростковом возрасте, когда тумаки прилетали даже за то, что он набрался наглости посмотреть в сторону девчонки в короткой юбке — на улице минус десять, блин, у него зубы стучали при одном взгляде на нее — он бы сейчас был не инструктор по йоге, а супермен. Нил стучит снова — тишина. Не полная: за дверью слышна приглушенная возня, сливающаяся в неразборчивую какофонию из шума телевизора, угрожающего ворчанья Абрама и трескотни то ли пылесоса, то ли миксера. Пылесос еще ладно, им можно засосать только мелкую визгливую псину, а миксер… В качестве орудия убийства, ой, то есть самообороны, его мать даже заколку в волосах может использовать, а тут целый измельчитель! Практически холодное оружие. Нил давит на ручку двери — просто из последнего акта отчаяния, ожидая, что та не поддастся. Но засов послушно щелкает, открывая ему дорогу в квартиру, которая по ощущению больше напоминает холодильник. Проветривание затянулось? На неделю? На улице так-то март, а не разгар лета, и они в Орегоне, а не Майами. Старые привычки умирают с трудом, а в их случае — лишь с божьей помощью, поэтому в первую очередь Нил идет не искать источник промозглого сквозняка, а бросает пакет у двери и несется на шум из кухни, каждые пару шагов спотыкаясь о заливающегося истерическим лаем шпица под своими ногами. Они вообще-то почти тезки, за три года можно было уже как-то перестать считать Нила главным врагом народа. И соперником за право обладания вонючими лакомствами, которые Абрам всегда грызет именно на его одежде, беспорядочно разбросанной по углам. — Мам? — испуганно зовет Нил, влетая в проем. Миксер, который оказывается блендером, прекращает оглушительную работу по измельчению фруктов, и даже следов крови нигде не видно. Мамина кухня все еще кажется стерильно чистой, практически необитаемой: ни одного яркого полотенца, подставки для фарфоровых пиал, смешных магнитов на холодильнике. Стулья расставлены строго параллельно столу, а на его гладкой, сияющей поверхности в случае чего можно оперировать после получения пулевого ранения. Это тоже одна из старых, напрочь отказывающихся умирать привычек. Маме не нравится оставлять где-либо свидетельства своего присутствия — подсказки, по которым ее можно будет в случае чего отыскать. Нилу в этом плане повезло больше: его мозг оказался куда гибче и сговорчивее, когда отца упекли в тюрьму. Поэтому привычку к бардаку и хаосу у него получилось взрастить в себе без проблем. Пока его мать упорно цеплялась за отголоски прошлой жизни, боясь пустоты, которая хлынет на их место, Нил спешно их изгонял, заполняя дыру всем чем ни попадя. Теперь утром он не может обойтись без пробежки по тихому району, словно сошедшему с обложек журнала об американской мечте, и вечерних матчей по теннису, а большинство его знакомых — девушки, женщины и даже бабульки, которые ходят к нему: а) действительно на занятия по йоге, б) чтобы потрещать о последних сплетнях и бреде, который вещают политики из телека, в) незаметно пялиться на его задницу. Нил открыл в себе любовь к пицце с ананасами, подкастам о жизни диких животных Африки, фильмам на французском и коллекционированию туристических путеводителей. Он не то чтобы шибкий любитель путешествовать, но во время приключений с матерью они оббегали добрую половину Америки, и Нилу не сильно хочется запоминать ее по тем сырым, зловонным дырам, где им приходилось коротать холодные ночи. Когда они с Элисон в последний раз махнули в Филадельфию, там обнаружился мозаичный лабиринт магических садов, а не только халупа на берегу Делавер, где Нилу мать на живую штопала шрам на бедре. Он старается быть с ней терпелив. Изменения даются ей тяжелее. Она заполняет пустоту долго, вдумчиво. А Нилу нравится забрасывать в нее рандомные вещи, увлечения и людей, проверяя, что срикошетит от дна, а что — нет. Вот бы попробовать закинуть туда мелкого, линяющего круглый год Абрама, пытающегося отгрызть Нилу мизинец на правой ноге. Мама оглядывается, и силуэт ее кажется подсвеченным чистым золотом, льющимся сквозь распахнутые шторы. — А, это ты, — дружелюбная улыбка пропадает с ее лица так же стремительно, как появилась, а вместе с ней и магическая подсветка. — Что это ты за мешок на себя напялил? — тут же прилетает следом. Явный знак, что мама чувствует себя прекрасно. Вот если бы она не прицепилась к тому, что Нил, во-первых, похудел (они не виделись неделю), во-вторых, одет не по погоде («люди до сих пор в шапках ходят»), в-третьих, опоздал (она даже не выбрала фильм), тогда стоило волноваться. — Я тоже рад тебя видеть, — хмурится Нил в замешательстве. В смысле «он»? Они ждут кого-то еще? Он не подписывался на знакомство с ее новым… как бы назвать-то его. От слова «бойфренд» у Нила рвотные позывы просыпаются. Мужик, который по выходным приглашает ее в бар, короче. — У тебя дверь открыта, ты в курсе? — осуждающе тянет он. Вопиющее безрассудство, вообще-то, для женщины с ее опытом за плечами. А особенно — для женщины, которая неустанно пилит ему мозг обвинениями в безалаберности и рассеянности так, словно ему не двадцать четыре, а все еще четырнадцать. — Эндрю должен подойти и починить окно в гостиной, — отвечает мама, возвращаясь к своему витаминному месиву как ни в чем не бывало. — Абрам, прекрати лаять, — верещащий шпиц у Нила в ногах мгновенно затыкается, вылупив на него свои бестолковые глаза-пуговки. Насколько умно и по-взрослому будет ему показать язык? Это тоже атрибут новой жизни. Мать отпускала Нила жить одного так, словно он собрался на войну. Их психологу, сороколетней дамочке, которая любит каждый месяц выкрашивать волосы в новый цвет, пришлось потратить три сеанса на то, чтобы донести до матери, что конец света не случится сразу же, как за Нилом — тогдашним беспомощным и беззащитным лбом жалких двадцати лет, — закроется дверь. — Попробуйте найти новое хобби, чтобы не скучать так сильно, — услужливо предложила миссис Хадсон, когда Нил вероломно выложил на приеме, что мать названивает ему по три раза в день без всякой внятной причины, — или заведите вместо сына собаку. У вас вновь будет тот, о ком нужно заботиться. Формулировка «вместо сына» Нила слегка смутила, но он готов был и слона из Индии приволочь, чтобы его хоть на день оставили в долгожданном спокойствии. И теперь Абрам спит вместо него на диване в гостиной и питается кормом, половина стоимости которого уходит за аренду квартиры, где живет Нил. — Эндрю? Твой сосед? — мама утвердительно мычит, слишком поглощенная попытками открутить крышку от чаши блендера, чтобы смотреть на него. Конечно, стоило догадаться — кого еще его хмурая, замкнутая родительница будет встречать с такой лучезарной улыбкой? Ведь это Эндрю налаживает ей пульт от телевизора, когда долбануть им со всей силы о стол не помогает, относит тяжелые пакеты с продуктами до квартиры, гладит Абрама между уродских кривобоких ушей, когда они едут вместе в лифте, по пятнадцать минут выбирает своей кошке ошейник в зоомагазине на углу улицы. Эндрю вообще мужчина мечты. По рассказам матери он выглядит как древнегреческий бог, умеет свободно говорить на пяти языках, ладит с детьми и животными, занимается благотворительностью, протыкает шины соседям, паркующимся в неположенных местах, и далее по послужному списку, который Нил уже задолбался слушать. — Я и сам мог починить тебе окно, — обиженно замечает он. В этот раз мама все-таки оглядывается, но лучше бы так и копалась со своими фруктами: этот ее осуждающий взгляд до сих пор заставляет поджилки подрагивать похлеще, чем в ширшасане. — Иди лучше расчешись и смени эту дурацкую толстовку! — попрекает она его. — У меня в шкафу остались какие-то твои футболки, среди них явно найдется что-то поприличнее. Нил возмущенно опускает взгляд на свое худи — нормальное такое, синее, немного потрепанное, конечно, но для семейных посиделок самое то. Да и мартовский ветер явно не нанес его волосам больше урона, чем это делает по ночам коварная подушка, а мать видела его в прикиде куда похуже. — Мы буквально закажем пиццу и сядем смотреть кино у тебя на диване, почему я должен выряжаться как на гребаную красную дорожку? — ворчит он, подворовывая со стола пару клубник, заботливо выложенных на полотенце. — Нил, — строго долетает до него. Закатив глаза, он набивает рот ягодой и плетется к порогу. — Ладно. Вот уж новости — матери будет стыдно за его внешний вид в присутствии этого придурковатого соседа, который выслуживается перед жуткими тетками вроде нее, и ради чего, спрашивается? Когда Нил намекнул Жану, что здесь пахнет какими-то извращениями, друг вылупился на него так, будто Нил перепутал артикли женского и мужского рода в самом простом предложении на французском. — Некоторым людям просто знакомо понятие вежливости, бестолочь. Даже интересно поглядеть, что этот мистер Идеал из себя представляет. Нил роется на своей законной полке в чужом шкафу и выуживает наружу простую голубую футболку, выглаженную наверняка раз пять, а затем ради приличия пытается распутать колтун на затылке. Почему Абраму с такими шататься можно, а ему — нет? — Добавь мне побольше апельсинов, — просит Нил, возвращаясь на кухню. Приложение, в которое он уткнулся взглядом, обещает крупную скидку за комбо из трех пицц, но с ананасом в списке не предвидится, и он пролистывает дисплей ниже. — Это не тебе, — сообщает ему женщина, обязанная вроде как ставить его потребности выше своих. А потребность в апельсиновом фреше перекрывает легкие. — Чего? — Это для Эндрю, — отвечает мама, доставая из дальнего ящика высокий графитовый стакан и трубочку, которых Нил у нее сроду не видел. — Круто, — уязвленно припечатывает он. — А для меня ты что-то приготовила? — А у тебя рук нет? — холодно вскидывает она бровь. — Пойди-ка сходи за ним, — тут же приходит ей в голову очередной вид особенно жестокой экзекуции. — Я звонила пятнадцать минут назад, может, он забыл про меня, — мама хмурится, с превышенной осторожностью выливая смузи в стакан. — Он очень занятой, знаешь ли. Но все же всегда находит время помочь мне, в отличие от некоторых. Ой-ой, ну Нил сейчас просто под землю провалится от этого красноречиво-осуждающего взгляда исподлобья. Не на того напала. — Я не могу бросить группу посреди занятия, чтобы забрать тебя из бассейна, мам. — Ну, я так и поняла. Чеши сейчас же. Быть терпеливым, напоминает себе Нил. Абрам самодовольно поглядывает на него со своей гигантской ворсистой лежанки — ну и кто, мол, тут ее команды выполняет. До квартиры Эндрю совсем недалеко: их разделяет две двери, и вот Нил уже практически на чужом пороге. Чем быстрее он вытурит этого мастера на все руки из дома, тем скорее тот починит окно, и на целых два часа наступит блаженное спокойствие, потому что все внимание матери будет перетянуто на фильм. Это тоже предложение их долбанутой психологини. Оказывается, если съезжаешь от родителей, это не гарантия полной свободы. И они еще иногда хотят проводить с тобой время. Контролировать тебя хотя бы исподтишка, совать нос в твою жизнь по определенным часам в определенный день недели, и никакая альтернатива в формате видеосвязи их не устраивает — она не допускает подзатыльники и уменьшает воздействие недовольного цоканья, если забываешь убрать за собой со стола тарелку. У Эндрю есть звонок в забавной форме кошачьего носа, который абсолютно не вяжется с видом хмурого мокрого шкафа, распахивающего перед Нилом дверь. Ну ясное дело, через пятнадцать минут он явиться чисто физически не смог бы — чтобы обтереть такие плечи и бицепсы, надо как минимум пару часов. А Эндрю явно был в душе, ведь со влажных волос до сих пор скатываются крупные капли, оставляя на крепкой белой шее блестящие дорожки. Дальше им проход закрыт — на широкие плечи накинуто полотенце, частично прикрывающее обнаженную грудь размером с две трети дверного проема, а всё полотно кожи от сгиба локтя до запястья обмотано черной тканью. Нил понимает, что пялится на чужие ключицы, как последний придурок, когда Эндрю с жирным намеком вскидывает светлую бровь, отливающую всполохом серебряного шарика в тусклом подъездном свете. — Привет, — выпаливает Нил хриплым, лающим звоном, при звуке которого в лицо тут же бросается краска, — я Нил, сын твоей соседки, Мэри. Она сказала, ты должен помочь ей с окном, — тараторит он сиплой скороговоркой, упорно пытаясь не скашивать взгляд ниже уровня чужого лица. — А мне можно сначала голову высушить? Нил растерянно хлопает глазами. И с критическим запозданием понимает, что серьезного ответа, на который он затрачивает сейчас столько умственных потуг, здесь не требуется. Но справедливости ради, если Эндрю собрался шутить, мог бы и ебало попроще сделать — от его въедливого взгляда в упор хочется нырнуть в уютную тень подъезда и не выказывать носа наружу как минимум пару часов, ну или хотя бы пока сердце не перестанет терроризировать грудную клетку так, будто он с парашюта здесь прыгать собрался. — Да, конечно, — срывается с губ вместе с идиотским истерическим смешком. — Прости. Она просто забеспокоилась и… — Я про нее помню, — спокойно заверяет Эндрю. — Буду через пять минут. — Круто, хорошо, — с преувеличенным энтузиазмом отвечает Нил. — Спасибо большое! Эндрю кивает и закрывает дверь перед его носом. Нил не то чтобы ждал приглашения подождать внутри, но все-таки жизнь к нему крайне несправедлива. Его же предупреждали. Его же предупреждали, блять! Мать буквально говорила ему, что Эндрю работает тренером в спортзале и тягает на их этаж коробки с микроволновками, телевизорами и, по всей видимости, кухонными гарнитурами, весящими тонну, чуть ли не одной рукой. Но про лицо его речи не шло, а оно оказалось вполне даже соответствующим размаху плеч по уровню ахуя, который настиг Нила при одном взгляде на него. И теперь этот до жопы крутой Эндрю, переводящий бабушек через дорогу и снимающий котят с деревьев, будет считать, что у его соседки душевнобольной сын, который учился в интернате для «одаренных», потому что пары слов связать между собой не может. — Ну что? Вопрос матери Нил едва различает, потому что у ее тупоголового волосатого сына номер два память ровно три секунды, и он уже снова забыл, кто Нил такой, а потому его надо тщательно облаять. — Пять минут, — показывает Нил на пальцах и спешит убраться на кухню, пока родительница возится с изувеченным окном, видимо, чтобы доломать его окончательно и заиметь повод оставить безупречного Эндрю в их квартире на подольше. Он скроллит ленту их чата с Жаном так, как будто не держал в руках телефон неделю, и это учитывая, что Жан сейчас дрыхнет в своем Провансе без задних ног. Нил строчит ему о том, что люто ненавидит свою жизнь, а затем просто бездумно листает поток сообщений то вверх, то вниз, лишь бы только казаться занятым, пока Эндрю чинит окно и болтает с мамой о шампуне, который «ну точно подойдет ее типу тонких стекловидных волос». Он в свободное время, поди, подрабатывает консультантом в салоне красоты? Нилу даже просто представлять этого мрачного бугая среди стеллажей с воняющими приторной сладостью бутылочками смешно. Ладно, делов-то — подождать, пока сосед свалит, и забыть об их первой встрече, как о страшном сне. Вот только обидно, что придурошный шпиц к Эндрю ластится так, будто это с ним он по вечерам воскресенья ссыт строго под каждый второй столб на их улице. — Пойдем, угощу тебя, — доносится до Нила с очередным запозданием — надо было, что ли, поменьше сегодня на голове стоять и «прочищать» мысли под медитирующую музыку, тогда бы в ней не глючило с таким удручающим постоянством. — Ну скажи, просто чудо какое-то! — восхищается мама, заводя Эндрю на кухню, где Нил креветкой скрутился в кресле. — Так быстро починил! — докладывает она с таким видом, словно Нилу сейчас же надо бежать запускать фейерверк в честь ее нового мужа на час. — Да, супер, — Нил искренне надеется, что улыбка его хотя бы отдалённо похожа на искреннюю, а не сигналит очевидным «теперь вали отсюда нахер». — Спасибо. — Без проблем, — равнодушно припечатывает Эндрю, едва взглянув в его сторону. Конечно, от него одетого эффект шока немного снижается, но темные джинсы и черный свитшот его совсем не портят. Да и на их планете, наверное, вряд ли существует одежда, способная на такое преступление — мышцы под ней все еще отчетливо проступают литыми, плавными буграми. Мама впихивает в ладонь Эндрю свой драгоценный стакан, и от ее притворного гостеприимства Нила не на шутку протряхивает. Жутко видеть женщину, которая семь лет назад угрожала сотруднику банка окровавленным тесаком, в амплуа добродушной хозяйки. — А может, ты голодный? — допытывается она. — Мы сейчас пиццу закажем, да, Нил? Нил возмущенно пучит глаза, пока Эндрю расправляется со своим смузи. За что мать его так наказывает?! — Простите, у меня дела, — ну хоть здесь будущий президент Америки не подкачал. Нил облегченно обмякает в кресле, упорно доказывая траектории своего взгляда, что на кухне есть еще очень много интересных вещей помимо чужой задницы. — Ну точно, ты ведь жутко занятой, — уважительно качает головой мама, а затем вдруг снова цепляется к Нилу: — Эндрю работает персональным тренером. Это крайне серьезно, — ну тон у нее точно такой, что сосед как минимум проводит десять сложнейших операций на сердце в день. — Знаешь, здесь ведь дело в безопасности, существуют всякие техники… — Знаю, мам, я же тоже в зале работаю, — не сдерживает Нил уязвленного комментария. Да, он, может, не тягает штанги, но их студия в том же здании, где помешанные на протеиновых коктейлях качки зависают по три часа кряду. Познакомить что ли этого Эндрю с Мэттом, вдруг он такой же задрот по части гирь. Хотя у него лицо жутко кислое, да и разговаривает он с такой унылой тягомотиной в глубоком голосе, что даже представить сложно его всерьез чем-то увлеченным. Господи, о чем они вообще обычно трындят с матерью Нила? — А я как раз только вчера Эндрю об этом рассказывала, — словно прочитав его мысли, замечает она. — Но ты знаешь, он не только ноги за голову умеет закидывать, — настойчиво уверяет мама Эндрю, который успел по-хозяйски облокотиться поясницей о столешницу, — он еще получил высший балл на экзамене по математике на последней сессии, — Нил кривится. Ага, как будто учиться на заочке настолько трудно. — И я недавно пыталась записаться в их студию, а там нет мест, представляешь? Все провода обрывают, чтобы попасть на занятия к моему сыну! — Ага, очень впечатляет, — Эндрю, наконец, удостаивает его взглядом, но Нил слишком занят попытками не сгореть со стыда, чтобы успеть сообразить остроумный комментарий. Или обдумать, каким именно образом плещущийся янтарь в чужих, сощуренных на манер пытливого кота глазах подрывает всю его внутреннюю гармонию, потом и кровью выстраданную на эластичном коврике. — Да он у меня умница! — светится мама от гордости. — И симпатичный, скажи? Да и у вас, к тому же, так много общего… — Мам! — взрывается негодующим окликом Нил. — Что? Я просто рассказываю о тебе, ты же сам молчишь, — обвинительно сообщает она. — Мне уже и это нельзя? — ну конечно, выставить его крайним она умеет как никто. — Спасибо. — Эндрю отставляет стакан в раковину, явно не настроенный становиться свидетелем семейной перепалки. — Я пойду. — Нил, проводи Эндрю, — тут же как ни в чем ни бывало просит мама, — вдруг Абрам опять лаять будет. Да, как будто Эндрю не сможет одним вялым пинком откинуть крошечное исчадие ада в область балкона. Это скорее Эндрю провожает Нила. Он явно здесь не в первый раз. Всю дорогу до выхода они молчат, и Нил не уверен: Эндрю в принципе не разговорчивый тип или подустал от их семейки. Интересно, сколько раз на дню мать его доканывает, если Нил не берет трубку или притворяется занятым. И главное: нахрена он это терпит? Нил ошибся — Эндрю вовсе не выглядит как человек, который будет что-то кому-то доказывать. Нет, это весь остальной мир должен перед ним распинаться и без конца демонстрировать свою ценность. Нил еще раз благодарит его за помощь, получая в ответ сухое заверение в том, что дел было на пять минут, и с облегчением захлопывает дверь, позволяя себе урвать пару секунд разглядывания чужой спины, под которой прослеживаются четкие очертания слюнопровоцирующих мышц. — И что это было? — зло бросает Нил, возвращаясь на кухню. — Ты о чем? — скучающе тянет мама. Ну разумеется, всё добродушие с нее слетело сразу же, как только Эндрю след простыл. — Скрытое собеседование? — допытывается Нил. — Зачем ты перечисляла всю эту хрень, как будто зачитывала мое резюме по памяти? — Ну, нам же надо было о чем-то говорить, — угрожающе упирает она руки в бока. — Некрасиво просто стоять истуканами и молчать! — А ты у нас заделалась королевой Англии? — Нил даже не помнит, когда его мать в последний раз благодарила за открытую перед ней дверь чем-то помимо презрительного взгляда. — Если ты собираешься со мной ругаться, можешь чесать отсюда на все четыре стороны, — холодно сообщает она, нацепив на лицо выражение смертельной обиды. — И где моя пицца? Нил устало выдыхает — да, никакого внятного ответа ему на свои вопросы и требования сегодня не получить. Совсем как в детстве, когда на его «зачем» и «почему» всегда следовало «так надо» или еще хуже: «поймешь, когда вырастешь». Как и думал Нил, с возрастом он понял процентов эдак тридцать чужих мотивов. Остальные семьдесят пришлось оправдывать вредностью и упрямством. Пицца приезжает через полчаса, когда фильм уже в самом разгаре. Обычно мама выбирает что-то остросюжетное, хотя психолог советует им смотреть кино о семье, принятии, прощении и сложностях человеческих взаимоотношений, жертвой которых они, оказывается, тоже являются. Лет до семнадцати Нил об этом даже не задумывался, слишком занятый тем, чтобы рыть землю, выгрызая себе право на жизнь. А после, когда осознание всё же пришло, неотвратимо следуя за подобием спокойной жизни, за скандалами и нарастающим в геометрической прогрессии желанием вырваться из лап гиперконтроля и созависимости, разбираться в их с матерью отношениях показалось раз в сто сложнее, чем прятаться по углам от прихвостней папаши. Но они настойчиво стараются выстраивать между друг другом что-то хотя бы относительно нормальное, потому что иначе их тараканы, освободившиеся от уз адекватности и выброшенные на произвол судьбы, перекусают друг друга и доведут своих хозяев до полного сумасшествия — закончат доброе дело паранойи, махающей ручкой из «лучших» детских лет. В этот раз мама в настроении послушать психолога. Фильм о том, как равнодушная амбициозная дочь, укатившая в Нью-Йорк строить карьеру, возвращается в родной дом ухаживать за больной раком матерью, и Нил отчаянно пыжится не закатывать глаза слишком явно, когда вся эта история заканчивается самым банальным и предсказуемым образом, с усердием пропагандирующих политиков в телеке пытаясь выбить из зрителя хотя бы парочку сдавленных рыданий. — Есть какая-то особая причина, почему ты выбрала именно этот фильм? — совсем без намека интересуется Нил, складируя в правой руке коробки из-под пиццы. — Я не больна раком, тебе не повезет настолько сильно, — отвечают ему, не отрываясь от телефона. — Мам, — Нил пытается скопировать ее манеру напускать в голос жути, но у него под боком нет затюканной малолетки, на котором можно отрабатывать этот навык полжизни. — Это отличный семейный фильм, разве нет? — невинно поднимая взгляд, спрашивает она. — Наверное? — с сомнением изрекает Нил. Вопреки популярным мнениям и заверениям дяди Стюарта он знает, что у его матери есть сердце. Она иногда даже расщедривается на ласковые поглаживания Абрама. И он давно прошел стадию подросткового ультимативного убеждения в том, что Мэри Хэтфорд монстр, загубивший ему всю жизнь. Но ее фигура мало чем перекликается с образом, который всплывает в голове при упоминании слова «мама». Она холодная, жестокая, расчетливая и циничная, она не плачет над фильмами про болеющих раком людей, не сюсюкается с соседскими близнецами-пятилетками, не готовит ужины перед встречей с ним. Вся ее родительская забота потрачена на то, чтобы Нил, живой и частично невредимый, выбрался из пиздеца, от которого они сделали ноги в его детстве. И он уже даже не уверен, что хотел бы чего-то другого. Пока они есть друг у друга, знания о том, что ему не дадут сдохнуть от пробитой печени, достаточно, чтобы понимать — его любят как умеют. — Знаешь, странно думать о том, что меня когда-то не станет, а ты останешься абсолютно один, — видимо, решив окончательно добить его, задумчиво бросает она в тяжёлую тишину гостиной. — Я буду не один, — на автомате возражает Нил — он привык спорить с матерью по поводу и без. Но в этот раз его протест оправдан — у Нила есть друзья и своя жизнь за пределами этой квартиры, за пределами кокона, который мама с такой чуткостью плела вокруг них долгие-долгие годы. — А даже если буду, не вижу никакой проблемы. Здесь нет ничего страшного. Ведь он до сих пор порой больше ощущает себя тем зашуганным мальчишкой без прав на нормальные отношения с ровесниками, чем парнем, способным выстраивать что-то здоровое, доверительное и открытое. — Наверное, — вторит мать его сомнениям. — Я выгуляю Абрама, — сообщает он, даже не скрывая своего желания быстрее вылететь из комнаты. Нил не хочет обсуждать это с ней. И совсем не понимает, как Эндрю Миньярд, разговоры об умирающих родственниках и странное угнетающее настроение весеннего вечера связаны с ее страхами. Они не умеют друг друга успокаивать: мать привыкла давать ему затрещину, чтобы привести в чувство, а он — делать вид, что ее маска ледяной королевы не в состоянии дать трещину. Нил не уверен, что готов менять устоявшиеся правила. Он не особо смелый малый. И есть вещи — хрупкие, уязвимые, отдающие подозрительными спазмами в горле, — которые он никогда не рискнет тронуть, чтобы не разбить окончательно.

***

Творится какая-то странная хрень. Творится какая-то невероятно странная хрень. Нил знает, что его мать — помешанная. Она строго по пять раз проверяет, повернули ли ключ в замке, фотографирует вынутые из разъёмов розетки, запоминает, в какой последовательности стоят кружки на полке, и жутко бесится, если Нил убирает одну из них не на свое место. Он привык к криповым взглядам в спину из окна, когда уходит вечером из ее квартиры, к частым звонкам и сообщениям, если у мамы плохой день, следующий за плохой ночью, к ее безостановочным попыткам найти способ влиять на его жизнь в той же избыточной мере, как это было в четырнадцать. Еще Нил привык терпеливо отвечать «я работаю, мам», пока стоит собакой мордой вниз, махать ей на прощание перед тем, как завернуть за угол, упорно напоминать спокойным, уверенным тоном, что они должны сепарироваться, поступая ей наперекор при каждом удобном случае — синяя майка вместо фиолетовой, матанализ вместо иностранного, энергетик вместо кофе, утренняя пробежка вместо сигарет. И да, он продолжит включать в свой график только один прием пищи, после которого из-за стола приходится выкатываться, а потом весь день будет кривиться при одном взгляде на еду. К чему Нил не привык, так это к тому, что в каждом их диалоге теперь так или иначе фигурирует имя Эндрю Миньярда. У Эндрю есть брат-близнец, который работает врачом. Эндрю предпочитает сладкий черный чай зеленому. Эндрю сова. Эндрю считает, что облагораживание их района поющими фонтанами — отмывание денег, и этот проект ни в коем случае нельзя поддерживать, ведь его друг знаком с застройщиком. Эндрю не любит, когда желток в яйце противно расплывается. Перед сном Эндрю курит на соседнем балконе, подкармливая Абрама кусочками курицы, хотя он как-то признался, что больше кошатник. У Эндрю есть очаровательная белокурая племянница, Эндрю то, Эндрю сё, пятое и десятое. К концу недели Нил всерьёз раздумывает над тем, чтобы предложить матери отказаться уже от него окончательно и заменить более навороченной, улучшенной версией. Он как раз вылезает из дома после обеда, намучившись с курсовой до взрывающейся головы, в царство слякотных водопадов и тающих гор грязи, под которыми многообещающе проглядываются желтоватые разводы, оставленные такими же ехидными паразитами, как небезызвестный любимчик его матери. Пока Нил добирается до чужой квартиры, объясняя разгневанной Элисон по телефону, где именно лежат после вчерашнего занятия гантели в большом зале, он сполна убеждается, что все попытки одеться по погоде в марте — идея провальная еще на стадии зачатия. Вокруг него снуют подростки в легких ветровках и бомберах, женщины в шубах, мужчины в зимних пуховиках и школьники в тонких тряпичных кроссовках. Он сам успевает уделать ботинки до такой степени, что они кажутся выходцами самой злостной сточной канавы, известной штату. Мать наверняка отчитает его за то, что изгваздался как поросенок. Тогда Нил наотрез откажется менять перегоревшую лампочку в чулане, которую мама терпеть не может — у нее никогда не получается с первого раза выкрутить пружину. Когда Нил замечает направляющуюся к подъезду знакомую фигуру, то всерьез раздумывает замедлить шаг и задержаться в объятиях весенней капели. Но это было бы ужасно тупо и трусливо. Эндрю ему персонально не сделал ничего плохого — наоборот, проявил учтивость и смекнул свалить вовремя, никак не комментируя временное помутнение рассудка, которое настигло мать в самый неподходящий момент. И то, что во время медитаций Нилу в голову теперь без конца лезут исключительно подернутые золотистой пеленой картинки или воспоминания о глубоком грудном голосе, изрекающем безэмоциональные емкие фразы, тоже не вина Эндрю. Может, мама решила вспомнить лихую молодость и провести над Нилом очередной злобный эксперимент, проверяя, как скоро сможет окончательно задолбать его разговорами о своем безотказном соседе? Сколько случайных замечаний про безупречность Эндрю ей удастся впихнуть в их разговор, прежде чем Нил бросит трубку? Как долго она сможет использовать его в качестве способа заверить Нила в собственной ущербности на чужом фоне? Нил так усердно и бесполезно пытается найти ответы на эти вопросы, что едва не сталкивается с Эндрю носом к носу. Если выражение его лица и выглядит невообразимо бестолково с задумчиво нахмуренными бровями и обиженно надутыми губами, Эндрю это никак не комментирует, только здоровается первым и придерживает дверь, когда Нил ныряет в подъезд следом за ним. У Нила нет таланта к пустой болтовне. И желания заполнять тишину в компании почти-незнакомцев он тоже раньше никогда не испытывал. Но рядом с мистером Совершенство даже сам факт своего существования теперь кажется Нилу ошибкой природы. Мама реально пытается взрастить в нем стремление к самосовершенствованию сейчас? Она опоздала лет на десять. Нил уже почти решается вкинуть случайный факт из курсовой о преобразовании Лежандра, когда Эндрю скрывается в лифте, не давая ему шанса опозориться. — Я пешком, — предупреждает Нил, надеясь, что его вымученная улыбка не даст повода думать, что он намеренно избегает возможности целых три минуты тесниться с Эндрю в узкой железной коробке. — Я знаю, — бросают ему перед тем, как двери неотвратимо схлопываются. Нил несколько секунд ошалело глазеет в пустоту, судорожно раздумывая, что еще его мама успела вывалить соседу и когда именно в ход пошли даже такие неприметные мелочи вроде предпочтений Нила в способе добираться до двери чужой квартиры. Его решительные намерения выяснить это прерываются… тем же самым лицом, с которым он попрощался на первом этаже. Эндрю ждет его возле знакомого порога. — Ты что, опять к нам? — вопрос наверняка звучит грубо, но Нил слишком ошеломлен, чтобы контролировать возмущенное изумление в голосе. — Твоя мама позвала, — коротко сообщает Эндрю. — Лампочку в чулане поменять. Нила даже не особо волнует, что всё, на что его хватает в их вторую встречу, это пялиться на Эндрю с беспомощной растерянностью. Ему хочется заорать на весь подъезд «Я вообще-то и сам могу!», топать ногами и бить себя кулаками в грудь, но вместо этого получается только досчитать до десяти на испанском и сердито выдохнуть. — Во сколько? — Чего? — недоуменно спрашивает Эндрю, заставляя его чувствовать себя еще более невообразимым идиотом. — Она тебя во сколько позвала? — уточняет Нил, а затем наблюдает, как Эндрю лезет рукой в задний карман джинсов и выуживает наружу мобильник. — Семнадцать двадцать восемь. Мать сказала Нилу про лампочку сегодня утром, еще перед тем, как он сел за учебу. Неужели ждала, что он примчится послушным песиком через пять минут? А когда ее план не сработал, она сразу же променяла Нила на этот венец творения человечества. Великолепно. Но ведь если Нил прогонит его сейчас, то скорее всего, больше никогда не переступит порог ее квартиры. Заманчиво. Но язык не поворачивается. Стоит ему коснуться стальной поверхности двери, та сразу же распахивается. Нет, это и правда натуральное издевательство — когда Нил приходит один, он по десять минут не может достучаться до родительницы. Теперь же их с Эндрю встречают все с той же наводящей ужас улыбкой, практически затаскивая внутрь и успешно игнорируя испепеляющий взгляд Нила. — Ты ведь сам постоянно возишься с этой лампочкой по полчаса, — коварно раскрывает мама всю его подноготную, — вдвоем быстрее управитесь. А потом все вместе попьем чай, да? — она умеет задавать вопросы таким угрожающим, таящим в себе неподдельную опасность голосом, что и мысли отказаться не промелькнет. — Я как раз испекла пирог. — Нил почти уверен, что пирог куплен в ближайшей пекарне, но благоразумно молчит, уныло плетясь за Эндрю в сторону чулана. Конечно, ему до мелочей известно расположение каждой комнаты в этой квартире. — Есть хоть что-то, чего ты не умеешь? — спрашивает Нил с жалкой усмешкой, забредая в темную каморку и устанавливая ровно под лампой хлипкий стул. — Я понятия не имею, как вытаскивать эту пружину, — вдруг без обиняков признается Эндрю. Нил отрывается от тоскливого разглядывания лампы с таким резким рывком головы, что едва не сносит затылком полку с инструментами. — И я сразу сказал об этом твоей матери. Громыхание посуды, с которой возится на кухне мама, кажется Нилу практически оглушительным. И почему полная пустота поселяется в его голове именно сейчас, а не когда надо дышать поглубже, скрючившись в три погибели под звуки дикой природы? — Лезь, я тебя придержу, — говорит Эндрю так, словно они тут каждый день по очереди лапают друг друга за коленки, пока меняют в кладовке светильники. — Или могу фонариком посветить, — тут же спешно, немного запинаясь предлагает он. Нил впервые улавливает в чужом голосе нотки сомнений, и подтверждение того, что Эндрю Миньярд тоже живой человек, умеющий испытывать смятение и осознавать всю неловкость ситуации, ложится на смерзшиеся плечи приятным облегчающим теплом. Он кивает, сам не зная, чему именно, но решительно, а затем карабкается на табуретку — самую хрупкую, еле дышащую, с погрызенными Абрамом ножками. Вовремя, конечно, мать осознала, что проще подстроить несчастный случай, чем до конца жизни просить Нила надеть шапку, если на улице снег. — Из коридора вроде нормально светит, — в итоге бормочет Нил, мучительно надеясь, что этого «нормально» не хватит на то, чтобы разглядеть его пунцовое лицо. Ему нужно сказать, что он справится сам. Нужно послать Эндрю на кухню, помогать маме накрывать на стол и разрезать покупной пирог. Может, даже отшутиться, посоветовать приглядеться и найти где-то поблизости этикетку с брендом пекарни. Нужно спросить, какого черта Эндрю притащился сюда, если не умеет выкручивать эти дурацкие пружины, но у Нила есть подозрения насчет ответа. Его мать умеет быть убедительной. К тому же есть странное надменное удовлетворение в том, чтобы хоть какую-то работу делать самому, пока Эндрю — такой весь из себя идеальный и распрекрасный, — без дела прохлаждается рядом, потому что не умеет справляться с чем-то столь элементарным. И еще Нилу вчера приснилась его голая спина, после которой пришлось пять минут стоять на голове, а потом лезть под ледяную воду. Но это, ясное дело, последняя причина в списке. Он выпрямляется, вскидывает руки и тянется к лампе, принимаясь крутить сферу, при этом аккуратно спуская ее вниз. Стул под ним опасно пошатывается, но прежде чем Нил успевает набраться духу и попросить если не придержать его, то хотя бы сходить за другим, чужие ладони уверенно ложатся на его бедра, легко сминая ткань джинсов. Нил скорее грохнется из-за тестовой версии инфаркта, которую решает ему забацать собственный организм, чем оступится. Его рост едва ли подходит для того, чтобы копаться в сложных конструкциях, встроенных в потолок, и когда он слегка приподнимается на носках, цепляясь пальцами за усики пружины, низ живота холодит сквозняком на отрезке обнажённой кожи — там, где задралась футболка. Эндрю аккуратно возвращает ткань на место, пока Нил, сражаясь с тяжелой формой тахикардии, вынимает проклятое стекло из отверстия в потолке. — Вон там новая, — хрипит он, кивая на одну из полупустых полок, когда Эндрю вынимает из его подрагивающих то ли от напряжения, то ли от волнения рук лампочку. На мгновенье чужое дыхание щекочет ему ребра, и вот Нил уже снова копается в хитросплетениях электрики, упорно воскрешая в памяти все успокаивающие дыхательные гимнастики по очереди. — Можно я?.. — Ага. Нил укладывает ладонь на теплое плечо и легко спрыгивает со стула, позволяя себе урвать секунду задержки для того, чтобы ощутить твердый пол под ногами. И убедиться, что на мгновенье руки Эндрю действительно в успокаивающем жесте сжимаются на его талии, почти подхватывая во время прыжка. Помогает плохо — стоит Нилу разжать пальцы и отстраниться, мир кружится и разрывается мириадами электрических искр перед глазами, а в нос забивается запах чужого парфюма, пропитанный пряным мускусом, ментолового средства для бритья и легкого табака. А еще Эндрю вечно жует жвачку, от черничной кислинки которой во рту начинается потоп. — Класс, спасибо, — выпаливает Нил и резво отпрыгивает в сторону выхода, — я выкину это старьё, а ты проверь, работает ли новая лампа. Он вылетает в коридор и несется на кухню, чудом не отдавив разразившемуся истерическим лаем Абраму волосатый хвост. — Какого хрена! — шепотом рявкает Нил, пока мама любовно раскладывает ягодный пирог по тарелкам. — Ты чего такой красный? — удивляется она, умудряясь выглядеть при этом крайне довольной. Вот еще немного — и точно расплывется в дьявольской ухмылке. — Эндрю не умеет менять лампы на пружине! — обвинительно припечатывает Нил. — Вот и научил бы его. Тебя вечно не допросишься, хоть кто-то будет мне помогать, пока ты на свои шпагаты садишься. После операции на колени мне в последнюю очередь хочется лезть на эти несчастные табуретки. Нил не успевает разразиться возмущенным ором, только готовится, распахивая рот и дико вылупляя глаза — Эндрю показывается в проеме, волоча за собой смертельно опасный предмет мебели. — Всё работает, — отчитывается он, опуская взгляд на ластящегося в его ногах пса. Каков наглец. Нил, может, тоже хочет на руки, но существуют же какие-то правила приличия. Мама рассыпается в чрезмерных благодарностях, за которыми Нил сразу же чует фальшь, и приглашает их к столу, разливая по фарфоровым чашкам, которые, видимо, были прикуплены как раз для этого случая, ароматный чай с бергамотом. Кусок в сжавшееся от смеси унижения и трепета горло не лезет. И разряжать гнетущую атмосферу, в которой пребывает, по-видимому, один единственный Нил, ниочемной трепотней тоже не особо тянет. Он ковыряется в напичканной сахаром бруснике, предоставляя матери возможность блистать — о да, зубы она умеет заговаривать как никто, — и краем глаза наблюдает за Эндрю: за тем, как он медленно и вдумчиво жует, не расставаясь с этим своим любимым выражением полного пофигизма на лице, как вздымаются мышцы на его руках, когда он тянется за новым куском, как коротко и словно бы нехотя отвечает исключительно на вопросы, которые задаются ему в лоб, как едва заметно вскидывает пробитую блестящим шариком бровь, если удивляется или сомневается в сказанном. Нилу всегда казалось, что мрачные суровые типы вроде него лишь набивают себе цену, корча деловитый вид, но Эндрю слишком немногословен, стоек и внимателен для человека, который хочет казаться кем-то другим. Он без стеснения обсуждает с мамой нелепое реалити-шоу, которое они смотрят каждую пятницу вечером, советует ей комплекс упражнений, обещающий укрепить ноющую поясницу, разрешает поскуливающему Абраму взобраться к себе на колени. И даже когда мама переступает все границы дозволенного, не теряет самообладания. Нилу стоит водить его на занятия в качестве образца несгибаемости и твердости духа. — Ну, а как там этот твой мальчик с прошлого месяца? Что-то больше не водишь его. Поначалу Нил искренне думает, что ему послышалось. По-видимому, он слишком отвлекся на то, как пальцы Эндрю перебирают пухлявую шерсть Абрама на холке, и упустил нить беседы. Они не могут обсуждать любовные интрижки Эндрю за столом, где только что велись разговоры про детсадовский концерт его племянницы. Даже мать Нила не настолько бесцеремонная. — Да там ничего серьезного. Просто… — Эндрю неопределённо отмахивается, вдруг кидая на Нила обеспокоенный взгляд. Это крик о помощи? — Для здоровья? — с понимающим кивком наседает мать. — Мам! — Нил практически подпрыгивает на стуле, и его взбешенный возглас раздается в кухне с грохотом, от которого у самого в ушах звенит. Это же немыслимо просто. У Эндрю уши такие же красные, как у Нила — щеки. Он знает, потому что они горят нещадно. Последний раз он испытывал такой же убийственный стыд, когда мама неуклюже пыталась с ним поговорить о половом воспитании. — Тебе не кажется, что это уже слишком? — Нил искренне надеется, что его старания вложить в голос намек заткнуться не безрезультатны. — А что здесь такого? — тут же ощетинивается она. — Если ты ни с кем не встречаешься, это не значит, что все вокруг должны… — Эндрю, а ты учишься? — резко прерывает Нил нарастающую гневную тираду, проглатывая язвительный укол о том, что его одиночество — прямое следствие ее методов воспитания. — Юриспруденция, — отвечает Эндрю с небольшим опозданием, словно оправляясь от шока. — В прошлом году закончил. — Круто. Очень здорово. Супер просто, — лепечет Нил скороговоркой, лишь бы матери не пришло в голову снова открывать рот. — Сложно было? — Да нет. У меня эйдетическая память. — Нил знает. Мама с преувеличенным энтузиазмом прожужжала ему об этом все уши. — Никакой зубрежки по ночам? Так ты читер. — Вроде того. Им удается завязать вежливый диалог об учебе, который по итогу перетекает в обсуждение работы и вдруг приводит к выяснению того, что у них обоих имеется напарница, бесконечно выедающая мозг по поводу заботы о себе. Нил не уверен, что прежде слышал, чтобы Эндрю говорил так много и с такой готовностью. Видимо, мать его здорово напугала. Со страху вот даже рассказывает, как Рене отобрала у него ключ от зала, чтобы он там не зависал в нерабочее время. Когда Эндрю начинает собираться, Нил вдруг понимает, что с тех пор, как рявкнул на маму, она ни слова не произнесла. Он кидает на нее опасливый взгляд, уже представляя, как после проводов гостя она накинется на него с упреками и обвинениями, но застает на ее лице только выражение вселенского спокойствия. И зачем она с бараньим упрямством рвется к нему на занятия, если уже сама успешно овладела непостижимым искусством умиротворения? Наверное, можно сказать Дэн, чтобы больше не врала, якобы в группах Нила вечно нет мест. Он плетется за Эндрю в коридор, пока в ногах жалостливо подвывает Абрам, расстроенный чужим уходом. — Прости за нее, — виновато бормочет Нил, стискивая пальцы в напряженный замок за спиной. — Да все нормально, — отвечает Эндрю так, словно его действительно не беспокоит бестактное вмешательство в свою личную жизнь. — Я у нее отсиживался недели три назад, когда надо было дождаться, чтобы Роланд ушел. Может, переживает, что я снова притащусь. Классно. Просто потрясающе, что они уже месяц назад были так близки с матерью Нила, чтобы обсуждать тех, кто зависает в соседней квартире, готовя завтрак на пустой кухне. И что на Эндрю, по всей видимости, вешаются даже те, с кем он не хочет серьезных отношений, но все равно притаскивает к себе домой. Мать теперь будет рекламировать Нилу и эту стратегию? Ей ведь так хочется, чтобы он… что? Чаще навещал ее, нашел себе дружка, научился разбираться в машинах, чтобы советовать ей, на что сменить старенькую Мазду? Нил пытается вспомнить, в чем именно она упрекала его последние пару недель, стоило только разговору зайти об Эндрю. В каких именно ситуациях приводила его в качестве лучшего, более успешного примера. Как именно заставляла его беспрестанно гонять по кругу мысли о том, что он крупно проебался в жизни. В голове перекати поле. Нил отвлеченно кивает на рекомендацию Эндрю не стоять на лестничной площадке с босыми ногами, подхватывает Абрама под мягкое пузо и захлопывает дверь. Он реально кретин. Мать ни разу не намекнула на то, что ему нужно быть как Эндрю. Но не единожды говорила едва ли не напрямую, что ему нужно быть с Эндрю. Эта мысль не поднимает той лавины возмущенного недовольства, как должна бы, наверное, потому что Нилу страшно — если мама взялась за устройство его личной жизни, они прилично так откатились в прошлое, когда каждый его шаг был под строгим надзором, когда он дыхнуть не в ту сторону не смел. Вся их семейная терапия, попытки выстроить вокруг себя нормальную, самостоятельную жизнь, призрачная дымка адекватных детско-родительских отношений, на которые способны люди после их опыта — противному шпицу под хвост. Но раньше Нил готов был это сносить, потому что был мелким, тупым и трясся от одного упоминания папаши. Теперь его окатывает холодным потом от одного намека на перспективу узнать, с чего это вдруг мама решила, что Эндрю ему подойдет. Помимо всей его образцовости, разумеется, ведь раньше это никогда не становилось причиной подкладывать Нила в чужую кровать. Он наемный убийца в отставке? Контрол-фрик — такой же, как она? Его корочка юриста — всего лишь прикрытие для сбыта дури? Иисусе, и он ведь даже не подозревает, что пытается провернуть мать Нила за его спиной. Больше всё это не кажется Нилу странной хренью. О, он прекрасно понимает, что происходит. — У тебя ничего не выйдет, — решительно заявляет он, влетая на кухню. Мать отрывается от загрузки посуды в посудомойку и вскидывает на него флегматичный взгляд, которым обычно награждает Абрама, когда он избирает своим партнером для брачных игр декоративную подушку в ее любимом кресле. — Ты о чем это? — Я не стану встречаться с парнем, который живет в соседней от тебя квартире, обсуждает с тобой дурацкие сериалы и наверняка будет пасти каждый мой шаг по твоему требованию. Можешь даже не пытаться, — грубо припечатывает Нил, отказываясь вестись на ее растерянный вид. — У тебя опять какая-то чушь в голове, — легкомысленно отмахивается мать. — Ты бы поменьше на ней стоял. Что-то не то в мозги затекает. — Мам, я серьезно, — давит Нил, пока в голос его просачивается животная паника, — я терплю твои повадки наседки в двадцать четыре года, потому что мы оба пережили ту еще хрень, но это уже слишком. — Да что я сделала? Обескураженный вопрос доносится уже ему в спину, пока Нил несется к выходу, не намеренный больше оставаться в этом доме ни на секунду. Фильмы про умирающих матерей подождут, иначе он слишком соблазнится и придушит свою собственную.

***

Они затевают какое-то извращенное соревнование в упрямстве. Мама делает вид, что последнего разговора между ними попросту не состоялось — излишне инициативно делится, чем кончилось кино, которое она в итоге смотрела в одиночестве, жалуется на ремонт в квартире сверху, допрашивает Нила по поводу его планов на неделю, приказывает не забывать куртку и пытается выбить из него согласие увидеться на выходных. Он не уверен, что готов к новой «случайной» встрече с Эндрю, о чем честно ей докладывает, тут же получая в ответ обвиняющую его в неблагодарности и прогрессирующем психозе тираду. Нил не остается в долгу и заявляет, что мать довела до такого исхода сама — в итоге целых два дня он нежится в блаженном покое, который, по-видимому, должен был стать обиженным игнорированием, но черта с два мама поднимает белый флаг раньше него. В четверг Нил получает милосердное разрешение, о котором и не думал спрашивать, остаться на выходных дома, раз уж он так занят с курсовой. — Я бы и под дулом пистолета не явился к тебе на порог, — обрывает Нил благородную попытку пойти на мировую, пока они с Элисон обедают в кафетерии студии. Подруга поглядывает на него с немного осуждающим выражением, но предусмотрительно молчит, позволяя Нилу сначала бросить трубку с едким «нет, не до завтра и даже не до следующей недели», прежде чем лезть с советами. — Ты ведь не разговариваешь так с клиентами, да? — осторожно интересуется она, явно прикидывая, как дорого обойдётся его внезапно пробудившаяся сторона скандалиста и упрямца их залу. Но Нил давно прошел стадию откровенного нахальства в качестве защитной мембраны; теперь в конфликтных ситуациях он просто глубоко дышит, вспоминает все известные маты на французском и предлагает проблемным гостям побеседовать с менеджером. И даже если Дэн пару раз и застала его тычущим средние пальцы в чужую спину, это было не заметно никому кроме нее и потому не нанесло серьезный урон его профессионализму и репутации их студии. — А что, у нас бывают такие же невыносимые клиенты, как моя мать? — но иногда старые пристрастия все-таки рвутся наружу. — Слушай, она же просто заботится о тебе, — осуждающе тянет Элисон, мягким касанием прося его отвлечься от телефона, — моя мама мне вообще звонит раз в три месяца, и это только в лучшем случае. — А вот хвастаться сейчас было необязательно, — мрачно булькает Нил, вгрызаясь в остывший сэндвич. Он потратил на эту дурацкую телефонную ссору половину перерыва, а ему еще три часа прикидываться, что он в совершенстве овладел олимпийским спокойствием, на деле мучительно изгаляясь в попытках не поддаться желанию расквасить кому-нибудь шибко разговорчивому нос. — А тебе необязательно быть таким мудаком к единственному родному человеку. — Она меня пытается свести со своим соседом, — взрывается досадой Нил, — это по-твоему нормально? Устраивает нам идиотские свиданки в своей квартире, постоянно треплется о нем по телефону. Бедный парень уже не знает, куда от нее деться. И я тоже. Элисон состраивает сочувственную физиономию и даже расщедривается на преувеличенно пораженное восклицание, но ясное дело — не видит всего трагизма ситуации, она ведь не знакома с его матерью. Не знает, на что она способна, как глубоко она пустила корни в жизнь Нила, как крепко привязывает его к себе, не обращая никакого внимания на его предсмертные хрипы. — А он симпатичный? Нил с раздражением запихивает остатки сэндвича в контейнер, демонстративно сбагривает со стола пустой стакан из-под сока и направляется к выходу. — А ты общался с ним лично? Ну, без ее присутствия? — примирительно меняет тактику Элисон, увязываясь следом. — Может, она тебе не зря его сватает. Ну нет, такого удовольствия Нил матери не доставит. Еще не хватало таскаться на настоящие свидания с главной звездой их жилого комплекса, а потом торчать в одиночестве в его квартире, пока сам Эндрю будет ждать за соседней стенкой судьбоносного момента, когда же он соизволит свалить. Боже, какой абсурд. Да, Нил может готов на уступки ради возможности еще раз ощутить крепкие ладони на своих бедрах, но даже он проводит четкую разделительную полосу между поблажками и унижением. И явно отчетливее матери понимает, что они с Эндрю из абсолютно разных категорий. И даже не весовых. Его обида постепенно утихает — прямое следствие избегания прямых встреч с ее первопричиной, — но стоит Нилу дать слабину и позвать маму на завтрак перед парами в субботу, она начинает наступление с новой силой. Если бы Нил не знал ее всю свою жизнь, если бы не помнил, как жался к дорогой ткани ее юбок, пока во дворе раздавались выстрелы и истошные крики, если бы не задумывался о том, насколько сложно, должно быть, тащить на своей спине раненого ребенка по всей Северной Дакоте, он бы и не подозревал ни о чем. Но ему ясно как день, чего она пытается добиться. Он сразу отмечает, как якобы нечаянно мелькают в их беседе упоминания Эндрю, потому что, конечно, они живут рядом и без его косвенного участия внятного разговора просто не состоится; как она безмолвно извиняется, явным усилием воли сдерживая комментарии по поводу его одежды, выбора напитка и отказом от требований застегнуть нормально ветровку; как обещает заскочить после работы и купить его любимую китайскую еду на вынос, ни разу при этом не обронив, что тоже скучает. К концу их встречи Нил чувствует себя отъявленной сволочью. Он так редко видит, как холодные серо-зеленоватые глаза матери отливают затаённой надеждой. И почти не задумывается о том, что морщины на ее лице становятся глубже, светлые волосы чуть ниже лопаток — тоньше, кожа на изящных руках — суше и бледнее. Может быть, она гораздо хуже слышит, мучается от мигреней и с трудом различает номера машин вдалеке. И тоже боится, что однажды не успеет дотянуться до пистолета в нижнем ящике тумбы. Иногда Нил ловит себя на мысли о том, что хочет обнять ее. Такие вольности ему позволялись только в детстве, и то по большим праздникам — когда страшно было до свистящего гула в ушах, когда сводило лихорадочными судорогами кости и измученные бесконечным напряжением мышцы. Следующие несколько лет Нил потратил на ненависть, на принятие потери слишком огромной части своей жизни, на примирение с фактом, что он никак не может изменить прошлое и просто не находит в себе сил требовать от матери чего-то отличного от формы похеренных взаимоотношений, в которых они лишь терпели присутствие друг друга рядом, потому что иначе начинали неотвратимо задыхаться от ужаса. Теперь он почти уверен, что даже не будет знать, куда девать собственные руки, снизойди она вдруг до объятий с ним. Она научила его обращаться с холодным оружием, уклоняться от пуль, бежать на огромные дистанции, но только не этому. Не нежности, не успокаивающим касаниям, не обмену теплом — если только он не при смерти. Уж точно не искренности. Но все же она научила его многому. И раз Нил порой хочет потянуться вслед ей так отчаянно, ее воспитательными мерами не всегда был кнут. Но мать знает его не хуже. Как только он оступается и проявляет мягкость, она чует ее, словно уловившая в соленой воде кровь акула. Не проходит и недели, как мама мимоходом сообщает ему о том, что «Эндрю про него спрашивал». Ну конечно, ведь он жутко переживает за парня, которого видел два раза в своей жизни, и, ясное дело, на ежедневной основе вспоминает, что у него прирожденный талант закидывать ноги за голову. Может, даже беспокоится, что кровожадный Абрам перепутал его со своим завтраком. Хочет попросить подробный туториал на смену ламп с цоколем? Посоветовать шампунь против пушистости? Пожаловаться на то, что Рене заставляет его — даже представить страшно — социализироваться вместо того, чтобы резаться в приставку на пару с братом, и выпинывает из зала хотя бы в воскресенье? Когда Нил заглядывает к маме на следующих выходных, ей вдруг приспичивает прогуляться с Абрамом в полном одиночестве и именно в тот момент, когда на лестничной клетке раздается характерный шум приехавшего лифта. Нил закрывает за ними дверь, когда слышит, как она шепчет что-то Эндрю, с которым они обменялись короткими дежурными приветствиями. — Нил скучает один дома, уже весь изнылся. Загляни, посмотрите какой-нибудь фильм. Стискивая зубы, Нил с лязгом прокручивает замок, чтобы никому в голову не пришло его развлекать. К концу марта ему становится не на шутку интересно, на какие креативные решения еще способна его мать. Может, переводческая контора ей не подходит — пусть ищет своей изобретательности более грамотное применение. Она уже пустила в ход невероятно гигантский ящик яблок, которыми непременно нужно было поделиться с Эндрю, и донести их до чужой квартиры мог, разумеется, только Нил; запрятала где-то всю соль, чтобы погнать Нила до соседнего порога, категорично запрещая ему менять короткие домашние шорты на приличные джинсы; купила племяшке Эндрю, гостившей у него однажды после сада, мороженое, а затем крайне убедительно делала вид, что у нее температура и баловать ребенка вынужден Нил; загнала их обоих на свою кухню, чтобы коллективным мозговым штурмом разработать ей программу тренировок, избавляющую от боли в коленях. Нил бы не удивился, устрой она погром на балконе, чтобы запереть их в закрытом пространстве на еще один вечер. С каждым новым фокусом Нил ждет, что Эндрю психанет и пошлет их семейку к черту. В нем даже какой-то ненормальный спортивный интерес просыпается. Может, капать людям на нервы до полного изнеможения у них с матерью — общее. И поэтому он продолжает потакать ее прихотям, даже когда уровень их нелепости бьет все рекорды. Во время поисков Абрама Нил почти уверен, что они с Эндрю отмораживают носы ради пса, который припеваючи отлеживает бока в теплой квартире. — Может, вернемся? — предлагает он, без особой надежды озираясь по сторонам. — Я думаю, это сосредоточение неподдельной ярости уже вылезло из-под кровати или где он там прятался в надежде избавиться от маминого внимания на жалкие полчаса. — Он терялся раньше? — спрашивает Эндрю, пока они бредут от одного озерца света, льющегося из фонарного столба, до другого. В воздухе висит запах весеннего заката и предвкушения тепла, от которого слегка кружится голова и хочется делать всякие глупости, например, вскочить на недавно окрашенный бордюр и заляпать белизну подошвами кед. На Нила иногда такое накатывает. Хаотичные всплески глупых затей, исполнить которые у него в прошлой жизни никогда не было шансов. Он путается пальцами в колючих, вот-вот готовящихся распуститься первыми бутонами ветках, пока на небе разливается сине-розовое пятно, которым пятнается заход солнца. — Не-а, никогда. — Мама держит Абрама на коротком поводке, как и Нила когда-то. И слава богу, потерю еще одного сына она вряд ли переживет в здравом уме, даже миссис Хадсон будет бессильна. — Наверное, Мэри бы позвонила, если нашла его. — Ты правда в это веришь? — с искренним удивлением тянет Нил. Не может быть, чтобы за все это время Эндрю не сумел сложить дважды два. Уголок его губ предательски дергается. — Она создает впечатление крайне ответственного человека, — возражает он. — Ага, конечно, — Нил ощущает, как в груди пузырится беспричинный смех, спровоцированный то ли странной дымкой весеннего ветра, то ли абсурдностью ситуации. — И слегка сумасшедшего? Уж будем называть вещи своими именами. — Ну, тогда не слегка. — Точно. Это идеальный момент, понимает вдруг Нил, чтобы спросить, почему они оба все еще здесь. Он бы, например, решительно ответил, что проводит исследование, основной целью которого является выяснить, как далеко готова зайти мама в попытках создать между ними искусственную химию, и почти не соврал бы. Но Эндрю? В груди ворочается что-то колюче-надрывное, мешающее сформировать буквы в слова предупредительным спазмом в горле. Может, не нужно ему ни о чем спрашивать. Чужой телефон пиликает, эффективно прерывая его мучительные размышления, и Нил со свистом выдыхает. — Спрашивает, не разделились ли мы, — сообщает Эндрю, показывая ему сообщение от хорошо знакомого им обоим номера. — И не холодно ли. Нил тянется за своим мобильником и ожидаемо обнаруживает, что окошко уведомлений пестрит лишь сообщениями от Жана. Это же именно то, чего он хотел, почему же теперь вздыхается так безнадежно и слегка обиженно? — Если она попадет в аварию, даже не пытайся убедить врачей поменять ее экстренный контакт, — со всей возможной серьезностью заявляет Нил. — Теперь это твоя проблема. Он даже не уверен, шутка ли это, ведь мама без конца только и делает что твердит, какой Эндрю надежный человек — такому не страшно и жизнь доверить. Она причисляет его к вымирающему виду, как будто речь о крайне редком, подверженном беспощадному истреблению типе живых существ, в который нужно вцепляться разом всеми руками и ногами и никогда не отпускать. Экстраординарное явление — в их-то время. Восьмое чудо света. Вечно у нее в голове разворачиваются какие-то непостижимые пониманию обычных людей вселенные. Нил разбирается в них с таким же трудом, с каким и в своих собственных. — У тебя есть привычка брать трубку с третьего раза, — укоризненно произносит Эндрю, явно подхвативший гнусную ложь из слов матери. — И долго отвечать на ее сообщения. — А у нее — названивать мне на работу. — И во время пробежек, и пока Нил сидит за домашкой, и когда они с Элисон торчат в бесконечной пробке на пути в загородный дом, где решила закатить вечеринку в честь дня рождения Мэтта Дэн. — Она постоянно переживает, что с тобой что-то случится, — доверительно сообщает Эндрю. — Наверное, боится, что кто-то из твоих школьных поклонников так и не смирился с отказом. Нил едва не спотыкается о ближайшую корягу, выглядывающую из зеленого, утыканного кустарниками и хилыми деревцами уголка в центре проспекта. — Только не говори мне… — О, ты был тем еще сердцеедом, да? — в этот раз Эндрю почти открыто смеется, и звук этот, питающий обрывки слов теплым весельем, заставляет что-то в груди трещать и брыкаться в попытках вырваться наружу. Нил даже не находит в себе порыва разозлиться на маму за то, что вывалила очередной факт его биографии без разрешения, при этом дальновидно умолчав о том, что сама же отгоняла от Нила всех потенциальных ухажеров. — Я хотел выпросить у нее фотки с тех времен, но здесь она тебя не сдала. — Ты пытаешься собрать на меня компромат? — таращится на него Нил, стараясь вложить в голос как можно больше искреннего возмущения, но по итогу лишь закусывает губы, чтобы не разулыбаться во все тридцать два. Есть что-то до колик в животе уморительное в том, что они заочно знают друг о друге столько случайной ерунды, при этом видясь каждую неделю лишь на территории чужой квартиры. — Я подожду, пока твоя племянница тоже сможет рассказать мне много интересного. — Вовсе я ничего не собираю, он сам меня находит, — отнекивается Эндрю, имея совесть выглядеть обиженным. — А ты и сидишь радостный, уши развесил. — Как приказываешь прервать захватывающую историю о том, что ты впадал в ужас при виде роботов-пылесосов? Наверное, Нил исчерпал запас удачи, выделенной вселенной на один день — коварный бордюр вдруг мнит себя смертоносным злодеем и превращается в опасный порожек, об который с болезненным хлопком бьется правая нога Нила, когда он, оскорбленный до глубины души чужой подлостью, смотрит не под ноги, а на Эндрю, затаив во взгляде центнеры негодования. Его мгновенно подхватывают под локоть, лишая вздернутый веснушчатый нос драгоценной возможности познакомиться с залитым лужами асфальтом. — Придурок, — задушено выдыхает Нил, цепляясь за то самое крепкое, надежное плечо, про которое его мать ничуть не солгала. Во взгляде Эндрю ему мерещится что-то ехидно-вызывающее, и в груди тут же заходится пьянящий азарт. — Зато я знаю, кто твоя любимая отчаянная домохозяйка, — триумфально выпаливает Нил, а затем кивает на полупустую сахарную бомбу в пластиковом стаканчике Эндрю. — И потреблять сладкое в таких количествах вредно для здоровья. Ну, моя мать наверняка тебя предупреждала. — М-м, она настойчиво советовала мне заменить шоколад на сухофрукты, — согласно тянет Эндрю. — Дерьмо еще то. О, так он не такой покладистый, как думалось Нилу! Податливость и скромность, на самом-то деле, последние слова, которыми бы он описал Эндрю Миньярда даже при первой встрече, и отсюда повышенный интерес матери к его персоне кажется еще более непонятным. Но Нил упрямо гонит прочь все опасные мысли: он может хоть до посинения крутить кубик Рубика в лице Эндрю Миньярда со всех возможных сторон, ни до чего хорошего его это не доведет. Даже если бы он позволил крошечному намеку надежды дать росток, его бы пришлось душить на корню одним простым неизменным фактом: Нил ни за что не будет встречаться с человеком, которого подсовывает ему мать. Он выносит так много её в своей жизни, но только не в этой зоне; только не на поле, которое она сначала сама же обнесла проволочным шипастым забором, а теперь, когда Нил вырвался, вновь пытается загнать его в клетку с прозрачными, но все еще стенами. Он знает, что это по-детски, что это поднимает из глубины воспоминаний обрывки юности, которые они оба клялись перед мозгоправом не использовать больше как способ задеть друг друга, но никто из них ведь по-настоящему не соблюдает правила; грань нормальности в их случае все еще размыта, все еще колеблется. И Нил не станет тем, кто расшатает ее окончательно. Может, виной то самое упрямство, которое впиталось в него с молоком матери, а может, он просто форменный идиот, упускающий шанс на миллион из-за нелепых предрассудков, но есть вещи, через которые он должен пройти сам, которые он должен отыскать сам, без ее помощи и надзора. И да, ему бы хотелось — совсем чуть-чуть, но всё же, — встретить Эндрю первым. Относиться к его ухмылкам не как к чему-то уничижительному, взращенному попыткой задеть Нила постыдными замечаниями о его детстве, а как к ненавязчивым заигрываниям; воспринимать его нарочитое пренебрежение не в качестве пафосной грубости, а как нечто влекущее, таинственное в своей непостижимости; размышлять не о том, что парень вроде Эндрю мог бы защитить его, взять за него ответственность или решить его проблемы, а поддержать и быть рядом, если прошлое вдруг даст о себе знать. Но все их столкновения взглядов, все касания и фразы испачканы циничным расчетом его матери, и Нил ни за что не впутает Эндрю в кавардак, из которого сам едва выбрался. И ему уже стоит перестать фантазировать о том, сколько путеводителей он мог бы насобирать из их совместных поездок. — У меня нет фоток со школьных времен, потому что мы вечно переезжали и прятались от отца. Как-то было не до складирований воспоминаний, — жестко отрезает он. Ясно же — даже мимолетного упоминания их старой жизни будет достаточно для того, чтобы навсегда погасить в Эндрю необъяснимый спортивный интерес, который до сих пор побуждает его участвовать во всем этом фарсе. В чужом взгляде мелькает тень замешательства, словно Эндрю не понимает, чем вызвал столь резкий ответ, и Нилу тут же становится совестно — он ведь уже так долго терпит их семейку. — Уверен, мордашка у тебя была не менее смазливой, — хмыкает Эндрю как ни в чем не бывало, но тактично отстраняется, увеличивая расстояние, полное статического напряжения и недосказанности между ними. Нилу тут же хочется взвыть от досады, но он не позволит себе поддаться — не станет потакать матери и ее попыткам внушить ему желания, которые являются лишь прямым результатом ее тактических ухищрений и досконально продуманных стратегий. — А вот темперамент… — Эй, это давно в прошлом, — пытается нагнать на себя беззаботный вид Нил. — Сейчас я паинька. У меня в группе даже мест свободных нет, слышал? — хвастает он с излишней самоуверенностью. — Готов поспорить, ты сам в школе забивал старшеклассникам стрелки за трибунами. — Когда это ты успел познакомиться с Бетси? Давление вырывается из Нила вместе с высоким обрывистым смешком — если они перезнакомятся с матерями друг друга, это будет совсем как в дурацком романтическом кино, да? Сам факт того, что он знает, кто такая Бетси, должен настораживать. Нил должен быть в ужасе, должен мчаться прочь так, чтобы пятки сверкали. Ведь это именно она вылепила из Эндрю Миньярда современный вариант благородного джентльмена, перед которым невозможно устоять. Но они заходят за новой порцией кофе, бредут вдоль покрывающихся первой зеленью аллей, треплются о сплетнях домового чата и больше даже не пытаются делать вид, что ищут Абрама, когда мама все-таки решает позвонить и крайне удивленным голосом сообщить, что все это время он торчал за диваном. До конца вечера она не мучает его ни расспросами, ни наставлениями, ни своими сводническими талантами, вероятно слишком шокированная убитым выражением его лица. Прощаясь с ней привычным взмахом ладони на углу, Нил думает лишь о том, что все-таки позволил матери снова схватить себя, но в этот раз ей даже собственные руки задействовать не пришлось.

***

Есть что-то крайне забавное в том, что Нил, будучи отпетым тревожником со стажем, находит умиротворение в самом нудном и тоскливом занятии, известном человечеству, но отчетливое ощущение растяжения в мышцах, методичного напряжения и расслабления собственных конечностей, попытки контролировать и вслушиваться в обычно прерывистое дыхание по иронии судьбы являются единственным способом почувствовать, что он это… он. Что руки его могут наливаться свинцом и лениво повисать вдоль тела по его желанию, а не потому что организм парализовало от паники; что ноги его гудят приятной вибрацией не из-за того, что он сбил их в кровь, носясь как угорелый по карте Америки, а потому что он изгибался на голубом коврике, который Элисон лично вручила ему полтора года назад, под такими немыслимыми углами, что легкие ноющие спазмы — это самый благоприятный вариант развития событий; и даже приятно осознавать, что шея его иногда может принимать вполне нормальное здоровое положение, а не вечно пребывать в скрюченном, отдающем вспышками игольчатых уколов в затылке состоянии. Йога помогает ему не думать. Нил сосредотачивается на том, как дыхание, размеренное и глубокое, щекочет короткие волоски на его руках, вслушивается в переливы безмятежных мелодий, мешающихся с шумом города и мелкого дождя из приоткрытого окна, пытается разобрать на винтики ощущения растягивающейся кожи на спине и животе — там, где он сгибается в поясе, расставив ноги на ширине плеч и уперев локти в коврик. Приоткрывая правый глаз, Нил подглядывает в проем меж собственных коленей и прослеживает технику выполнения у остальных присутствующих. Ему нравится работать с этой группой — наполняемость ее составляет в основном молодежь, вымуштрованная слушаться инструкций тренера на примерах дотошных преподов в универе и надоедливых родителей, которые оплачивают месячный абонемент в студии. Нил растерянно моргает, косясь на наручные часы. Еще и минуты не прошло, как он раскорячился лицом вниз, задницей кверху, а перед глазами уже мелькают мушки, расплывчатые очертания ярких топиков и ошалело пялящийся на его бедра Эндрю Миньярд. Может, так прёт от недосыпа? Выхлебывать пол-литра кофе на ночь уже вчера казалось не лучшей идеей, но Нилу нужно было закончить презентацию для ближайшего занятия по теоретической физике и найти себе еще миллион дел, чтобы не рвать волосы на голове от осознания, в какое дерьмо он вляпался. И еще яро подмывало написать матери гигантское обвинительное сообщение с разбором полетов, датирующими своим первоначалом момент его рождения. Так что да, пришлось извращаться с расцветкой слайдов и драить ванную. Когда Нил, взяв благоразумную передышку, вновь скользит взглядом в сторону распахнутой двери, проем которой захватывает прямоугольник пастельно-лиловой стены коридора и кожаный диван для ожидания, мушки пропадают, а Эндрю — нет. В этот раз он по всем нормам приличия смотрит не на Нила, а глазеет в мобильник, расслаблено опершись спиной на мягкие подушки, но легче от этого не становится: Нил-то все еще в тонких узких трениках, весьма ощутимо прилегающих к расставленным на ширине плеч ногам вплотную. Все поднимаются следом, как только Нил резко выпрямляется, едва не поскальзываясь на ручке от эспандера. — Вдох-выдох, — глупо лепечет Нил, петляя меж любопытно озирающихся посетителей, — восстанавливаем дыхание и ощущаем, как… как наполняет наше тело энергия. Его тело сейчас явно больше наполняет злое ахуевание, и если бы он не становился таким же заразно одержимым Эндрю, как его мать, то вряд ли бы заметил, как тот закусывает край щеки, чтобы не ухмыльнуться в своей излюбленной язвительной манере, когда Нил вылетает в коридор и запахивает за собой дверь. — Ты что здесь делаешь?! — Мэри попросила тебя забрать. В голове у Нила тут же всплывает окрашенное траурной пеленой, свидетельствующей о непоправимой ошибке, воспоминание, которое наверняка и стало катализатором этого дурдома: мама как обычно обрывала ему все провода, пока он возился с добродушными пенсионерками, и он психанул, сдуру списав свое отвратительное настроение на затяжной ливень за окном. Нужно обладать особым талантом, чтобы уметь игнорировать стенания о проблемах, которые решить действительно ей под силу, но выборочно цепляться за случайно пришедшие в голову отмазки, чтобы дернуть с другого конца города своего соседа. — Я как раз от брата, — тут же добавляет Эндрю, наверняка замечая его глубоко утопающий в экзистенциальном кризисе вид. Нил тут же проверяет это заявление на достоверность: на Эндрю легкая кожанка, все еще не обсохшая до конца, темные джинсы с характерными влажными потеками и ботинки, изгвазданные в грязи до такой степени, что ни одни бахилы не помогут, а уж их целлофановые пакетики на входе и подавно. И что он, спрашивается, пытается отыскать? У Нила самого родственников — раз два и обчелся, он представления не имеет, в каком виде нормальные — или относительно нормальные, — люди вываливаются из домов братьев-близнецов, у которых на шее виснет брак и спиногрыз, а в лице — отражение хронического недосыпа, являющегося прямым последствием работы в государственных клиниках. Эндрю, наверное, так часто к нему наведывается только для того, чтобы напомнить себе, что у него-то в жизни все зашибись. — Ты через пятнадцать минут заканчиваешь, правильно? — продолжает Эндрю, видимо, всерьез настроенный вытянуть из него хотя бы одно жалкое слово, ведь все, что делает Нил с самого начала их беседы, это растерянно лупит глазами и с далеким от интеллектуального видом хмурит брови. Это ему напоминание от вселенной такое? «Никогда не недооценивай свою мать, Нил! Каждый раз, когда будешь думать о том, что ничего более мозговыносящего она сообразить не сможет, вспоминай о сегодняшнем дне». Целых двадцать минут в салоне чужой машины, где вероятность случайного соприкосновения ладоней равна процентам, со значением которых на игральном кубике выпадает любое число от единицы до шести. Шанс подтверждения этого предположения так же высок, как возможность того, что в конце поездки Нила затянет в воронку, выбраться из которой поможет только техника дыхания 60/0 — смерть от удушья воротником собственной футболки. — Ну хочешь, сейчас поедем, — не бросает попыток разгадать причину его красноречивого молчания Эндрю. Видеть его таким вот слегка обеспокоенным в противовес вечной каменной физиономии наверняка было бы жутко приятно, если бы Нил не воображал в подробностях, как устроит матери грандиозный разнос. — Десять минут, — в итоге находит он в себе достаточно благоразумия, чтобы понять, что Эндрю в этом уравнении из трех переменных — самое невинное слагаемое. Остаток занятия проходит как в тумане — Нила больше не увлекают ни шум дождя, ни контроль дыхания, ни утомлённые мышцы. Ни вещаемый глубоким размеренным голосом монолог о том, что за беспредел творится в домовом чате, где и Эндрю, и мама Нила проницательно отмалчиваются, следя за руганью с безопасной позиции наблюдателей. Нил пытается устыдиться своему безразличию — он же сам об этом спросил, — но в голове у него вспыхивают один за одним совсем другие вопросы. — Как вы познакомились с мамой? — резко встревает он, когда Эндрю перенимает заказ от девчонки из окошка макавто. Нилу в руки сначала угождает Биг Мак — без огурцов, ведь мама и об этом успела позаботиться, навязав Эндрю список его предпочтений в еде, музыке и страшно представить в чём еще, — а затем ягодный пунш, во время подхватывания которого пальцы их непременно пересекаются с бешеным электрическим разрядом, отдающим бабочками размером с комету в животе. — Ну, или подружились, не знаю, как назвать этот ваш монструозный альянс. Эндрю на мгновенье теряется, так и застывая с коробкой картошки фри в руках, а затем резко жмет газ, когда в спину им предупредительно сигналят. Страх расшибить лоб о приборную панель останавливает хоровод кошмарных мыслей, пестрящими жуткими картинками, в которых его мать просит бедного Эндрю всегда проверять, нет ли в его бургере маринованных огурцов или морковки, а мороженом — фундука. Вот бы сейчас взять и разораться, что с ним нянчатся, как с детсадовцем, но то ли Эндрю так горячо смотрится за рулем, сдавая назад на повороте, то ли у Нила от феноменального смущения произошло кровоизлияние в мозг, заставляя рождаться в голове мысли о том, что это вообще-то жутко мило — Эндрю обратил внимание на случайный бред, безостановочно генерируемый нейронами в зараженном звезданутостью мозге его матери, и даже пустил его в ход, чтобы Нилу не пришлось ковыряться в еде. И пахнет у него в машине так умопомрачительно хорошо, что вылетать из нее за визги совсем не охота. — Курили в одно и то же время, — наконец, собирается с ответом Эндрю. — Вообще-то мы раньше не разговаривали никогда. Но она зачем-то спросила, нравится ли мне теннис. Я ответил, что терпеть его не могу, ну и… Вот так и познакомились. Ну, конечно. За что еще его мать могла надеть на голову случайного соседа корону и вручить ему звание лучшего мужчины в мире? Только за то, что он ненавидит спорт, по которому Нил убивался большую часть своей жизни. И от которого мать пыталась отлучить его столько же. Нил бы сделал их самой легкой мишенью в мире, если бы поддался стремлению рваться на корт. Он давно принял это, четко осознавая, что выбор здесь всегда был очевидно прост — либо жизнь, либо теннис. Будь Нил один, наверняка бы решил в пользу последнего, но он был не один. Его не задевает презрение матери — у нее свои причины ненавидеть звук, с которым отлетает от ракетки мяч. Но высшее общество, из которого они сделали ноги столько лет назад, не ранило Нила так же глубоко. Он четко разделял отца и мир, который породил его среди множества других вещей — менее ужасных, более захватывающих. Но осознание того, что все это время главным связующим звеном его матери и Эндрю была ненависть к спорту, за новостями которого до сих пор с замиранием сердца следит Нил, ощущается так, словно ему с размаху прилетело битой в живот. Хотя больше всего поражает другое — в их разговорах ни разу не всплыло этой темы. Мать запретила Эндрю говорить об этом? Он попросту не выносит и одного упоминания тенниса? Легко представить, как после очередной ссоры мама, налакавшись вина, вываливается на балкон, дымит как паровоз и пристает к незнакомцам, которые будут менее объективны в своих аргументах, чем Нил, но как она требует молчать? Даже для нее это кажется абсурдом. — А ты в курсе, что я обожаю теннис? — хрипит Нил, впиваясь в кожаную обивку сидения до уродливых рытвин. — Твоя мама говорила, — словно бы нехотя признает Эндрю. — И тебя ничего не смутило? — рвется из горла осипшим выдохом. — Во-первых, это самая идиотская причина для того, чтобы провозгласить себя друзьями до гроба! — сотрясаясь от бешенства, рявкает Нил. Ему почти неловко от досады, вызванной внезапно всплывшим знанием о том, что Эндрю — вот трагедия! — не разделяет его интересов. И никакой радости, обязанной нахлынуть после подтверждения, что недостатки в Эндрю все-таки имеются, на горизонте не предвидится. — Но ладно, может, в тот вечер вас больше сплотило то, что вы перемыли мне все кости. Во-вторых, ты ни разу даже не упомянул теннис во всех наших разговорах! В-третьих, я не понимаю, за что, блин, его можно ненавидеть, — не удерживается Нил от стремлений уязвленного самолюбия вступиться за любимый спорт. — У тебя в детстве хомячка пришибло мячиком?! Ну теперь его точно выкинут у ближайшего пешеходного перехода. Прямо под проливной дождь. Мать была права — теннис доведет его до катастрофы. Не зря она табуировала одно его упоминание в их диалогах. Тяжелый вздох, раздувающийся в чужой груди — прямое тому подтверждение. — Никто не перемывал тебе кости, — вместо парирования атаки новой порцией ядовитой ярости Нил получает тон, от которого хочется вжаться в кресло и сделать вид, что это не он разбил окно у бабушки из соседнего двора. — Твоя мать сказала, что ты из-за тенниса чуть не угробил себе жизнь. И что ее бывший муж играл, — коротко поясняет Эндрю. — Зачем мне говорить с тобой о теннисе, если эта тема явно приведет к разладу? — как благородно с его стороны, а Нил, может, давно хочет выпустить пар и разругаться в пух и прах? — К тому же мне хватает трёпа о нем с Кевином, — гаркает Эндрю напоследок, словно физически не в состоянии сдержать недовольства. — С кем? — растерянно хлопает глазами Нил. — С Кевином Дэем, — отрезает Эндрю. — Слышал о таком? — заметив вытянувшееся выражение его лица, он тут же угрожающе бросает: — Я не буду вас знакомить. Нил собирает по кусочкам случайные фрагменты воспоминаний, в которых Эндрю ворчал в трубку, крайне нелестно отзываясь о своем безымянном друге — мягко говоря, — и называя его долбоёбом — грубо говоря. И совсем теряется. Если бы Эндрю пытался увлечь его, он бы использовал это в качестве козыря, разве нет? Выходит, он действительно просто не хотел спорить лишний раз? Расстраивать его? Нил сердито вглядывается в проклюнувшееся среди туч солнце. В радужный блик на сером небе. Это подло и несправедливо. Он только что отыскал в Эндрю такой громадный изъян, а он всё равно каким-то образом вывернулся достоинством. — А третье? — бурчит он. — Чего? — Причина ненависти? Эндрю смеряет его мрачным взглядом, нахохлившись, как обделенный пшеном воробей, и бросает: — В универе заебал. И ни одного повинного в смерти любимого питомца мяча. Только дотошные друзья. — То есть, моя мать не запрещала тебе говорить со мной об этом? — не может успокоиться Нил. — И ты еще считаешь себя умнее ее, да? — спрашивает Эндрю так, как будто любой ответ напишет у Нила на лбу «непроходимый тупица». — Иди ты, — в итоге остается он в безопасной зоне показушной обиды. Эндрю все еще пыхтит как закипающий чайник, но это в разы лучше, чем предчувствие ссоры, которое нависло над Нилом несколькими минутами ранее. По какой-то причине разозлив Эндрю и увидев его реакцию, Нил ощущает себя спокойнее, как после выхода с экзамена, которым стращали весь семестр, а по итогу задали три элементарных вопроса. — Я нихера не понимаю, — все-таки признается он. — Ну так спроси, а не надумывай себе всякую чушь. Но Нил не знает, с чего начать. Вопросов так много, а от догадок об ответах его слегка мутит. Он не уверен, что готов слышать их. И как бы горько ни было признавать — у него не столь много сил осталось на борьбу с тем, что так упорно и рьяно толкают в его ладони. Но он слишком привык сопротивляться. Он привык к протестующе ноющим мышцам и легким вспышкам рези в суставах — к чувству, позволяющему ему медленно и вдумчиво контролировать тело и разум, даже если это причиняет боль. И Нил не знает, не окажется ли он в заложниках прежней беспомощности, отпустив ее. Передав ее бразды другому. — Как можно променять теннис на штанги и жимы? — в итоге следует он совету, кривясь так, словно проглотил три лимона разом. Эндрю сигналит медлительному пешеходу на перекрестке и делает вид, что не услышал его.

***

Нил часто просыпается от кошмаров. Еще чаще — если на границе сна и яви ему вдруг вспоминается, что он забыл достать чистое белье из стиральной машинки, ответить Мэтту не в своей голове, а в чате, подготовить доклад, от которого будет зависеть его зачет в этом семестре. Но от телефонных звонков — почти никогда. Мама мучается от бессонницы, но его заставляет высыпаться и отчитывает за мешки под глазами так, будто он бы сам не предпочел отрубиться без задних ног вместо полуночной возни с уравнениями и задачами. И потому, когда Нил слышит, как трезвонит телефон в двенадцатом часу, от неожиданного волнения из легких его вышибает весь воздух. Он выгадывает себе пару секунд на резкие, сорванные вдохи и выдохи, боясь… так многого. Что из динамиков раздастся чужой голос, мамин крик, хриплая тишина, от одной мысли о котором нутро судорожно скручивает от ужаса. Проводя дрожащим влажным пальцем по экрану и прижимая телефон к уху, Нил почти шепчет в трубку: — Мам? — Не спишь? — сквозь плотную липкую пелену в ушах вопрос кажется вполне безобидным. — В чем дело? — требует Нил, не зная, можно ли уже радоваться или еще рано. — Колено так и не прошло, — то самое, на которое мама жаловалась сегодня днем после ушиба о велосипед, брошенный безмозглым соседом у двери прямо в темноте подъезда. — И жутко опухло. Мне нужно в больницу. — Я сейчас приеду, — бросает Нил, готовый от затопившего облегчения хоть на Эверест взбираться. Мама ни за что не скажет напрямую, если ей действительно нужна будет помощь — то, что она в принципе признала свое плачевное положение уже чудо, — да и везти себя в ненавистную больницу наверняка припахает Эндрю, но если и есть что-то безоговорочно общее, ощущающееся непререкаемым столпом, рядом с котором они с Нилом крепко держатся за руки, так это презрение к стерильному запаху лекарств и белым халатам. Он не бросит мать один на один с этим страхом. Только не после той злосчастной операции. Эндрю сонно вываливается из квартиры, когда Нил забегает на их этаж. Очки на его макушке криво скошены влево, на щеке виднеется залом от подушки, а свободная черная футболка, махровый халат и тапочки так разительно отличаются от прочих его опрятных и тщательно выверенных даже для домашних посиделок образов, что Нил не успевает остановить рвущийся из горла удивленный смешок. — Боже, она что, подняла тебя прямо из постели? — Я не спал, — ворчливо бурчит Эндрю, шаркая до знакомой двери вперед него. Нил знает, что благодаря усиленным тренировкам его вырубает рано вечером, но середину ночи Эндрю проводит за чтением, наматыванием кругов по ночному городу, просмотром сериалов и отработкой этого пафосного выражения лица, которое уступает место только язвительной самодовольной ухмылочке, если ему удаётся козырнуть насмешливым замечанием, обличающим собеседника в полном идиотизме. К пяти-шести утра Эндрю засыпает вновь и может проваляться до самого обеда, и совсем не странно, что Нил знает об этом, ведь это мама сама выпутала из соседа, а Нилу всё в подробностях пересказала, но он, разумеется, никогда не задумывается над тем, чем занимается Эндрю в конкретный период времени конкретного дня, не-а, ни разу такого не было. И в голове у него не звенит умилительное «о-о-у-у», когда он мимоходом представляет, как Эндрю сворачивается в кресле в очках и с книгой, кутаясь в этот свой гигантский халат, пока на груди его устраивается пухлявая трехцветная кошка. И в груди не тянет чем-то уязвленно-горьким, если он догадывается, что раз Эндрю не заглядывает к ним на чай в выходные, значит, он наверняка поехал в клуб или уже успел там кого-то подцепить. То, что они являются неотъемлемой частью жизней друг друга не по своей воле, вовсе не означает, что это их к чему-то обязывает. За прошлую неделю, например, они уже три раза ругались на почве того самого тенниса. Да их даже приятелями назвать можно с большой натяжкой. И вообще — какой смысл расстраиваться из-за этого, ведь Нил сам довел их общение до состояния насмешливых подъёбов и жалоб на несправедливые оплеухи от вселенной, он хотел лишить их отношения всякого намека на романтику и неловкость. У него, вообще-то, есть принципы. И хотя плечи Эндрю кажутся достаточно широкими для того, чтобы немного раздвинуть их границы, Нил уверен, что ничем хорошим слом привычных установок не закончится — он выстроил свой мир практически с нуля: кровью, потом, новыми хобби и друзьями, учебой и работой по душе, сессиями с мозгоправом, а главное — жесткими рамками, оттесняющими маму в мир по соседству. И даже кокетливые родинки, раскинувшиеся на скулах Эндрю, не должны вновь эти миры смешать. Мама позволяет им помочь спустить и усадить себя в машину. Нил даже успевает удивиться, как покладисто и добродушно она следует каждой их просьбе — совсем не похоже на то, как она обычно закрывается за стальной маской безразличия и легендой о болевом пороге, высоте которого позавидуют даже узники средневековых темниц. Но он все еще слишком явно ощущает, как отдается не до конца успокоившейся тревогой сердцебиение, чтобы всерьез задуматься об этом. Эндрю обещает, что попросит брата или толковых коллег посмотреть мамино колено, а Нил старается отвлечь ее трескотней о новом романе Элисон, когда в салоне вдруг раздается требование остановиться. — Все нормально? — Эндрю паркуется у ближайшего тротуара, недоуменно заломив брови, а Нил молится, чтобы его подозрения оказались пустышкой. — Даже очень! — мама выглядит преувеличенно беззаботной для человека с болезненным ушибом. — Знаете, мне намного лучше. Наверное, колено тянуло на погоду — ливни хлещут вторую неделю. Тут мой любимый бар неподалеку, я сейчас напишу Дэвиду, мы с ним посидим за кружкой пива пару часов, и я буду как новенькая. А вы езжайте куда-нибудь, развейтесь! Чего дома сидеть вечером пятницы? Нил не успевает назвать ее поехавшей — пока он закипает от возмущения и сопротивляется желанию обеспечить матери настоящую травму, она уже выпрыгивает из салона и резво скрывается за цветущими аллеями, которые от мелко накрапывающего дождя как раз пребывают в восторге. — Голодный? — разрезает гнетущую тишину, прерываемую редким смехом прохожих и шумом шин по мокрому асфальту, Эндрю. Интересно, его вообще хоть что-нибудь может по-настоящему вывести из себя? Нил бы перекусил. И он сто лет не был в кино. А еще ему очень нравится, как выглядит вечером пестрящий огнями Портлэнд. И в темноте теплого салона, вымотанный долгим днем и выбросом панического адреналина накануне, Нил хочет так много всего сделать. Задать все свои глупые вопросы, вроде того, почему Эндрю в некоторые дни надевает на руки повязки, а в некоторые — оставляет шрамы на виду; или зачем он съедает начинку от сладкой выпечки только после того, как обглодает бортики и расправится с тестом; не хочет ли он вместе попробовать выучить новый язык; как он понял важность того, что перед детьми нужно опускаться на корточки или наклоняться, а не говорить с ними, глядя сверху вниз. Потому что несмотря на все старания матери Нил не знает об Эндрю еще так много. И хочет это многое узнать до нестерпимого зуда под кожей. Даже больше. Нил хочет проверить, теплые ли до сих пор его ладони на ощупь — как в тот день, когда они меняли в чулане лампочку. Хочет выяснить, чем отличается сухая лохматость светлых волос от уложенного феном нарочитого беспорядка. Хочет провести эксперимент — может, даже в несколько заходов, — так ли удобно целоваться на водительском кресле машины, как это преподносят в кино. И это именно то, на что рассчитывала мать, когда врала им обоим. — Я хочу домой, — Нил лучше вывалится на проезжую часть на полной скорости, чем даст ей себя заарканить. — Нет, — обрывает он, когда Эндрю безропотно поворачивает в сторону проспекта, ведущему к высотке, где живет Нил. — К ней. Эндрю стопорится на несколько секунд, но в итоге делает, как его попросили. Тяжелый вздох свидетельствует то ли о разочаровании, то ли о сокрушенности, то ли о простой усталости, но что-то подсказывает Нилу, что причин связываться с их семейкой у него остается все меньше. И все же выбираясь из машины и душа в себе потребность остаться, оправдаться, поддаться желаниям, природу которых Нил уже сам не понимает, он бросает напоследок, в случае, если они и правда больше не увидятся: — Тебе необязательно участвовать во всем этом. Не нужно потакать ей. Или бояться обидеть, — Эндрю взирает на него янтарными колодцами, умещающими в себе море жидкого света и кажущимися сосредоточением… внезапного сочувственного понимания, от которого Нилу становится вдвойне тошно. — Ты же видишь, она сама плюет на всех вокруг, — грубо припечатывает он и запахивает дверь прежде, чем Эндрю попытается прогнать его тревоги и отвлечь глупыми перепалками. И ведь Нил позволил бы. Нужно было разобраться со всем этим еще на берегу, представлялось столько возможностей. Зачем же он тянул так долго? И теперь Эндрю, что, жалеет его? Потому что у него невыносимая мать или потому что сам Нил — невыносимый? А может, каждый, кто становится свидетелем хотя бы одного их взаимодействия, сходу понимает, что они с матерью двигаются на орбите жизни словно магниты с треснувшими полюсами, вечно неизбежно притягивающиеся друг к другу, но углубляющие трещины столкновениями, от которых сотрясется земля под ногами? Нил мучает себя попытками найти ответ хотя бы на один из этих вопросов до тех пор, пока не щелкает замок на входной двери. Абрам тут же нарекает его колени самой неудобной лежанкой из всех возможных и несется в коридор. Нилу вспоминается, как в детстве он мчался навстречу матери, возвращающейся с очередного благотворительного мероприятия или гала-концерта, едва заслышав ее голос. Няни, игрушки и задорные мелодии из телевизора становились абсолютно ненужными. Под веками, когда он прикрывает их, остервенело вцепляясь пальцами в обивку дивана и противясь необходимости броситься маме навстречу, печет от злости и обиды. — Если ты не прекратишь, то больше никогда меня не увидишь, — бросает Нил, заставляя ее удивленно вздрогнуть и застыть в тускло освещенном коридоре. — Что? — ей удается убедительно делать вид, что она не понимает, о чем говорит Нил. А может, просто слишком ошеломлена его присутствием в своей квартире. Как же так, ее идеальный план не сработал. Снова. Сколько же еще можно учить, наставлять и попрекать Нила? — Ты… — он поднимается, чувствуя, как сотрясаются от ярости руки, — ты пытаешься окончательно разрушить мою жизнь?! — Нил… — она входит в гостиную, попутно включая свет, и в голосе ее мелькает глухой отголосок успокаивающей ласки, от которой гнев опаляет нутро с удвоенной силой — конечно, она проявит осторожность и облачит своё поведение в вуаль заботы, только когда он готов окончательно тронуться умом, когда не поверит ни единому ее слову. — Подтягиваешь хвосты? — он отшатывается прочь, отбирая у нее шанс коснуться себя. — Что, не получилось меня сломать ребенком, надо еще раз попробовать? Ты угомонишься когда-нибудь? Он редко допускает настолько четкое попадание по очевидным мишеням в разговорах с ней. Отчасти потому что ему стыдно, что он все еще обижен на нее за свое детство и юношество, отчасти потому что постоянные упоминания того, через что она их протащила, лишили бы его обвинения эффекта неожиданности. Обычно пули предупреждающе угождают в радиусе плеч или живота — если Нил нарочито беспечно вспоминает об их жизни в бегах, наскребает в себе редкие порывы благодарности, тревожится о матери исподтишка. Но теперь он целится в сердце. Ведь она от его собственного ничего не оставила. — Никто здесь не пытается разрушить твою жизнь, — холодно произносит мама, и Нил так рад, так неподдельно счастлив слышать в предательски надламывающемся голосе, насколько по-настоящему ей больно — почти так же, как ему. — Тогда зачем ты все это делаешь?! — набрасывается он со злым криком. — Издеваешься надо мной, ставишь меня в идиотское положение, выставляешь как товар на аукционе. Купите уже кто-нибудь моего бестолкового сына, он не в состоянии выживать самостоятельно, будем нянчиться с ним вместе! Так, что ли? — задыхается Нил от опаляющего глотку раскаленной сталью унижения. — Я уже не ребенок. Ты не можешь просто взять и пристроить меня в добрые руки. И меня тошнит от мысли о том, что ты даже не спрашиваешь меня, даже не пытаешься понять мою точку зрения. Он не спешит радоваться ее молчанию — мать ни за что не оставит за ним последнее слово. Несколько секунд на то, чтобы зализать раны, и вот она с едкой насмешливостью наставляет дуло в центр его лба. — Скажешь, Эндрю не нравится тебе? Нил мог бы сейчас говорить со стеной — толку было бы больше. — Дело не в этом! — А в том, что его выбрала я? — мать невозмутимо вскидывает бровь. Разумеется, она давно всё поняла, но косила под идиотку. — Ты отталкиваешь его из вредности. Чтобы насолить мне. — Некого отталкивать! — огрызается Нил. — Я ему даже не нравлюсь! Ему просто неловко сказать тебе прекратить, он не хочет обидеть тебя. И вынужден терпеть всё это, как и я. От одного вида ее самодовольной улыбки, сопровождающейся коротким презрительным смешком, Нилу хочется сброситься с балкона. — И зачем же тогда он просил меня познакомить вас? Он заготовил столько обвинительных, уличающих ее во всех известных человечеству преступлениях приговоров, но все они вдруг застревают задушенным хрипом на полпути к горлу. — Что? Шок сливается с ледяными порывами мокрого ветра, проникающими с распахнутого балкона, и парализует — Нил не может сдвинуться с места, когда она приближается, и ни за что даже самому себе не признается, что врос в мягкий ворс ковра, потому что выдерживать ее пренебрежительные фразы и прищуренные в язвительности взгляды становится невыносимо. Он так громко, так яростно кричал ей в лицо, что уже не ребенок, но почему же тогда так больно теперь ощущать себя кем угодно кроме него? Кем-то достойным лишь ее холодного отвращения, кем-то, кого можно не воспринимать всерьез? — Ты правда думаешь, что мне есть дело до мальчишки по соседству? — спрашивает она так, словно секунду назад он заявил, что земля плоская. — Что я стала бы… что, дружить с ним, как в детском саду? Да, я напрягала его несколько раз с продуктами после того, как он мне одолжил сигарету. Когда после операции было совсем тяжело. Потому что по его лицу было видно, что он не станет трепаться про погоду и спрашивать, а хорошо ли я себя чувствую. Ты ведь знаешь, я ненавижу пустую болтовню. Мы стали курить вместе. Говорить иногда. И он спрашивал о тебе. Видел, как ты приходишь, из окна. Я согласилась вас познакомить, — легенда у нее такая складная, что Нил почти верит. Хочет верить. — А что прикажешь мне делать? Я разваливаюсь на части, Нил, как будто старая колымага, — мрачно припечатывает она. — Когда я умру, ты останешься один. Что, поедешь к Стюарту в Лондон? Сильно сомневаюсь. — Я бы и один справился, — пытается прохрипеть Нил в свою защиту, но выходит явно неубедительно — у него в горле ком размером с Орегон. — И какой в этом смысл? — устало спрашивает мама. — Ты из кожи вон лезешь, делая вид, что у тебя не жизнь, а сказка. Может, так и есть, — она едва заметно пожимает худыми плечами. — Я была бы этому рада. Но когда ты останешься по-настоящему один, всё рухнет. У нас больше никого нет. Я хочу, чтобы кто-то заботился о тебе. Чтобы ты ни в чем не нуждался. Чтобы тебе не пришлось опять проходить через ад, — Нил и не заметил, что она подкралась так близко. А если прикоснется, из него вырвется нечто ужасное, громящее всё на своем пути. — С этим кем-то ты явно будешь посговорчивее. Так что да, я нашла себе замену. Это так легко для нее — думать о том, что они могут разделиться, что однажды их больше не будет в жизни друг друга. У Нила ребра сдавливает железным прессом при мысли об этом. — Но ты ведь не умираешь, правда? — сипит он. — Ты просто манипулируешь? Теперь ее улыбка кажется почти настоящей, от сквозящей в ней мягкости глаза застилает влажной пеленой. — Нет. Нет, пока не умираю, — мама подхватывает его правую ладонь, вцепившуюся в локоть до синюшных отпечатков на светлой коже, и пытается разжать его пальцы. — Но ты отдаляешься всё сильнее. И это тоже немного похоже на смерть. — Нил вдруг понимает, что всё это время так рьяно оцарапывало ему горло: банальное «прости», рвущееся сквозь обиды, недопонимания и гордыню. Даже теперь оно выливается не в слова, а в послушное покорение, когда мама обхватывает его мокрые щеки руками. — Нил, всё позади. Уже нет смысла так отскакивать от всех. Прости, что не сказала этого раньше. И что снова решила за тебя. Это в последний раз. Я ведь знаю, какой ты. Никогда сам не соберешься, — она смотрит с мягким укором и утирает соль с его лица. — Но Эндрю терпелив. И устойчив. Правда, я надеялась, он будет посмелее, — тонкие брови сходятся у переносицы изящным надломом. — Он идеален, — резко выдыхает Нил, потому что Эндрю — всё то, что она о нём говорила, и даже больше, даже лучше — и вообще, сколько еще можно сдерживаться? — Я бы не стала помогать любому, — со знанием дела кивает она. — Я знаю. — И если бы он был как тот кретин с твоей работы… — Я знаю, мам, — обрывает Нил, не желая слушать, насколько неудачно закончилась его последняя попытка вступить в отношения. — Он будет хорошо к тебе относиться, — обещает она. — Ты ведь его не шантажируешь? — напрягается Нил. Уж слишком уверенным кажется ее заявление. — Его кошка ни разу не столкнулась с Абрамом, как ты думаешь? — мама усмехается и позволяет ему отстраниться. — Спасибо. За то, что не решилась на шантаж, наверное. И за то многое, что сделала для Нила — но ему не приходится пересиливать себя, чтобы сказать это. Мама кивает, плечи ее ослаблено опускаются — их ссора не прошла для нее бесследно; ничего, вдруг осознает Нил, что касается его, не проходит для нее бесследно. — Останешься у меня? — спрашивает она так, словно это их обычные посиделки в конце недели. — Я захватила домой тосты и орешки, но за пивом придется сбегать. — Я думаю… — Нил мнется в объятиях благоухающего свежестью ветра и запаха дождливой ночи. — Я отойду ненадолго. Его не останавливают. Мама молча скрывается на кухне, а Абрам по традиции хвостиком следует за ней. Нил же, оставшись один, мчится в коридор, вылетает за дверь и в несколько коротких шагов достигает порога чужой квартиры. — Прости, что поздно, — выпаливает он, когда Эндрю встречает его в своем очаровательно-домашнем прикиде. — Все нормально, — он выглядит слегка растерянно и с беспокойством заглядывает Нилу за плечо. — Мама вернулась? — Да, — отвлеченно выдает Нил. — Эндрю, тебе придется переехать. — Что? — ну нет, не надо сейчас делать такие страшные глаза: если не сбежал, пока была возможность, больше шанса не представится. — Если мы начнем встречаться, тебе придется переехать, — сбивчиво поясняет Нил. — Я знаю, что моя квартира дальше от зала, но… — А для второй кошки хватит места? — бесцеремонно перебивают его. Мама могла бы выбрать и кого-то повежливее. Кого-то не столь уверенного в том, что они точно сойдутся — ведь в глазах Эндрю ни следа удивления, только искорки радости и самодовольства. Но Нилу такой бы вряд ли понравился. — Я могу найти квартиру, в которой поместится слон. — Желательно на другом конце города от матери, да? — с пониманием тянет Эндрю. К черту держания за руки, осторожные прикосновения к бедрам и куча любопытных вопросов — ведь Нил давно грезит о другом и больше не боится этого признать. Он подается Эндрю навстречу, приникая к сильной груди, и чужие руки с готовностью притягивают его ближе, плавно скользя к талии. Этот неимоверно раздражающий уголок губ, который всегда ползет вверх в моменты абсолютного краха репутации Нила, кажется, теперь переквалифицирован в его самую любимую вещь в мире — он бережно сцеловывает полусмешок с шершавых губ, отдающих привкусом табака, черничной жвачки и весеннего солнца до тех пор, пока перед глазами не начинают плясать белые пятна, а в животе — сворачиваться требовательным клубком нетерпение. — О, она знала, что делала, когда сводила нас, — выдыхает Нил в щекочущий мягкими прядями висок. — Я просто попросил ее нас познакомить, — вдруг оправдывается Эндрю. Ведь он такой внимательный, и сознательный, и берущий в расчет лёгкую дрожь в руках, которыми Нил обнимает его за шею. Просто идеал. — Даже не думал, что она будет так… вовлечена в процесс. — Она очень упрямая, — кивает Нил. — И постоянно сует нос в чужие дела. Эндрю специально делает это — намеренно изгибает губы, — чтобы заполучить себе новый поцелуй, Нил на что угодно готов спорить. Он такой же злостный провокатор, как мать. И как сам Нил, наверное. — Да, у вас это семейное. Кажется, впервые за всю жизнь он не находит в себе никакого желания разводить холивары после случайных замечаний об их с матерью схожести. В конце концов, что бы там ни было с ними обоими не так, в чем бы ни заключался ген, наградивший их признаками легкой формы параноидального безумия — это помогло Нилу оказаться в объятиях парня, причисленного научным и социологическим сообществом к вымирающему виду; он ни за что не станет жаловаться.