Тот, чье лицо я не запомнил.

— Вы, молодые, всё спешите, — сказал я, отставляя кружку с остывшим чаем. — Вам бы сразу ответ, сразу правду, сразу лицо человека разглядеть, чтобы понять — свой или чужой. А правда, она не в лице, парни. И не в словах. Арлеан хмыкнул, откинулся на спинку стула. Аксель молчал, но я видел — тоже не верит. Еще бы. Седой старик в потертом свитере рассуждает о жизни, а на дворе век, когда все привыкли щелкать кнопку и получать ответ раньше, чем успеешь вопрос додумать. — Вот вы говорите — «встретил ангела», — Арлеан усмехнулся, глядя на меня с той снисходительностью, на которую способны только двадцатилетние, уверенные, что всё уже поняли. — Вы вообще верите в ангелов? Я не ответил. Я посмотрел на свои руки — старые, в темных пятнах, с узловатыми пальцами — и вдруг увидел их другими. Молодыми. С обкусанными ногтями и царапиной от кота, которого я подобрал тогда прошлой весной. А потом я уже сидел не на этой кухне. Я сидел за длинным дубовым столом, и надо мной горели три свечи в медном подсвечнике, и пахло жареной уткой, чабрецом и яблочным пирогом — тем самым, который тетя Марта пекла только раз в году, когда съезжалась вся семья. Мне было пятнадцать. Шестнадцатый пошел осенью, а тогда — июль, сеновал за окном пахнет так, что кружится голова, и я сижу между отцом и дядей Карлом, а напротив — целая вереница лиц, которые я знаю с рождения: мать с вечно растрепанной косой, кузина Розали, которая уже невеста и потому сидит прямая как палка, дед Август, который уже плохо слышит, но всё равно спорит громче всех. И был там еще один. Я не помню, как он появился. Это важно — я не помню момента, когда он вошел, не помню, кто его привел, не помню, здоровался ли он с отцом или с матерью. Он просто был — уже сидел за столом, чуть наискосок от меня, между тетей Мартой и кузеном Филиппом, который вечно молчит и считает мух. — Ты чего уставился? — толкнул меня в бок отец. — Ешь давай, остынет. Я отвел взгляд. Взял ложку, зачерпнул суп. И снова посмотрел на того парня. Он был молод. Наверное, чуть старше меня — лет восемнадцать, может, девятнадцать. Я говорю «наверное», потому что точно определить было невозможно. Свечи стояли так, что его лицо оказывалось всё время в движущейся тени — пламя колыхалось от сквозняка, и тени бегали по его чертам, не давая зацепиться ни за одну деталь. Я помню, что у него были светлые волосы. Или русые. Или, может, темные — сейчас, когда я закрываю глаза, я вижу только блики от свечей на волосах, но не могу вспомнить их цвет. Я помню, что он улыбался. Но как именно — губы тонкие или полные, уголки опущены или приподняты — этого нет в моей памяти, словно кто-то стер этот кусок мягкой тряпкой. — Так о чем мы? — спросил дед Август, хотя никто к нему не обращался. — О политике? Нечего о политике за столом. — Никто не говорит о политике, отец, — вздохнул дядя Карл. — Говорим о видах на урожай. — А-а, ну тогда ладно. Урожай — это дело. Все засмеялись. И тот парень — он тоже смеялся, я видел, как дрожат его плечи, как он откинулся на спинку стула, как его рука с длинными пальцами потянулась к стакану с компотом. Но лица я не видел. Ветка сирени в высокой вазе, которую мать поставила в центр стола, качнулась — и аккурат закрыла его лицо. Я помню, что подумал тогда: «Как неудобно, надо бы убрать ветку». Но мать любила эту сирень, она сама срезала ее утром, и я знал, что если сейчас встану и начну переставлять вазу, все спросят, зачем, и он посмотрит на меня, и я не знал, хочу я этого или боюсь. — Ты чего затих, Генрих? — это Розали, кузина, смотрит на меня с того конца стола. — Расскажи лучше про ту рыбину, что поймал на прошлой неделе. Говорят, с тебя ростом была. — Не с меня, — буркнул я, чувствуя, как краснею. — С половину меня. — Всё равно здоровенная. Расскажи! И я начал рассказывать. Про удочку, про то, как тащил полчаса, про то, как отец помогал вытаскивать. И пока говорил, краем глаза следил за ним — за тем парнем. Он слушал. Я это знал — потому что когда я сделал паузу, чтобы сделать глоток, он тоже перестал жевать и замер, как будто ждал продолжения. Я чувствовал его внимание — оно было теплым, тяжелым, как одеяло, которым укрывают в зимнюю стужу. Но лица я так и не увидел. То тетя Марта вставала, чтобы подать новое блюдо, и ее широкая спина закрывала его целиком. То дед Август начинал размахивать руками, доказывая что-то про лошадей, и его рука с закатанным рукавом оказывалась прямо перед лицом парня. То свечи начинали чадить, и сизый дымок стелился между нами, размывая черты. А один раз — это я запомнил особенно ярко — он сам поднес стакан к губам, и граненый стеклянный стакан закрыл всю нижнюю половину лица, а свеча сбоку высветила только его глаза. Я успел увидеть, что они светлые. Или темные? Нет, светлые. Мне показалось, что они смеются. Или, может быть, смотрят на меня. — Генрих! — отец хлопнул меня по спине. — Ты рыбу рассказываешь или спишь на ходу? — Рассказываю, — спохватился я. И продолжил. А когда закончил — все захлопали, тетя Марта сказала, что из меня выйдет отличный рыбак, а мать — что из меня выйдет отличный рассказчик, потому что я так раздул историю, что теперь вся деревня будет думать, будто я вытащил кита. Я засмеялся вместе со всеми. А когда поднял глаза — того парня на месте не было. Стул был отодвинут. Стакан допит. Салфетка аккуратно сложена и положена на край стола. А на тарелке — недоеденный кусок пирога, надкусанный с одного края. Я смотрел на этот пирог, и у меня вдруг защемило под ложечкой, как будто я опоздал куда-то, как будто дверь захлопнулась перед самым носом. — Кто это был? — спросил я у отца. — Кто? — Ну, — я кивнул на пустой стул. — Тот парень. Отец посмотрел туда, потом на меня, потом на мать. Мать пожала плечами. — Филипп там сидит, — сказал отец. — Твой кузен. Ты что, забыл, как он выглядит? Филипп сидел на два стула левее — по-прежнему молчаливый, по-прежнему с отсутствующим взглядом. А тот стул — между тетей Мартой и Филиппом — был пуст. И салфетка на нем лежала нетронутая. И стакана никакого не было. И тарелки. Я открыл рот. Закрыл. Посмотрел на свои руки — они дрожали мелкой дрожью. — Там же кто-то сидел, — сказал я тихо. — Никого там не было, — отрезал отец. — Ты, Генрих, перегрелся на солнце сегодня. Иди-ка умойся. Я вышел из-за стола. Ноги были ватными. В сенях я сунул голову под умывальник, пустил ледяную воду, стоял так, пока не занемела шея. А когда выпрямился и вытер лицо рушником — в мутном зеркале над умывальником мне показалось, что за моей спиной кто-то стоит. Я обернулся — никого. Только ветка сирени из распахнутого окна качалась на ветру, и цветочные кисти бились о косяк, словно просились внутрь. ... — И что? — спросил Арлеан. Я моргнул. Кухня вернулась на место — старенький холодильник, половик у порога, чайник на плите. Аксель смотрел на меня во все глаза, Арлеан — прищурившись, но я видел, что и ему интересно, хоть он и пытается это скрыть. — И всё, — сказал я. — Я никогда больше его не видел. — Так, может, вам показалось? — спросил Арлеан. — Жарко, обед, свечи, вино, может, вы просто... — Я не пил вина, — перебил я. — Я вообще тогда не пил. И не показалось. Я помню, как он сидел, как смеялся, как слушал мою дурацкую историю про рыбу. Помню, как его рука лежала на столе — длинные пальцы, чистая кожа. Помню, что он был. Но лица... Я замолчал. Провел ладонью по лицу — старой, сморщенной, сухой ладонью. — Я пятьдесят лет пытаюсь вспомнить его лицо, — сказал я тихо. — Пятьдесят лет. Я перебирал в голове каждую минуту того вечера, каждую деталь — какой пирог был, сколько свечей горело, в каком рубашке был отец. Но лицо того парня — оно всегда закрыто. То ветка, то чья-то голова, то блик от стакана. Как будто кто-то не хочет, чтобы я его запомнил. — А вы думаете, это был ангел? — спросил Аксель. Он спросил без насмешки, просто — тихо и серьезно. Я посмотрел на него. Парень хороший. Еще не зачерствел. — Я не знаю, — ответил я. — Может, ангел. Может, что-то другое. Но я вам вот что скажу: с того дня я каждый раз, когда вижу чужое лицо — в автобусе, в магазине, в гостях — я стараюсь его запомнить. Каждую морщинку, каждый изъян. Потому что понял одну вещь. — Какую? — спросил Арлеан. — А ту, — я усмехнулся. — Может, мы встречаем ангелов каждый день. Может, они сидят рядом с нами за одним столом, смеются над нашими шутками и слушают наши истории. А мы их не узнаём. Потому что не смотрим. Или смотрим — но не видим. А потом проходит пятьдесят лет, и ты сидишь на кухне, и пытаешься вспомнить лицо, которого никогда не запоминал. Мы помолчали. За окном смеркалось, и в сумерках мои старые руки казались совсем чужими. — А тот пирог, — сказал вдруг Аксель. — С яблоками? — С яблоками, — кивнул я. — И вкусный был? Я закрыл глаза. И — на секунду — мне показалось, что я снова слышу, как потрескивают свечи, и чувствую запах чабреца, и вижу краем глаза чью-то светлую фигуру на краю зрения. — Лучший в моей жизни, — сказал я. — Хотя, может, потому, что я его с ангелом делил. Или мне так кажется. Я открыл глаза. — А теперь давайте чайник ставьте. Хватит вам моих сказок на сегодня.