M-O-N-S-T-E-R.

      Сердце, жадное до самых примитивных человеческих чувств, всегда оставалось величайшим предателем — ахиллесовой пятой под маской неуязвимости, ящиком Пандоры, где надежда — лишь предлог для бедствий, сиреной, чьё пение неизбежно кончается крушением.             Никс находила почти изысканное удовольствие в учёбе и жизни в Anact Garden — в этом сжатом, искусственном пространстве, где люди напоминали скорее фигуры одного манежа, чем нечто цельное и самостоятельное.             Всё происходящее вокруг неё имело привкус дешёвого, слегка запачканного шоу — из тех, за которыми особенно приятно наблюдать со стороны, в тепле, с бокалом приторно-сладкого коктейля, которым её неизменно награждали за успехи.             Это зрелище приносило ей спокойный, сытый восторг, растекавшийся по губам довольным масляцем.             Как Тилл в который раз не выдерживает и секунды под вниманием Мизи.             Как Суа, к вечеру становясь почти фантомной от своей меланхолии, ищет в толпе знакомое, яркое выражение лица подруги.             Как Мизи старается быть для всех — удобной, сглаженной, правильной, — всё как от неё требуют.             Никс чувствовала себя энтомологом, изучающим копошение редких жуков под увеличительным стеклом.             Она разбирала их неизменно в мыслях, коллекционировала их нелепые ошибки, прокручивая перед сном, и была непоколебимо уверена: её собственная стерильность, выведенная в лучшей лаборатории, защитит её от этого эмоционального мусора.             В её существование вложили миллионы — скрупулёзно отбирая лучшие гены ныне мёртвых питомцев хозяйки, собирая её как идеальную формулу без погрешностей.             По всем заданным параметрам ей было априори недоступно главное человеческое — глубокая печаль, привязанность и то расплывчатое, почти компрометирующее понятие, которое принято называть любовью.             Иван в этой безупречной картотеке долгое время проходил под грифом «особо забавный экспонат». Этакая крыса, которая не просто бегала по лабиринту, а имела наглость пытаться приручить своего исследователя, ластясь об руки, как довольный кот, и ожидая увидеть ответ в вечно искусственной полуулыбке.             Его навязчивость Никс поначалу даже забавляла.             Ей было по-настоящему весело дразнить его своим холодом, смотреть, как он, словно банный лист, липнет к её выверенному графику и сокращает дистанцию до неприличия, заполняя собой всё пространство без спроса.             Она позволяла ему сидеть рядом, позволяла греть её руки в своих руках, позволяла накручивать её пряди волос и делать комплименты — просто ради научного азарта: ну, и что ты ещё выкинешь?                   Но Иван начал ухаживать — по-настоящему, по-собачьи преданно и грязно, как умеют только те, кто вырос на обломках цивилизации, а не в стерильной чашке Петри.             Он таскал ей лишние порции десертов, выкраденных у роботизированной охраны, приносил чистые полотенца после изматывающих прогонов и часами торчал у входа в её блок, просто чтобы заговорить вновь.             Это было не по сценарию. Это было липко, навязчиво и пугающе искренне — настолько, что неизвестное чувство сводило желудок в узел.             Это была чертовски весёлая игра, пока тишина внутри Никс не начала фонить и отвечать на весь этот фарс.             Осознание того, что "шоу" закончилось, ударило под дых некрасиво и приземлённо, заставляя окунуться полностью в этом дерьме, превращая её уже в крысу в клетке.             Никс вдруг поняла, что её сердце — этот жадный, некалиброванный кусок мяса — превратилось в последнего предателя. Оно больше не отбивало чёткий ритм метронома; оно частило, сбоило и упрямо подстраивалось под тяжёлые шаги Ивана в пустом коридоре и его улыбку.             Она начала выкручиваться как могла. Ныкалась по самым тёмным углам Сада, пряталась позорно за розовым облаком волос Мизи, сбегала в дальние репетиционные, где свет мигал, как в дешёвом хорроре.             Никс бежала не от него — она бежала от того, что её пульс выдавал фатальный огрех при каждой мысли о нём. Она понимала, куда ведёт этот маршрут. Её память, забитая архивами предшественников её места, уже крутила перед глазами финал: кровь, сорванные связки, позорное «проиграл» на табло и резкую боль в районе шеи.             Монстр под именем Иван не просто прицепился к ней.             Он методично обгладывал её покой, высасывал её хвалёную логику, пока от неё не осталось ничего, кроме этого дурацкого, горячего стука в рёбрах и жара в щеках, смешанного с желанием спрятаться в его груди.             Предатель внутри уже давно открыл все двери, и теперь Никс, прижавшись лбом к его плечу, понимает: сердце официально вышло из-под контроля, а веселье сменилось крахом жестокой реальности, когда твоё сердце украдено и переваривается в желудке подопытного.