роль РОнаЛЬда Уизли

Наверное, уповать на судьбу-злодейку слишком отдает клише и слабостью характера, да и баловался я этим в детстве, когда, казалось, никого не было на моей стороне. Но рано или поздно каждому на моем месте пришла бы в голову одна занятная мысль: какая твоя роль? В этой семье, среди друзей, в классе, в чертовом обществе, да что там, в человеческой пищевой цепи? Так уж вышло, что когда я родился — и родился я не девочкой, которую очень ждали, — все роли были разобраны моими пятью братьями. Кто скажет и упрекнет — какая кому разница, кто там что разобрал — будь собой, даже если повторяешь кого-то. Мы все играем роли, которых, как и семи нот, не так и много, чтобы привередничать и нос воротить. Но, понимаете ли, быть в тени, когда от природы яркий с этими рыжими волосами, непросто — не по душе, и не по внешности. Душа требовала определения и не то чтобы я решил: буду сильным или умным, скорее пришлось выбрать то, что осталось. А братья оставили немного. Я не мог быть красавчиком и везунчиком как Билл: природа не то чтобы потопталась по мне, уродом я не был, но и девушки шеи не сворачивали, когда проходил мимо. А Билл еще и умудрился ума и везения отхватить с избытком. В общем, мой самый первый брат мифический, словно сын подруги матери — еще нереальнее морщерога Полумны, идеальное нечто, недостижимое существо, которому позволено было больше, вроде подросткового бунта, хотя бы по праву внешности. К примеру, если бы я, учась в школе, проколол ухо, мама бы проколола мне насквозь живот… Вроде бы мог я стать как добряк и крепыш Чарли — мой второй старший брат. Ему природа не выделила роста и красоты Билла, зато дала дар в спорте и силе, а еще характер у него миролюбивый, свой в доску парень, с таким нравом только драконов успокаивать, колыбельные им петь. В общем, не судьба, ведь я с головой дружил и предпочитал не общаться по своей воле с теми, кто тебя в уголек мог превратить (маги и мама не считаются). Перси, мой третий старший брат, выбрал быть правильным во всех отношениях. Возможно уже перед ним открылась эта пропасть: нужно быть на уровне двух братьев, чтобы не подвести семью, не опозорить, и не быть белой вороной. Я честно ему не завидовал, когда повзрослел и понял насколько Перси было сложно выжить и построить себя, сделать из себя индивидуальность. Потому-то еще он чуть не предал семью — боялся выйти из образа, так долго выстраиваемого, строгого, принципиального, словно судья, старосты. Боялся, что от него ничего не останется, стоит дать слабину. Мне ли не знать, что Перси себе еще больше зрение посадил, пока зубрил все, что интуитивно знал сообразительный Билл; или пытаясь быть объективным и мудрым, как Чарли, ища более точные мысли в философских трактатах, чтобы переспорить брата. И все же участь Перси мне не подходит — быть серой правильной мышью не для рыжего долговязого парня. Ну, и пара вишенок на торте моего разочарования: Фред с Джорджем. Скорее всего они выхватили свою удачу уже тем, что были друг у друга, пока Фред трагически не погиб. Но им было куда легче, чем Перси, они смотрели на отражение себя и это дало им новый выбор, который не мог сделать третий брат — быть другим. Не ботаном, не умницей и красавцем, не суровым спортсменом — они выбрали быть счастливыми. И их счастье было не в развлечении, как думала мама, их счастье было в том, что они с легкостью надели клоунские и хулиганские колпаки, и ничуть не стыдились этого. Зато этим они отняли у меня право быть хотя бы весельчаком. Роли разобраны, остались такие, которыми в нормальной театральной постановке не гордятся — вроде сыграть дерево или камень. Мне не было смысла гоняться за старшими братьями, прилежными в учебе, и мне не было пути стать прожигателем жизни, где вся жизнь — фейерверк близнецов. Мне досталась роль, которой не выбирал, потому что пустое место не выбирают добровольно. Конечно, я не виню младшую сестру Джинни, ставшую долгожданным ребенком после меня, ведь она единственная девочка, которую так хотела мама. И сказ об этой ее мечте я был вынужден слушать все детство от «милых» родственничков в виде безобидных, по их мнению, смешинок и подколов, что «не уступил место сестре» в порядке рождения. По их словам, я стал не просто очередным разочарованием матери и отца, что «опять мальчик» — я стал куда больше, ведь мне даже роль камня не досталась. Некий невольный упрек, что я родился, а не Джинни, порой читался в глазах всех родных. Нет, я не сомневаюсь в любви отца и матери. Добродушные, честные, верные, но и мягкотелые, они, естественно, полюбили и меня. Да и уже тогда, на пороге поступления в Хогвартс, я понимал наше бедственное положение, когда мне даже не дали шанса выбраться из роли пустого места, нехотя подложив свинью в виде чужой палочки, которая никогда нормально не слушалась меня, чужой крысы, впоследствии вообще оказавшейся преступником и пособником Темного Лорда, и обрядив в тряпье, которое донашивал за старшими. Меня поставили в положение посмешища, и я должен был понять и принять это. Выходило, что злиться, завидовать, возмущаться — приходилось перед самим собой, потому что ведь понимал и видел, как непросто приходилось родителям. Скорее всего многие в моей семье считают, что единственное, в чем мне повезло, и что выделило меня даже на фоне таких ярких братьев — чужая слава, к которой я невольно прилип, подружившись однажды с парнем в купе вагона поезда. Я не искал его, когда на вокзале Кингс-Кросс Гарри Поттер подошел к нашей семье за помощью, чтобы пройти на платформу 9 ¾, и совсем не подумал — что, вот он, мой шанс выделиться. В детстве я был уже себе на уме, но не так хитер и продуман, чтобы попасть на Слизерин — вот бы все рыжее семейство поседело! А тогда я принял Гарри за еще большего бедолагу, чем я: странная большеватая одежда, очки, держащиеся на липкой ленте, да еще разбитые, и в целом потрепанный вид неудачника каких поискать. В такие моменты многие играют в благородство, вроде как: не буду отталкивать несчастного, возьму под свое крыло. А там выяснилось, что он из маглов, так вообще сердце запело. Да, встретить кого-то хуже себя всегда идет в плюс тебе. Но первое о чем я тогда подумал: мне будет не стыдно угостить его своим домашним обедом — у него же на лице написано, что в его карманах нет ни одного кнатта. Я был рад, не привередничал, и меня вполне устраивал расклад дружить с не с самым популярным парнем. Как же я заблуждался! Родные считают это везением, а я же скорее неудачей, что мы с Гарри подружились. Сейчас, оглядываясь на себя и свои чувства во времена обучения в Хогвартсе, я могу с полной ответственностью заявлять: я всегда был искренен с Гарри, всегда, если мне что-то не нравилось — так и говорил, если завидовал — так и сообщал ему, и если ссорились, то сразу. Потому что ближе друга и человека у меня не было никого, кто бы так понимал, кто разделял бы мои идеи, ценности, да даже игры. Гарри оказался лучше братьев, хотя и притягивал к себе неприятности будто гигантский магнит. Разве что: единственный человек, ради которого я бы предал лучшего друга, стала наша общая подруга Гермиона Грейнджер. Здесь уж Гарри бы понял меня: дружбу не выбирают, когда речь идет о любви. Я ведь неплохо держался даже с этим придурочным медальоном Слизерина, который нашептывал мне то, что я и так знал: третий лишний; между признанным героем и его другом выбирают героя; с ним она дружелюбнее, с ним она будет счастливее, он не обижает ее, как я. Только я знал и другое — Гарри никогда не любил Гермиону, как я. Честно говоря, мне бы подошла более скромная и незаметная девушка, только сердцу не прикажешь. А уж раз она ответила взаимностью — разве можно быть счастливее? И если все до сих пор считают огромной удачей мою дружбу с Гарри, то за то, что Гермиона выбрала меня, для многих выглядело неочевидным — признаться, даже мне. Став моей женой, она сделала меня сильнее, а ведь никуда не делись мои неуверенности в том же будущем, страхи, которые не отпускали, тревожность, ставшая моей реальностью и которую, считаю, неплохо прятал за фасадом дурачеств и тупых мыслей. Но теперь, с ней, с поддержкой друга, я точно осилю все, что мне предстоит, и буду им обоим надежной защитой. Самая сложная в мире роль — это, умерив свои амбиции, добровольно прятаться в тени славы своих друзей или родных. И пусть мне со славой Гарри открылась и ее неприглядная изнанка вроде необъективной и пустой ненависти, которая притупляла мое желание быть на месте друга. И пусть я и сам отхватил кусок известности, просто разделяя, а чаще разгребая с Гарри его неприятности. Но вместе с этим, порой мечтая быть на месте того, кого беспричинно любят, я уже совсем не желал себе такой участи. И без яда зависти, с чистой радостью за успехи и печалью от неудач друга, совершив свои ошибки, о которых всегда буду сожалеть. Но без которых не было бы такой уверенности сейчас — я всегда буду верным и надежным другом Гарри, а Гермионе опорой и поддержкой во всем, и в любое Г.А.В.Н.Э. вступлю ради нее. Мне кажется, у меня получается.