Списанный товар.

Кошмар, в котором тонул Феликс, медленно достиг своего апогея, когда страх перерос в абсолютное, ледяное безразличие к собственной жизни. Он больше не плакал. Слезы высохли, оставив на щеках лишь соленые дорожки, которые он не потрудился смыть. Он больше не кричал, глуша любой звук глубоко в больном горле. Он больше не перечил судьбе, а покорно опустил перед ней голову. Числа на экране телефона сменялись слишком быстро. Так быстро, что Феликс не успел собрать кусочки себя, оставшиеся после недавней ночи и разбросанные по квартире, как наступил день следующего визита. Периодически, Хёнджин и Чан заходили к нему как к себе домой, превратив его квартиру в место своих встреч, пропитанное запахом алкоголя, табака и насилия. Они заставляли его готовить им еду, пока сами обсуждали новые налеты, а затем использовали его тело как способ снять напряжение. ​В этот вечер Хёнджин был особенно взвинчен. Он схватил Феликса за волосы, заставляя смотреть в покрывшееся паутинкой трещин зеркало в ванной.       — Посмотри на себя, Ликс, — прошептал Хван, проводя ладонью по его исхудавшему плечу, не ощущая полюбившейся ответной реакции от юноши. — Ты ведь уже даже не дрожишь. Где тот испуганный мальчик из магазина? Мне начинает становиться скучно. Чан стоял в дверях, опёршись плечом об косяк, наблюдая за ними своим тяжелым, нечитаемым взглядом. Сорвавшись с места, он подошел ближе, рука легла на горло Феликса, слегка сжимая его.       — Скука — это опасно, — холодно заметил Чан, вдавливая большой палец в кадык жертвы, частично перекрывая доступ к кислороду. — Когда игрушка надоедает, её, зачастую, выбрасывают. В этот момент в глазах Феликса что-то ярко вспыхнуло и тотчас окончательно погасло. Он понял: они никогда не отпустят его живым, а если и отпустят, то от него самого уже ничего не осталось. Его душа была до тла выжжена их махинациями, их детальным, методичным разрушением его личности как физически, так и морально. То, что происходило дальше, было самым жестоким проявлением их власти. Хёнджин и Чан решили «попрощаться» с надоевшей игрушкой в эту ночь так, чтобы он запомнил это навсегда. Чтоб Ликс никогда не забыл, кто его сломал. В спальне, окутанной тьмой, которую лишь немного разбавлял лунный свет, каждое действие мужчин было лишено даже намека на человечность. Хван действовал с яростной настойчивостью, его движения были рваными, причиняющими острую физическую боль. Феликс чувствовал, как его тело отказывается подчиняться, отторгая разум, который кричал смириться, как каждый толчок отзывается в голове колокольным звоном. Он был объектом, инструментом для их грязных потребностей. Чан, в свою очередь, проявлял ту самую сокрушительную силу, которая лишала Феликса остатков чего-то человеческого, живого. Это длилось долго, мучительно и предельно искусно в своей жестокости. Феликс чувствовал вкус собственной крови, закусив губу и сдержав очередной рвущийся из груди измученный крик, чтобы не дать им ресурса упиваться своей властью в последний раз. Остекленевшие глаза просто смотрел в одну точку на стене, пока его маленький мир медленно, окончательно превращался в серую пыль, разносящуюся ветром в ту недосягаемую даль, где он мог быть счастливым. ​ Когда пытка закончилась, Хёнджин лениво потянулся, глядя на неподвижное тело парня. Ему на секунду показалось, что грудь блондина не поднимается, но уловив тихий всхлип, всё же выдохнул, устремляя взгляд в окно. — Знаешь, Чан, кажется, он действительно сломался. Совсем. Крис ничего не ответил, покидая спальню и направляясь на кухню, где подкурил сигарету и, сложив руки на подоконнике, медленно затянул едкий дым в лёгкие. Наверное, Ликс ощущал такую же горечь, граничащую со вкусом металла, в горле после каждого вдоха. Тряхнув головой, мужчина разогнал эти мысли, всматриваясь в светящиеся вывески, украшавшие ночной Сеул.

Нить оборвалась.

Хёнджин и Кристофер ушли под утро, даже не заперев дверь — в этой формальности больше не было смысла. Феликс лежал на смятых простынях, которые когда-то пахли лавандой, а теперь — лишь потом и чужой похотью, въевшейся в стены, потолок, одежду и каждую трещину в душе когда-то солнечного мальчишки. ​Он медленно, терпя адскую боль, поднялся с грязной постели. Его движения были механическими, как у заведенной куклы, а взгляд пустой, напоминающей чёрную дыру, которую демонстрировали на рисунках в кабинете астрономии, столь любимом школьном предмете Феликса. Это осталось в беззаботном прошлом, где не было гнетущего страха и боли. Он с шаркающими шагами зашёл на кухню, распахивая окно. Холодный предрассветный воздух коснулся его измученной, побледневшей кожи, но он не почувствовал холода. ​Феликс не оставил записки. Кому она была нужна? Родителям, которых он так боялся подставить, подставляясь заместо их? Они бы не узнали его в том существе, в которое их сына превратили Хван и Бан. Ликс дрожащими от слабости руками вцепился в раму, избитыми до тёмных синяков коленями взбираясь на подоконник и, ни секунды не раздумывая, шагнул вперёд, в серый туман, который так напоминал о той роковой ночи в магазине. Хрупкое тело пролетало между этажей, объятое холодным ветром и в последний раз вдыхающее запах абсолютной свободы. Одинокая слезинка сорвалась с ресниц прежде, чем под окнами многоэтажки раздался громкий хлопок, разнесшийся эхом по пустому двору. Женщина, возвращающаяся домой с магазина, уронила пакеты на землю и закричала, прикрывая рот руками. Услышавшие крик соседи выбежали из своих квартир, приближаясь к его источнику и замирая в метре от бездыханного тела, пронзенные ужасом увиденного. Каждый узнал в нём приветливого, молодого парня из 307 квартиры, который всегда озарял их своей лучезарной улыбкой, встречая по дороге на работу. Лицо его застыло в выражении умиротворения и покоя, волосы цвета спелой пшеницы под летним солнцем хаотично расползлись на асфальте, а губы, на которых раньше играла улыбка, посинели. Лужа крови, холодное тело, визг сирен полицейской машины. В этот день пошёл дождь.

Без сожаления.

​Когда Хёнджин и Чан вернулись на следующий вечер, в надежде, что их кукла поняла намёк и приняла более менее товарный вид, они нашли лишь пустую, разгромленную квартиру и открытое окно, в которое залетал холодный осенний ветер, развивая заляпанные занавески. Трагедия Ли Феликса завершилась единственным доступным ему способом — тишиной, которую больше никто не мог нарушить. Его больше не было. Остались только два хищника в пустой комнате, потерявшие свою самую красивую и хрупкую добычу. Прошло несколько дней с того момента, как открытое окно в квартире Феликса впустило в комнаты сырой уличный холод. Хёнджин сидел на кухонном столе, лениво болтая ногами. В его руках был тот самый мобильный телефон, на который он с таким азартом записывал унижения «маленькой птички». ​Он пролистывал видео. На экране Феликс — бледный, с застывшим ужасом в глазах, выполняющий каждое грубое требование. Хёнджин нажал на паузу, всматриваясь в черты лица, которые теперь стали лишь цифровым кодом, сложенным в пиксели и выведенным в изображение.       — Знаешь, Чан, — подал голос Хван, не отрываясь от экрана, — В квартире стало слишком тихо. Даже запах его цветочного парфюма выветрился. Остался только этот… запах сырости. Чан стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура казалась монолитом, высеченным из темного, пуленепробиваемого камня. Он не оборачивался. Его молчание было тяжелым, давящим, как гранитная плита.       ​— Он был слишком хрупким, — коротко бросил Чан. — Мы знали, что это произойдет. Материал износился. — Звучало монотонно и безэмоционально, хотя глубоко внутри что-то резко кольнуло, на секунду мелькая в глазах тихой тоской. Хёнджин спрыгнул со стола и подошел к Чану. Он заглянул в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю того, что люди называют раскаянием. Но в зрачках Бан Чана отражался только серый город и полная безразличность. Но загляни Хван в них чуть раньше, увидел бы то, чего обычно товарищ не испытывал.       — Сожаление? — Хёнджин хмыкнул, уловив невысказанный вопрос. — Нет. Скорее досада. Знаешь, когда ломаешь дорогую игрушку раньше времени, становится обидно. Мне не хватает его дрожи под моими руками. Его тихих всхлипов, когда я заставлял его делать… ну, ты помнишь. ​ Чан наконец повернул голову. Его взгляд был холодным и расчетливым.       — Нам нужно найти новую точку. Магазин на окраине больше не приносит дохода, а эта квартира… она пропахла мертвечиной. ​— Он достал из кармана связку запасных ключей от квартиры Феликса и, не глядя, швырнул их в угол комнаты: в гору стекла, сигаретных окурков и мусора, среди которых были выброшены надежды того, кому когда-то принадлежала уютная, маленькая «крепость». Металл звякнул о грязный кафель — звук, который когда-то заставлял мальчишку сжиматься в комок, теперь утонул в пустоте. ​Они ушли, тихо прикрывая входную дверь, даже не оглянувшись на место, где ещё недавно ломали человеческую жизнь. Для них Ли Феликс не был личностью. Он был эпизодом, детально проработанным актом насилия, который они поглотили и переварили. Они вышли в ночь, готовые к новым грабежам и новым жертвам. Но в глубине каждого из них поселился странный, едва уловимый холод. Это было не только сочувствие к Феликсу. Это было осознание того, что они сами превратились в механизмы, лишенные способности чувствовать что-либо, кроме жажды власти. Им не дозволено ощутить ни горечь утраты, ни раскаяние за содеянное, ни силу искренних чувств, которые люди называют любовью. Ли Феликс наконец обрёл покой в тишине тумана, а Хван Хёнджин и Бан Кристофер Чан остались заперты в собственноручно созданном аду — в мире, где нет места свету, и где каждая следующая «игрушка» будет лишь напоминать им о той, которую они уничтожили так детально и беспощадно, что после неё осталась лишь звенящая, невыносимая пустота.