Сказки нового Безбашмака. Том 1. Атака клонов

Вечер опускался на Ипинбас стремительно, как это бывает только на юге. Ещё полчаса назад небо полыхало оранжевым и багряным, а теперь над городом повисла густая, бархатная синева, в которой первыми зажглись крупные, немигающие звёзды. Вместе с темнотой из раскрытых окон, с балконов, из дверей кафе и баров хлынула музыка — перемешанная, разноязыкая, живая. Где-то играл джаз, где-то надрывалась электронная табла, а из подворотни доносилось хриплое, на грани фальцета, исполнение безбашмакского шансона. Этот звуковой коктейль, такая же визитная карточка города, как олеандры и запах жареного лука, действовал на Игоря расслабляюще: он чувствовал себя не чужим, а частью этой пёстрой, шумной, но какой-то по-настоящему живой ткани. Здесь, в этом хаосе, была свобода — не та, о которой пишут в манифестах, а та, которую можно вдохнуть полной грудью, ощутить кожей, позволить себе просто быть. Антикафе Push Start на Афанасьевской площади встретило Игоря и Алёну знакомой Радаеву дружественной атмосферой. Площадь здесь была не парадной, а уютной, вымощенной крупным камнем, с невысокими, в три-четыре этажа, домами дореволюционной постройки. Вход в антикафе был неприметным — массивная деревянная дверь с кованой ручкой, рядом с которой тускло светилась небольшая вывеска с логотипом: стилизованная кнопка «Play» на фоне чайной пары. Игорь толкнул дверь, и они с Алёной шагнули внутрь, в мир, резко контрастировавший с шумной площадью. Здесь, за этой дверью, время текло иначе — медленнее, уютнее, словно его можно было потрогать руками. Для Игоря это место было чем-то вроде портала: стоило переступить порог, и всё, что оставалось снаружи — тревоги, новости, бесконечная гонка — теряло свою остроту, становилось неважным. — Смотри, Алёныч, — Игорь обвёл рукой зал, и Алёна проследила за его жестом, чувствуя, как напряжение первого дня в городе начинает отпускать. — Правда на «Неон» твой похоже? Андрюха сам себе дизайнер. Помню, когда я только приехал сюда в первый раз на конференцию игровую, тут вообще всё по-другому выглядело. Андрюха полгода всё своими руками переделывал, говорил, что, дескать, душа требует своего пространства. Зал Push Start был разделён на несколько зон, но все они были выдержаны в единой эстетике уюта и функциональности. Стены, выкрашенные в глубокий, тёплый серый цвет, были украшены постерами с классическими играми — «Contra», «Super Mario», «Pac-Man», — и кадрами из старых фильмов: здесь были и «Бегущий по лезвию», и «Криминальное чтиво», и какая-то чёрно-белая, неизвестная Алёне картина с актёром в цилиндре. Алёна пригляделась и узнала: «Восемь с половиной» Феллини. Она смотрела этот фильм в Санкт-Петербурге, в маленьком кинотеатре на Невском, и помнила, как вышла оттуда ошеломлённая, чувствуя, что кино может быть не историей, а дыханием. Вдоль стен тянулись удобные диваны с мягкими подушками, за низкими столиками сидели компании — кто-то увлечённо играл в настольные игры, кто-то, подперев голову руками, слушал негромкую музыку, доносившуюся из угла, где находилась небольшая сцена с аппаратурой. — Игорёк! — из-за стойки, которая одновременно была и баром, и ресепшеном, вышел высокий мужчина с аккуратной бородкой и узнаваемой, чуть насмешливой улыбкой. Андрей Захаров, подполковник БЗН, администратор антикафе, облачённый сегодня не в полевую форму, а в простую льняную рубаху с закатанными рукавами, выглядел совершенно мирно, если бы не быстрый, оценивающий взгляд, который, как Алёна заметила, он бросил на входную дверь, прежде чем двинуться к ним. Она уже знала эту привычку — у людей, прошедших через войну, она остаётся навсегда, как шрам, который никогда не заживёт до конца. — А я гляжу в камеру наблюдения — точно ты! А это, значит, Алёна Дмитриевна? Та самая? — Та самая, — Алёна протянула руку, и Андрей пожал её с той аккуратной бережностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего обращаться с оружием и знающего цену человеческой силе. — Игорь столько про вас рассказывал, что мне кажется, мы уже знакомы. — Алёныч, это Андрей Захаров, официально Андрей Александрович Захаров, — представил Игорь. — Ну, а это, Андрюх, Алёна Романенко. Твоя, я так понимаю, любимая актриса, ну, и моя вечная муза. Как у вас тут, Андрюх? Я слышал, после того февраля в Ипинбас особо много народу повалило. Сегодня на вокзале Ипинбас-Главный видели с Алёнычем разношёрстный народ. — Да карагандец (пиздец), если коротко, — Захаров извлёк из-под стойки стакан и налил в него апельсиновый сок «Poor». Алёна заметила, как ловко Андрей открыл коробку сока в одно движение. Это была, как Романенко отметила про себя, привычка, выработанная с годами, когда каждая секунда на поле боя могла стать последней. — Читаю в паблике «Боли поколений» посты, и там Макс, ну, Череп, писал в последнем, что сотрудничество с Леонидом Сергеевичем Проваловым официально прекращено. Что за херня? — А я тебе щас в лицах поясню, Саныч, — Игорь принял стакан и сделал небольшой глоток, чувствуя, как свежесть сока разливается по телу. — Бынтыр (спасибо). Так вот... Радаев достал телефон, разблокировал его и зашёл в группу «Боли поколений» ВКонтакте. Алёна придвинулась ближе — она следила за этой историей с самого начала и знала, насколько она болезненна для ребят, и ей было интересно послушать Игоря. Но ей двигал не только интерес — в этой истории она узнавала свои собственные конфликты с людьми, которые пытались вписать её творчество в чужие рамки. — Значит, ты знаешь Провалова, он человек до хера принципиальный, — начал Игорь. — С 2019 года, с самого основания, занимался у «Боли поколений» организационными вопросами, короче, помощью с аранжировками, сведением, что-то даже подыгрывал. И где-то в начале мая текущего года он, молчавший по поводу своей позиции, внезапно взял и выкинул фортель, от которого как парни и Анька, так и мы с Толяном и Алёнычем охренели. Так вот, Макс, ну, Череп, Аня Лебедева, Кирюха Смирнов, он же Стич, Егор Пузырёв, он же Пузырь, и Гром, Илюха Громов, сидят, короче, четвёртого числа на базе на 1-й Тверской-Ямской своей, обсуждают ролик Люды Плисецкой об их совместном альбоме с группой «Коллекция». Лёня заходит, потрясая бумажкой и своим бессменным дипломатом, глаза горят, как у девственницы после первого секса. Начал втирать, что надо писать патриотические песни, давай приводить в пример всяких «Любэ», Газманова, говорить, что нужен современный звук... Ну, и чё-то про «наших мальчиков»... Илюха встаёт, откладывает PJ-бас свой, и такой, возвышаясь над Проваловым, как выдаст: «Лёнь, ты не охуел ли? Что это за сводный оркестр имени Александрова, на хуй?». — Вот это мощно! — засмеялся Захаров, не сдерживаясь. — Ну дык и чего? — Провалов начал тарахтеть, в общем, что винтажный звук, мол, неактуален, репертуар надо расширять, менять... Да очко его расширять надо, чтоб его ура-патриоты трахали дольше! — заразившись от Андрея, заржал Радаев. — Короче, к делу. Провалов им, значит, предложение выгодное делает. Типа, нам, говорит, заказывают выступление в Кремле на юбилей какого-то там бравого генерала, денег мешок, но с условием: три песни из нового репертуара. Одна, говорит, уже готова, текст какой-то «наш ответ Западу», музыка — ну, стандартная такая, попсовая. Слова патриотичные, но настолько топорные, что даже Симоньян бы покраснела. Анька от такого оторопела, чуть свой Джексон с двумя активными хамбами не выронила. Как рявкнет: «Ты чё, Провалов, совсем ебанулся, что ли? Я перед какими-то пидорасами в форме выступать не буду, иди сам выступай, если готов жопу продать тем, кто по ночам молится и дрочит на последнюю букву английского алфавита!». — Шынгыс... — протянула ассистентка Андрея, Лиза Петренко, стоявшая за второй частью стойки. Алёна заметила, как серые глаза блондинки загорелись — видимо, Лиза тоже была из тех, кто ценил в людях способность сказать «нет» в нужный момент.  — Вот это девчуля! — Привет, Лиз. Ага, — кивнул Игорь. — В общем, ребята его на хуй послали коллективно, ну, и накатали пост следующего содержания... «К звёздам сквозь тернии рвётся наш гений, на связи группа «Боль поколений»! Друзья, вынуждены вам сообщить, что с сегодняшнего дня, 5 мая 2023 года, сотрудничество с менеджером Проваловым Л.С. официально прекращено по причине откровенно националистских политических взглядов оного. Господин Провалов проявил к нам неуважение, поскольку выразил свою готовность подставить задний проход сторонникам нынешнего неправильного патриотизма». В комментариях Провалова такими херами кроют, мама не горюй! Лиза Иванова, ритм-гитаристка группы «Ультра», просто разъебала, цитата... «Провалов урод, полностью поддерживаю вас. А Провалову желаю захлебнуться в алкашке под каким-нибудь забором!». — А что сам Провалов? — спросила Алёна, и в её голосе прозвучало не столько любопытство, сколько профессиональный интерес. Ей, как актрисе, были знакомы эти ситуации, когда люди, которым доверяешь, вдруг показывают своё истинное лицо. — Он же не мог просто так взять и уйти. Такие люди всегда оставляют за собой мину. — Пошёл к Мише Авдееву в студию, начал ему плакаться, чё-то чвякать, хуякать, — со смехом ответил Игорь. — Миша слушал, слушал его наигранное нытьё, заебался через пятнадцать минут, встал и говорит: «Лёнь, вот что я тебе скажу. Пошёл-ка ты на хуй! Правильно ребята говорят, что системные жополизы — не наша лодка». Провалов начал возникать, говорить, что Миша предатель, что он сраный либерал, а Миша ему в ебало дал и выпнул за дверь. Прям под жопу. Раздался женский голос, говорящий что-то на литовском и русском попеременно. В зал выскользнула девушка, которую Игорь помнил по её визитам в Новосибирск и Москву. Это была Лаура Петкявичюте — невысокая, ладно скроенная девушка с копной пепельных волос, собранных в небрежный пучок, и большими серыми глазами, которые сейчас смотрели на Радаева с притворной строгостью. На ней была простая чёрная футболка и джинсы, но даже в этом она выглядела так, будто сошла с обложки журнала. В руках она держала блокнот с текстами и кружку травяного чая, от которого тянуло мятой и ромашкой. Алёна заметила, как она вошла — не вошла, а скорее вплыла, бесшумно и плавно, и в этом движении было что-то от сцены, от привычки появляться в нужный момент. Но в её глазах, когда она подошла ближе, Алёна разглядела нечто другое: усталость, почти измождённость, какую она видела у себя в зеркале после съёмок, когда играла слишком сложную роль. Сейчас Лаура не играла — она была собой, и эта правда была тяжелее любой роли. — Лаура! — Игорь привстал, подошёл к девушке и обнял её. Алёна заметила, как Лаура на мгновение расслабилась в объятиях, словно позволяя себе то, что обычно запрещала. — Привет! Боже, я так рад тебя видеть! Я сегодня не один. Это моя подруга, Алёна Романенко. — Алёна? — Лаура отпустила Игоря и повернулась к Романенко. Её взгляд стал внимательным, изучающим, но без тени кокетства. — Та самая Алёна, из «Девушки-судьбы»? Я смотрела этот фильм. Там была сцена у окна, когда Карина смотрит на дождь... Я тогда подумала: вот актриса, которая умеет молчать. Это редкий дар. Очень редкий. — Спасибо, — Алёна слегка растерялась от такой точной похвалы, но быстро взяла себя в руки. Ей было приятно, что её работу заметили, но ещё больше — что заметили именно это, умение существовать в кадре без слов. — А я ваши песни слушала, Игорь дал послушать. Особенно ту, про старый Каунас... У меня мурашки по коже были. Вы там поёте про улицу, которой больше нет, и про фонарщика, который зажигает свет для тех, кто уже ушёл. Это... это как будто про меня. Я тоже иногда чувствую, что иду по улице, которой больше нет, и вижу свет, который горит для кого-то другого. — Вот тебе и лабас вакарас, — хохотнул Игорь, но в его голосе прозвучала неожиданная серьёзность. — Я тоже в этих песнях себя нахожу. Спасибо тебе за творчество, Лаура, ты один из моих немногих маяков. Я тут песенку подобрал под наши последние приключения. Хочешь, спою? — Игорь, ты же знаешь, что я всегда хочу, — Лаура улыбнулась, и в её улыбке появилось что-то тёплое, почти домашнее. Она сделала шаг в сторону сцены, освобождая пространство. — Иди, я тебе подыграю, если что. Что за песня? — «Выбирай». Музыка и слова Владимира Исакова. Это музыкант, на которого я на Ютубе подписан, делает каверы на русский рок. Игорь направился к сцене, где на подставке стояла акустическая гитара, принадлежащая заведению — старая, обласканная множеством рук Yamaha. Он взял её, проверил строй, коснулся струн, и первый же аккорд прозвучал чисто и уверенно, разливаясь по залу, привлекая внимание посетителей, которые, впрочем, не стали оборачиваться, а лишь слегка притихли, впуская музыку в свой вечер. Для Игоря это было важно — не овации, а вот это тихое внимание, когда люди не отвлекаются от своих разговоров, но их разговоры становятся чуть тише, а дыхание — чуть глубже. Алёна и Лаура расположились на диване у стены. Алёна чувствовала себя немного неловко, но этот вечер, этот город, эти люди — всё складывалось в какую-то новую, непривычную, но приятную гармонию. Игорь начал играть, и его голос, не самый сильный, но невероятно искренний, наполнил зал: Хочется верить в удачу, Не хочется верить в судьбу, Судьба — это то, что уже не изменишь, Удачу хватай на лету!  Ствол у виска, можешь проверить. Пуля — свинец шальной. Если осечка, удача с тобою, Выстрел зовётся судьбой. Выбирай, что ближе тебе: По теченью плыть покорно судьбе Или против и всю жизнь рисковать? Ну давай же! Тебе выбирать!  Многие просто привыкли Жить и испытывать страх, Многие ходят по лезвию бритвы, Веря: удача в руках! Можно бездумно броситься в пропасть С надеждой: вдруг повезёт! Перед решающим шагом подумай   В этот последний полёт! Выбирай, что ближе тебе: По теченью плыть покорно судьбе Или против и всю жизнь рисковать? Ну давай же! Тебе выбирать!  Но рисковать не стоит бояться, Выбор всегда за тобой. Как ни крути, хочешь не хочешь, Всё совершится судьбой. Выбирай, что ближе тебе: По теченью плыть покорно судьбе Или против и всю жизнь рисковать? Ну давай же! Тебе выбирать! Ну давай же! Тебе выбирать! Ну давай же! Тебе выбирать! Ну давай же! Тебе выбирать! Когда Игорь допел, в зале повисла тишина на несколько секунд — та самая тишина, которая бывает только после того, как музыка задела что-то живое. Потом раздались аплодисменты — негромкие, но искренние. Кто-то из-за дальнего столика крикнул «Браво!», и Игорь смущённо махнул рукой, возвращая гитару на подставку. Он чувствовал, как в груди разливается тепло — не от самолюбования, а от того, что смог, сумел донести, задеть. Это было похоже на то чувство, когда после долгого разговора с человеком понимаешь: он услышал. — Игорь, — Лаура поднялась с дивана и подошла к нему. Её лицо было серьёзным, а в глазах — что-то, что Игорь не мог сразу прочитать. — Это было очень хорошо. Ты никогда не пробовал писать сам? У тебя есть что сказать. — Я с 2015 года кучу песен написал, — ответил Игорь, слегка смущаясь от такого внимания. — Ты, может, слушала. И в ВК, и на SoundCloud много всякого. Лаура, слушай... А сыграй что-нибудь? Ну, инструментальное. Не надо петь. Я просто вижу, ты не в настроении. Что-то случилось? Лаура вздрогнула, и Алёна заметила, как её пальцы, держащие блокнот, побелели. Она опустилась на диван, и в этом движении было что-то от сломанной куклы — той, которую пытались починить, но не смогли. Алёна вспомнила себя в день, когда поняла, что её героиню в сериале «Следствие ведёт Тунцова» отдают другой актрисе, а она сама больше не нужна. Тогда она тоже сидела вот так — сжавшись, пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу. — Мой отец, Альгирдас... Он пытается убедить меня завязать с музыкой, хотя выступал как мой продюсер. Говорит, что «это несерьёзно», что «пора думать о будущем», что «в моём возрасте уже надо иметь мужа и дом». Он не понимает, что музыка — это не хобби, это... это я. Вся, — Лаура замолчала, и Игорь понял, что это ещё не всё. — А мой парень, Александрас... Он... — Что он сделал? — голос Игоря стал тихим, но в нём чувствовалась та самая сталь, которая помогла ему в 2021-м выжить там, где другие ломались. Он знал этот тон — тон предательства, когда мир рушится не от внешнего удара, а от того, что кто-то близкий оказался пустотой внутри. — Он изменил мне, — призналась Лаура, и её голос дрогнул. — Оказывается, он гей. Всё это время он... он использовал меня как прикрытие. Для семьи, для работы. А я... я думала, что мы любим друг друга. Год. Целый год, Игорь. Я верила каждому его слову, каждому взгляду, каждому прикосновению. А он просто... играл роль. И так хорошо играл, что я поверила. Знаешь, это самое страшное — когда понимаешь, что всё, что ты считала настоящим, было фальшивкой. Как в театре, только ты не знала, что ты на сцене. — Сука, — выдохнул Игорь, и его кулаки сжались. Он вспомнил свою историю с Дашей Потаповой — ту же боль, то же чувство унижения, когда понимаешь, что тебя использовали. Он вспомнил, как сидел в квартире, сжимая в руке телефон, а на экране был присланный ему скриншот переписки Даши с другим парнем, и он чувствовал, что земля уходит из-под ног. — Козёл ёбаный… Я надеюсь, ты его послала и уже нашла другого, а этот козёл гниёт и разлагается где-нибудь в яме в Шанчае или в Жалякальнисе. — Я послала его, когда он мне сегодня позвонил, — продолжила Лаура. Её голос стал ровнее, но в нём появилась какая-то странная, почти механическая отстранённость. — А потом я узнала, что его сбила машина, и он в больнице. В травматологии. — Это стандартная мошенническая схема, Лаура! — подняла палец Алёна, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которой она когда-то осаживала наглых «аккредитаторов» в СПбГУ. Она уже видела такое — в театре, в кино, в жизни, когда люди, совершив подлость, пытаются превратить свою жертву в спасителя. — Он из тебя сто тысяч евро вытянет! Сначала будет с тобой говорить якобы врач, потом якобы следователь, будут искать курьера, который деньги отвезёт. Там просто сценарий такой... — ...«За рулём была девушка, и она, чтоб меня насмерть не сбить, вывернула руль и врезалась в столб», — продолжил за Алёну Игорь. Он уже сталкивался с такой схемой, когда помогал своей знакомой из Новосибирска, у которой якобы «попал в аварию» бывший парень. Тогда он точно так же в секунду догадался о том, что её обманывают. — И дальше, что, мол, родители этой девушки якобы написали на него заявление, и, если оплатить ей операцию, они заберут заявление. А он тебе не говорил, что, мол, у него губа разорвана, два ребра сломаны? — Говорил, — Глаза Лауры расширились. — Откуда ты… — Хуйня это всё! — Игорь поднял голову, затем что-то открыл на телефоне. Он знал, что сейчас главное — не дать Лауре снова уйти в эту странную отстранённость, заставить её слушать, понимать. — Смотри, Лаур. Короче, если у чувака реально порвана губа, ему будет трудно говорить, будет слышаться только свист и шипение. А он с тобой нормально разговаривал? Чётко? Внятно? — Игорь, откуда ты... — Лаура не договорила, потому что телефон в её руке завибрировал. Она посмотрела на экран, и её лицо стало белым, как бумага. Алёна видела, как задрожали её пальцы, как она судорожно сжала телефон, словно он мог взорваться. — Мне пишет какой-то номер. Незнакомый. «Здравствуйте, я врач, который лечит Александраса. Ему срочно нужна операция, без неё он может остаться инвалидом. Стоимость операции — пятьдесят тысяч евро. Если вы не можете оплатить, мы вынуждены отключить его от аппаратов». — Щас я разъебу их, как малолеток, — Игорь набрал номер и заговорил. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомая холодная злость — та самая, что помогала ему в самые опасные моменты. — Лабас вакарас. Чя Александрас Рынковичюс? (Добрый вечер. Это Александрас Рынковичюс?) В трубке повисла пауза, потом раздался голос — мужской, с лёгкой хрипотцой, говорящий по-русски с заметным литовским акцентом: — Тэйп (Да). А кто спрашивает? — Твоя смерть, блядь. Тот, кто не даст Лауру Петкявичюте в обиду тебе и таким, как ты, сука, — ответил Игорь. — Диктуй номер своей карты, я тебе такой перевод устрою, что не сможешь по ней что-то делать. Быстро, блядь. Иначе я пришлю в Каунас своих людей, и тебе и твоему дружку-пидору скрутят башку. — Какие люди? — в голосе собеседника прорезались нотки неуверенности. Игорь мысленно усмехнулся. — Вы кто? — Я тот, кто в 2021-м здесь, в Безбашмаке, стрелял в таких, как ты, когда они пытались власть захватить, — Игорь говорил медленно, чеканя каждое слово. Он специально не ускорялся, давая собеседнику время прочувствовать каждую фразу. — Я тот, у кого друзья в Каунасе, которым достаточно одного слова, чтобы вы с твоим ёбарем исчезли так, что даже полиция не найдёт. Ты меня понял, нет? Или мне приехать в Каунас и убить тебя и того, кто чистит твой дымоход, за то, что вы мою подругу разводите?! Я ведь могу, ублюдок. В трубке раздался щелчок — короткие гудки. Собеседник бросил трубку. Лаура сидела, не двигаясь. Её лицо было бледным, но в глазах, наконец, появилось что-то живое — не боль, не отчаяние, а гнев. Чистый, освобождающий гнев. Алёна смотрела на неё и узнавала себя — такой же взгляд был у неё в тот день, когда она сказала «нет» Ивану Стрельцову и вышла из его кабинета, понимая, что больше никогда не вернётся в этот сериал. Такой же взгляд был у неё, когда она забирала документы у секретарши Ани Никулиной во время отчисления из СПбГУ, понимая, что не может больше играть по чужим правилам. — Лаура, всё. Можешь перестать бояться, — Игорь погладил Петкявичюте по плечу. Он чувствовал, как она дрожит — мелко, нервно, и этот дрожь передавалась ему, но он держал руку твёрдо, давая ей опору. — Он больше никогда не позвонит. Потому что такие, как он, трусы. Они умеют давить на жалость, на страх, но когда чувствуют, что против них стоит сила — они бегут. Запомни это. — Игорь... — Лаура подняла на него глаза. — Как ты... откуда ты знаешь про... — Я знаю всё, Лаура. Ты же сама много рассказывала, — улыбнулся Игорь. — Ты не должна бояться. Если не сможешь петь, забирай гитару и иди отдыхай. Андрюх, поставь музыку какую-нибудь. Андрей, который всё это время стоял за стойкой, внимательно слушая разговор, кивнул и потянулся к пульту. Через несколько секунд из динамиков полилась спокойная, меланхоличная мелодия — что-то инструментальное, с мягкими гитарными переборами. Алёна узнала это: саундтрек к «Амели». Это был странный выбор для Ипинбаса, но сейчас он был к месту — успокаивающий, нежный, напоминающий о том, что в мире есть не только боль и предательство, но и маленькие радости, которые можно найти в самых неожиданных местах. — Всё, Лаура, можешь идти, — Игорь напоследок обнял литовку и вручил ей оставленный кем-то стакан с кофе. — Это тебе. Выпей, когда придёшь в себя. И помни: ты не одна. У тебя есть музыка, а музыка — это то, что никогда не предаёт. Лаура кивнула, взяла стакан и, постояв секунду, словно собираясь с силами, направилась к выходу. У двери она обернулась и посмотрела на Игоря долгим, благодарным взглядом, в котором Алёна прочитала больше, чем можно было выразить словами. Она видела такие взгляды раньше — их бросают люди, которых вытащили из темноты. И каждый раз это напоминало ей о том, почему она выбрала этого человека. Потому что он не умел проходить мимо. — Хорошая девчонка, — сказал Андрей, когда дверь за Лаурой закрылась. — Талантливая. Жаль, когда такие попадают в такие ситуации. — Ничего, Саныч, — Игорь вернулся к дивану и рухнул рядом с Алёной, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает. — Она справится. Она сильная. И не одна теперь. — Игорь, — Алёна взяла его за руку, переплетая пальцы, — ты сегодня уже спас одного человека. Засчитано. — Да ладно, я Лауру и так всегда спасаю, — улыбнулся Игорь, но в его голосе не было бравады, только усталая нежность. — По-настоящему спасать мы Тимоху Басманова взялись. Я, блин, уверен на все сто, что всё получится.

***

В это же время в кабинете Министерства юстиции Ипинбасской области с табличкой «Теплова В.И.» на двери Виктория Теплова сидела за столом и, потягивая кофе, что-то листала на компьютере. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака её лицо, оставляя остальную часть кабинета в тени — так она любила, это создавало ощущение интимности, доверительности, которое она умело использовала в разговорах с нужными людьми. Кабинет был её сценой, и она знала, как выгодно выставить декорации. Она выделялась среди работниц Минюста той хищной, агрессивной красотой, которая привлекает и пугает одновременно: острые скулы, тёмные, чуть раскосые глаза, губы, всегда сложенные в полуулыбку, которая могла означать всё что угодно — от насмешки до готовности к атаке. Тёмные волосы были стянуты в тугой пучок на затылке — причёска, которая, как она считала, придавала ей сходство с героинями нуарных фильмов, женщин-детективов, которые всегда умнее и циничнее мужчин. На ней была белая блузка, расстёгнутая на две пуговицы больше, чем требовал дресс-код, и узкая юбка-карандаш. Она знала, как работает её внешность, и никогда не стеснялась использовать это знание. Сегодняшний день её раздражал. Сначала этот выскочка Басманов, который посмел хамить, когда она вызвала его для «профилактической беседы». Потом Лена Новикова, секретарша, которая смотрела на неё своими коровьими глазами с таким выражением, будто хотела что-то сказать, но молчала. И, наконец, этот дурацкий приказ сверху — сократить время практики, потому что «у студентов и так нагрузка». Она усмехнулась, вспомнив, как писала докладную на начальника отдела — в красках, с намёками на его командировки и молоденьких практиканток. Не в первый раз, не в последний. Она умела играть в эти игры и знала, что в них выигрывают не те, кто прав, а те, кто умеет ждать и бить точно в нужный момент. В дверь кабинета постучали, и вошла Лена. Она была из тех девушек, которые всегда на подхвате — тихие, незаметные, исполнительные. Теплова ценила таких: они не задают лишних вопросов и не лезут с советами, когда их не просят. Но сегодня Лена выглядела иначе — в её глазах, когда она вошла, мелькнуло что-то, чего Теплова не смогла распознать. Что-то похожее на решимость. Впрочем, она быстро сбросила это впечатление — мало ли что привидится в конце рабочего дня. — Вик, можно? — спросила Лена, придерживая дверь. — Тут один мужчина кое-что передал. Это лично тебе. Лена протянула Тепловой сложенный лист формата А4 — плотную, хорошую бумагу, на которой что-то было написано от руки. Теплова взяла лист, даже не взглянув на секретаршу, и та, поняв, что аудиенция окончена, быстро выскользнула, прикрыв за собой дверь. Но, выходя, Лена бросила быстрый взгляд на настенные часы: 16:50. До назначенного времени оставалось пять минут. Она задержала дыхание на секунду, но потом выдохнула. Всё идёт по плану. Теплова развернула лист и начала читать. Сначала её лицо оставалось непроницаемым, но по мере того, как глаза пробегали строчки, на губах начала появляться та самая полуулыбка — теперь уже не надменная, а заинтересованная, даже хищная. Она провела пальцем по подписи: «Денис Андреев». Она слышала эту фамилию. Богатый, красивый, талантливый. И, судя по всему, настойчивый. Ей нравились настойчивые. — «Рэхтэс Виктория Илия-кэзбэн! Вын пыркестырлы бэс антикафе Push Start бэс 16:55 ныс кофе кепшырлын ис Contra Returns гамалыныс», — прочитала Теплова вслух, наслаждаясь звучанием непривычных слов. Затем она повысила голос так, чтобы секретарша услышала: — Лен, это что, свидание намечается? — Возможно, Вик. А ты видела подпись? Денис Андреев какой-то. Очень богатый актёр, я слышала, — Лена говорила ровно, спокойно, но её пальцы под столешницей были сжаты в кулаки. Она знала, что сейчас происходит в кабинете Тепловой, и знала, что Тимофей всё ещё там, в тридцать восьмом кабинете, ждёт, когда его отпустят. Она провела языком по пересохшим губам и заставила себя улыбнуться. — Ладно, протестируем вживую, а то что это такое — видеть таких красавчиков только в кадре, — усмехнулась Теплова. Она уже представляла, как войдёт в это антикафе, как на неё посмотрят, как этот Андреев будет пытаться её впечатлить. А она будет сидеть, пить кофе, играть в дурацкую игру и позволять себя очаровывать ровно настолько, насколько ей это выгодно. — Кстати, Лен... Отлично выглядишь сегодня. Завтра приходи в девять, позавтракаем вместе. — Хорошо, — кивнула Лена и вышла из кабинета. Ей потребовалась вся её выдержка, чтобы не побежать, не сорваться с места. Она прошла по коридору, считая шаги: семнадцать до поворота, ещё двадцать два до тридцать восьмого. В груди колотилось сердце так сильно, что казалось, что его стук слышен во всём здании. Пройдя по коридору к тридцать восьмому кабинету, Новикова зашла внутрь. Тимофей сидел, подпирая голову руками, и смотрел в одну точку. На столе перед ним лежала раскрытая папка с документами, но он явно не работал — скорее, ждал, когда этот бесконечный день наконец закончится. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он не спал уже вторую ночь, переживая за съёмки, которые могли сорваться из-за каприза научного руководителя. Лена вдруг почувствовала острую жалость — он был таким молодым, таким беззащитным в этой системе, которая перемалывала людей, не умеющих прогибаться. — Тимофей, можешь идти, Вика тебя отпускает, — тихо сказала Лена студенту. Она сказала это так, будто сама не верила в свои слова, но верила. Парень поднял голову — молодой, лет двадцати двух, с открытым лицом и карими глазами, в которых сейчас читалась смесь удивления и недоверия. Он не верил, что всё так просто закончилось. Не могло закончиться просто — с Тепловой никогда не было просто. — Спасибо, Лен, — произнёс он, и в его голосе прозвучало такое облегчение, что Лена почти физически ощутила, как с него спала тяжесть. — Правда спасибо. Слушай, а что ты делаешь сегодня вечером? Я просто для тебя купил билет в одно место...  Если хочешь, конечно. Не в смысле свидания, а просто... отдохнуть. Тебе это нужно не меньше, чем мне. Лена улыбнулась, но покачала головой. Ей хотелось согласиться, вырваться из этого здания, из этого кабинета, из этой роли, которую она играла уже слишком долго. Но не сегодня. Сегодня у неё была другая роль. Она чувствовала это всем телом — напряжение, предвкушение, страх. Всё смешалось в одно. — Не сегодня, Тимофей. Мне нужно... разобраться кое с чем. Иди. Тебя там ждут. И будь осторожен, — добавила она шёпотом, ещё раз оглядываясь на дверь. — Она не из тех, кто прощает, когда её планы рушатся. Если начнёт звонить — не бери трубку. Скажешь, что был на съёмках. Она не сможет это проверить. Тимофей кивнул, быстро собрал документы в папку и, стараясь не шуметь, вышел из кабинета. В коридоре он перевёл дыхание и направился к выходу, чувствуя, как с плеч сваливается многопудовая тяжесть. Сегодня он был свободен. Сегодня он мог вернуться к съёмкам. А завтра — завтра будет видно. Лена осталась одна в пустом кабинете. Она подошла к окну и посмотрела вниз, на вечерний Ипинбас, на огни, которые зажигались в домах, на редких прохожих, спешащих по своим делам. В её глазах была усталость, но была и решимость. Она думала о том, почему сделала это — почему помогла Тимофею, хотя знала, что Теплова может узнать, может отомстить. Но каждый раз, когда она видела, как Вика унижает очередного студента, как она использует свою власть, чтобы ломать людей, в Лене поднималось что-то, что она сама не могла объяснить. Может быть, это было воспитание. Может быть, то, что её отец, простой инженер, всю жизнь гнул спину на заводе и учил её, что честь — это не пустое слово. Может быть, она просто устала молчать. Внизу, на Афанасьевской площади, в свете фонарей мелькнула фигура Тимофея, который, выйдя из здания Минюста, огляделся, достал телефон и начал кому-то звонить, улыбаясь в трубку. Лена проводила его взглядом и, вздохнув, вернулась на своё место. В кабинете Тепловой погас свет — Вика тоже собиралась домой, напевая себе под нос какую-то мелодию, которую она слышала днём по радио. Она взяла со стола приглашение, сложила его аккуратно и положила в сумочку, рядом с помадой и ключами от машины. На губах её играла улыбка — та самая, с которой она обычно начинала свои партии. Теперь у неё была новая цель. И она не привыкла проигрывать. В приёмной Лена смотрела, как Теплова проходит мимо, не удостоив её даже взглядом, и думала о том, что у этого вечера будет два финала: один — на Афанасьевской площади, в уютном зале Push Start, где Игорь Радаев поёт песни о выборе и риске, и другой — здесь, в кабинете, где Теплова оставляет после себя запах духов и пустоту. Лена не знала, кто из них окажется сильнее, но она знала, на чьей стороне хотела бы быть. И, возможно, сегодня вечером она сделает свой выбор. Она подошла к окну, за которым уже зажглись первые уличные фонари, и прошептала в темноту: — Держитесь там. Пусть у вас всё получится. На Афанасьевской площади, в витрине антикафе Push Start, зажёгся тёплый жёлтый свет. Дверь открылась, впуская кого-то нового, и изнутри донеслись звуки гитары и смеха. Вечер только начинался.