Сказки нового Безбашмака. Том 1. Атака клонов

Надя потянулась за стаканом с колой, отхлебнула через трубочку и выдохнула. Она сидела, прижавшись к Игорю, и чувствовала, как его тепло разливается по её телу, согревая, успокаивая, давая силы. Она вдруг подумала о том, как много лет ей не хватало этого простого человеческого тепла — не объятий ради галочки, не поцелуев ради приличия, а настоящего, живого, которое чувствуешь каждой клеткой. И сейчас, когда Игорь обнимал её, она понимала, что нашла то, что искала. Не просто любовь в романтическом смысле, а нечто большее. Принятие, понимание, дом. Место, где не нужно играть роль, надевать маску, бояться, что тебя осудят. Где ты можешь быть просто собой — уставшей, сомневающейся, живой. И это чувство было таким непривычным и таким желанным, что у неё перехватило дыхание. Она вспомнила, как в детстве, когда отец уходил от матери, она стояла у окна и смотрела на улицу, думая: «Почему они не могут быть как раньше? Почему всё меняется?». А теперь поняла: всё меняется, чтобы стать лучше. Просто не сразу. И не всегда так, как мы ожидаем. — Вот правду говорила про нашу семью моя однокашница по МГУ, Маша Перова: есть Рудины нормальные, а есть... — начала Надя, но не договорила — её голос дрогнул, и она сделала ещё глоток, чтобы скрыть волнение. Она редко говорила о семье, о брате, о том, как ей было стыдно за него. Слишком много боли, слишком много унижений, слишком много слёз, пролитых в подушку по ночам, она пережила. Но сейчас, в этом зале, среди этих людей, она чувствовала, что может говорить. Что её услышат, не осудят, поймут. Она вспомнила, как в детстве Митя был другим — весёлым, заботливым, любящим. А потом что-то сломалось. Или, может быть, он всегда был таким, просто научился прятать. И она, как и многие, верила в маску, потому что не хотела видеть правду. Потому что правда была слишком страшной. Потому что правда означала, что её брат, её кровь, её детство — всё это была ложь. И она не была готова это принять. До сегодняшнего дня. — ...анальные, — со смехом закончил за Рудину Игорь. — Пардон, гусар не смог промолчать. Я вашего папу, Надь, знаю. Дядь Саша, Александр Юрьевич, друг и коллега дяди Серёжи Руденко, Сергея Васильевича то бишь, папы Лины из «Василис Прекрасных». Они в группе «Бархан» играли. Дядя Саша на гитаре, дядя Серёжа на басу. И я знаю, был конфликт там с солистом, Василием Птицыным. Что-то там, кажется, по поводу авторства и прочего. Но это другая история. Там вообще всё сложно — деньги, амбиции, женщины. Как везде. Как всегда. Люди ссорятся из-за того, что не могут поделить то, что на самом деле не принадлежит никому. Искусство, слава, любовь. А потом умирают, и всё остаётся. Как мусор. Как хлам. Как пустота. Я помню, как дядя Саша рассказывал мне эту историю, когда мы сидели на кухне и пили чай. Он тогда сказал: «Игорь, запомни: в творчестве нет места жадности. Ты либо творишь, либо торгуешь. Выбери что-то одно, иначе сожрёшь себя». Я тогда не до конца понял. А теперь понимаю. Алёна выбрала торговать. И себя сожрала. И меня чуть не сожрала, мразь такая. — Да-да-да, из-за прав разосрались, — кивнула Настя. — Извини, Надь, мы тебя сбиваем. Херню любим нести просто. У нас такая компания — если не шутить, то можно сойти с ума от всего, что мы пережили. А шутки — они спасают. Как бронежилет. Как друг. Как любовь. Помнишь, Игорь, когда мы с тобой в первый раз встретились на лестничной площадке, ты сказал: «Настюх, жизнь — это чёрная комедия. Если не смеяться, придётся плакать. А плакать я уже устал». И я тогда подумала: вот человек, который понимает. Который прошёл через то же, что и я, и не сломался. А я сломалась. Но он помог мне собрать себя заново. По кусочкам. По воспоминаниям. По надеждам. Как пазл, который сначала кажется бессмысленным, а потом вдруг складывается в картину. И ты смотришь на неё и думаешь: «Боже, как я мог этого не видеть?». А не видел, потому что боялся. Потому что страшно смотреть правде в глаза. Но когда набираешься смелости, становится легче. Намного. Как сейчас. — Да ладно, ничего, — Надя приобняла Игоря. — Ты, Игорёк, знаешь по видосикам, что я выкладывала, что я танцую и занималась гимнастикой. А Димка мне вменял, что я, мол, шлюха, что ко мне инструктор на танцах пристаёт. Однажды, когда я подруге по телефону жаловалась, что не могу найти парня, он вошёл и гаркнул прямо в телефон: «Да Надька просто лесбиянка, вот и не может парня найти!». Я ему по башке дала три раза романом Тамары Устиновой «Альфа и Омега», чтоб поумнел немножечко. Мне стыдно, что я считала это существо, этого умственного инвалида своим братом и вообще человеком. Стыдно, что я молчала. Стыдно, что не остановила его раньше. Что не сказала: «Дима, ты болен. Тебе нужна помощь». Потому что он болен. Болен своей злостью. Болен своей завистью. Болен своей пустотой. И эту болезнь не вылечить романами Устиновой. И даже уголовным кодексом. Только временем. И осознанием. Которое, может быть, никогда не наступит. Я смотрела на него в тот вечер, когда его увозили, и в его глазах не было раскаяния. Была только злоба. И обида. И непонимание, почему мир против него. А мир не против. Мир просто показал ему зеркало. А он не узнал себя. Потому что привык видеть другого. Того, кого придумал. Того, кто не существует. В зал антикафе вошли Амиран Руставели и Виталий Боков с какими-то папками. Амиран Вахтангович был в своём неизменном костюме, а Боков — в форме, но без галстука, расстегнув верхнюю пуговицу на кителе, что придавало ему почти домашний вид. Они выглядели уставшими, но довольными, как люди, которые только что закрыли важное дело и могут наконец-то выдохнуть. Игорь заметил, как Боков зевнул, прикрыв рот ладонью, и подумал: сколько же они сегодня не спали? Сколько дел переделали? Сколько людей допросили? Сколько бумаг подписали? И всё ради того, чтобы такие, как Рудин, Горынин, Орешкин, не могли больше причинять боль. Ради того, чтобы такие, как Настя, Ксюша, Лена, могли спать спокойно. И это была не просто работа. Это было призвание. Которое он уважал. Которое ценил. Которое, может быть, сам когда-то выбрал бы, если бы не музыка. — Гамарджоба, генацвале, — отдал честь Руставели. — Игорь Сергеевич, у нас к тэбэ разговор. Ты будешь приятно удивлён, дарагой. В общем, слющай. Помнишь Дарью Юрьевну Семёнову из Минюста? Ну, Дашу, с которой ты на концерт нэдавно ходил? Так вот, она стала новым начальником процессуального отдела. Виктория Теплова ушла из Минюста. А тебе передали вот. Амиран Вахтангович достал из папки какой-то конверт и вручил Радаеву. Игорь раскрыл его и извлёк оттуда сложенную вдвое фотографию. На ней была Вика, но не та, которую он знал по рассказам его знакомых из Минюста, с вечно собранными волосами и строгим взглядом, а другая — с распущенными волосами, в лёгком платье, с улыбкой, которая была такой искренней, такой светлой, что у Игоря перехватило дыхание. Она стояла на фоне заката, и солнце золотило её волосы, делая их похожими на нимб. Игорь смотрел на фотографию и думал о том, как мало мы знаем о людях, которых встречаем каждый день, как много они прячут за масками, как редко мы видим их настоящими. А Вика была настоящей. Он вдруг понял, что никогда не видел её такой — спокойной, счастливой, свободной. И от этого знания у него защемило сердце, потому что он хотел, чтобы она всегда была такой. Не только на фото, но и в жизни. Он вспомнил, как впервые увидел её на фото в соцсетях — напряжённую, собранную, с холодными глазами. И подумал: «Ещё одна». А она оказалась другой. Просто очень уставшей. И очень одинокой. Как и он сам. И он помог ей. И она помогла ему. Не словами, не делами, а просто существованием. Знанием, что есть кто-то, кто понимает, не осуждает, принимает. — Ни хера себе... Вика такая красивая тут... — выдохнул Радаев. — А на обороте надпись: «Игорьку от Викули. Спасибо за всё! Я тебя люблю!». Чептэк сен галво... (Ебать того в голову...) И ниже: «Ты был прав насчёт процессуального отдела. Это место в нашем ведомстве проклято. И насчёт Алёны ты был прав». Сука, вот последнее меня добило. Я прекрасно знал, что эта тварь Шлюханенко... прости, Полин, это не про тебя... Не способна не то что на стриптиз для дорогого человека, а на банальное понимание и принятие! Ой, чептэк тырды... Ещё одно напоминание об Алёне, и я прямо тут с собой покончу, блядь. Я же просил, сука, НИКОГДА больше об этой шалаве не напоминать! Мне на хуй не была нужна эта сука. Я мог послать на хуй Макса Рыбникова, когда он мне предлагал с ней познакомиться ещё в начале работы с «Девушкой-судьбой». Я мог сказать: «Блядь, Макс, иди на хуй со своей Алёной Романенко! Нельзя было кого-нибудь менее глянцевого на эту роль взять? Почему Алиса такую дрянь утвердила на роль Карины Климовой?». Но я зассал и не сказал. Не хотел, чтобы Макс обиделся. А надо было. Надо было сказать. Надо было послать. И тогда, может быть, не было бы всей этой боли. Не было бы этих трёх лет иллюзий. Не было бы пустоты, которую я пытался заполнить чем угодно — работой, музыкой, обзорами, новыми знакомствами. А она заполнялась только одним. Осознанием, что меня обманывали. Долго, жестоко и цинично разводили, как мошенники в колл-центрах разводят пенсионеров и доверчивых граждан. Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком, но не от боли, а от злости на себя за то, что верил, на Алёну за то, что обманывала, на весь этот дурацкий мир, где правду так легко принять за ложь, а ложь — за правду. Он сжал фотографию в руке, но не сильно — боялся помять. Потому что Вика заслуживала лучшего. И он хотел, чтобы она знала: он её любит. Не как Алёну — с претензией, с ожиданием, с условиями. А просто потому, что она есть. Потому что она — свет. Потому что она — надежда. Он вспомнил, как однажды, когда они сидели в этом же зале, Вика сказала ему: «Игорь, ты — первый человек, который увидел во мне не начальницу, не «ту самую Теплову», а просто женщину. Уставшую. Напуганную. Одинокую. Спасибо тебе за это. Я никогда не забуду». И он тогда подумал: а кто увидел его? Кто сказал ему, что он не просто «Игорян Обзорщик», а человек? Кто? Алёна? Нет. Вика? Нет. Настя? Полина? Они. Все они, кроме Алёны. И он был благодарен им за это больше, чем они могли себе представить. — Игорь, Вика... попросила дополнительно передать тебе информацию, — Боков опустился на корточки перед Игорем. — Там вся правда про Алёну. Она, как ты и думал, лесбиянка. По крайней мере, она так думала. Она скрывала свои шуры-муры с девушками от дяди Димы и тёти Веры, ну, её родителей. Дмитрия Ивановича и Веры Васильевны, ты их знаешь. А парней она использовала как прикрытие своей предполагаемой ориентации. Про то, что она на третьем курсе юрфака СПбГУ целовалась и чуть ли не занималась сексом со второкурсницей Полиной Иващенко, ты знаешь. Но это была не любовь, Игорь. Это был поиск себя. Она искала, кто она. И не нашла. Так и умерла, не зная, кем была на самом деле. Игорь слушал и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Не от ревности — от понимания. Он вдруг вспомнил, как Алёна смотрела на него — не с любовью, а с какой-то странной отстранённостью, как будто видела не его, а кого-то другого. Или как будто не видела никого. Как будто он был не человеком, а функцией, мужчиной, который должен был подтвердить её «нормальность», её принадлежность к тому, что общество считает правильным. И он был этой функцией. Год. Два. Три. А она даже не подозревала, что он чувствует. Что он живой. Что он не игрушка. Что он Игорь. Со своими страхами, со своей болью, со своей надеждой. И ему стало горько, но не от того, что Алёна оказалась лесбиянкой, а от того, что она использовала его как прикрытие, щит, вещь. И что он позволил это, потому что был слеп. Потому что хотел верить. Потому что боялся правды, которая оказалась не такой страшной, как он думал. Просто другой. Он вспомнил, как однажды, когда они гуляли по набережной в Санкт-Петербурге, Алёна вдруг спросила: «Игорь, а ты когда-нибудь сомневался в себе?». Он тогда удивился: «Конечно. Все сомневаются». А она сказала: «А я нет. Я знаю, кто я». И он поверил. А она не знала. Ничего. И это была самая главная ложь. Не та, которую она говорила ему, а та, которую она говорила себе. — Виталь, ты знаешь, что я ничего не имею против таких отношений, — начал Игорь. — Но почему она это от меня скрывала? Зачем тогда было обещать станцевать для меня стриптиз? Я вот, кстати, вообще не верю, что она лесбиянка. Что бисексуалка, это может быть. Насчёт Полины Иващенко... Мы общаемся, дружим. Полинка обещалась в Ипинбас на неделе приехать. По поводу Алёны после того, как Алёна ушла из СПбГУ, мы переписывались. Полина моя давняя фанатка. Она играла с Алёной, но не воспринимала игру всерьёз. Она говорила мне: «Игорь, Алёна не знает, чего хочет. Она мечется. Она ищет себя в других, потому что боится заглянуть внутрь. Не трать на неё время. Она не оценит». А я не слушал. Думал, она ревнует. А она просто видела то, чего не хотел видеть я. Он замолчал, задумавшись. В его голове крутились мысли, которые он раньше старался не допускать. Мысли о том, что Алёна, возможно, сама не знала, кто она. Что она металась между желанием быть собой и страхом быть отвергнутой. Что её обещание станцевать стриптиз было не обещанием, а попыткой доказать себе, что она «нормальная». Что она может хотеть мужчину. Что она может быть с мужчиной. Что она не та, кем боялась быть. И это знание не оправдывало её. Но оно объясняло всё. Не ложь, а страх. Не предательство, а отчаяние. И Игорю стало легче. Не потому, что он простил, а потому, что понял, что не он был причиной её холодности, что не он был недостаточно хорош, а у неё были завышены ожидания, что всё это время Алёна воевала не с ним, а с собой, и проигрывала. И он, сам того не зная, был не солдатом в этой войне, а заложником, которого использовали как живой щит. И теперь, когда щит убрали, он наконец-то мог видеть, дышать и жить без страха, что в него попадут, потому что война кончилась, он сдался, и его отпустили на все четыре стороны. — Вот знаете, если бы Алёна могла видеть, как мы с Полиной или Настей мило смотримся вместе... — продолжил Игорь. — Я думаю, её бы Кондратий хватил. Если я признаюсь в том, чего она не ожидала, я думаю, призрак этой шлюхи уйдёт. Так вот. Я люблю Полину Лесную. Я люблю Настю Горынину, Вику Теплову. Лизу Никулину, Дашу Семёнову, Наташу Крючкову, Таню Соболеву. Не могу определиться, кого больше. Настя — мой сестрёныч, Полина — моя рыжуля, моя муза, моя Кортни Лав. Даша — моя ходячая энциклопедия филармонии и театра. А Алёна — просто шлюха. Мэстэсы, пыстыкэсы ичинбэ (Тупая, ебанутая шлюха). И как актриса она говно. Полнейшее. Я не знаю, на что я в ней повёлся. Вот честно... Настя лучше неё. Потому что она не транслирует актёрство в реальную жизнь. Полина Лесная лучше неё, потому что она не боится быть собой. Надя лучше неё. Потому что она не побоялась сказать правду. И я, даже если почти не знаю Надю, уже люблю её. Надь, извини, если напугал. Просто ты... ну, очень красивая и приятная девушка. И в тебе есть что-то, чего не было в Алёне. Жизнь. Настоящая. Не выдуманная. Игорь говорил и чувствовал, как с него спадает тяжесть. Как будто он вытаскивал из себя занозу, которая сидела годами, и наконец-то мог дышать полной грудью. Он вспомнил, как в первые дни после прощания с Алёной путём развоплощения голограммы ему казалось, что мир рухнул, что он никогда не сможет любить и доверять. А теперь он сидел в окружении людей, которых любил, которые любили его, и понимал: мир не рухнул. Он просто изменился. И в этом новом мире не было места для тех, кто врёт, кто предаёт, кто использует. Был только свет. И надежда. И любовь. Настоящая. Та, которую он заслужил. Он вдруг подумал: а что, если бы он не приехал в Безбашмак? Если бы остался в России, продолжал бы страдать из-за Алёны, злиться на систему, на людей, на себя? Где бы он был сейчас? В какой квартире? С кем? Он не знал. Но знал, что не было бы этого момента. Этого тепла. Этой семьи, которую он нашёл. И он был благодарен судьбе за каждый шаг, который привёл его сюда. Даже за самые больные. Даже за самые трудные. Потому что они были нужны. Чтобы он стал тем, кто он есть. Чтобы он нашёл то, что искал. Чтобы он полюбил тех, кого полюбил. — К слову… — Игорь достал из рюкзака маленькую брошюру, которую брал неподалёку от кинотеатра «Забор» на улице Ковалевского у какой-то миловидной девушки. На брошюре была изображена Полина Шевцова — его давняя подруга, с которой они начинали свой творческий путь ещё в Новосибирске. Русоволосая, подтянутая красавица Полина была в облегающем скафандре, похожем на те, которые носили персонажи сериала «Стар Трек», и с тиарой на голове. Игорь смотрел на фотографию и улыбался — не той дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, которая появлялась, когда он вспоминал старые добрые времена, когда всё было проще, чище, наивнее. Он вспомнил, как они с Полиной сидели в маленькой студии и записывали первые треки для неё, как спорили о звуке, о словах, о жизни. Как она говорила: «Игорь, ты слишком серьёзный. Расслабься. Музыка — это игра. Играй». И он учился. Учился не бояться ошибок. Учился радоваться процессу, а не только результату. Учился быть собой. И Полина помогла ему в этом, как никто другой. — Надя... Или ты, Насть, или Полина... Сходим в «Забор»? — предложил Игорь. — Там новый фильм с Полиной Шевцовой в главной роли будет. Называется «Звёздная принцесса». А чё мелочиться, пошли вчетвером? Полюська тоже будет. Она с Дашей, сестрой своей, из Новосибирска уехали сюда и живут. Я обожаю Полину с самого начала нашей дружбы и сотрудничества в плане творчества. Вот блин, надо было мне с Полиной так носиться, как с Алёной носился... Полина — она другая. Она не играет. Она живёт. Каждую роль, каждую песню, каждую ноту. И в ней нет фальши. Ни капли. Поэтому, наверное, я её и люблю. Как подругу. Как коллегу по творчеству. Как человека, с которым можно молчать и чувствовать, что тебя понимают. Как сестру. Как семью. Как всё, что я искал и нашёл. — Кстати, Игорь... — вставила Полина Романенко, которая всё это время листала свой ежедневник. — Раз тут разговор о предполагаемой ориентации Алёны зашёл, я хочу кое-что рассказать. Я вспомнила, как Аня Тимофеева, моя однокашница по СПбГУ, тоже экспериментировала, думая, что, скорее всего, она лесбиянка. Мы из-за её приставаний ко мне поссорились, потом помирились. Недавно виделись, я рассказала про Алёну, и она, ты представь... Она много накопала по нашей теме. Алёна, насмотревшись фильмов типа «Представь нас вместе», «Шпионки. Группа поддержки» и «Неисправимые», а также явно прогрузившись клипом «татушек» на песню «Я сошла с ума», в котором, как ты помнишь, Юля Волкова и Лена Катина косплеили школьниц-лесбиянок и целовались под дождём на виду у кучи народу, тоже думала, что она лесбиянка, и всю жизнь это несла в себе. Не вини себя, Игорь. Тут виновато только восприятие Алёны. Она в детстве и подростковом возрасте просто думала, что это всё по-настоящему, вот и стала такой. Я, как её старшая сестра, вдоль и поперёк её изучила и знаю её как облупленную. Я даже запретить ей не могла смотреть фильмы с лесбиянками, потому что знала, что она меня возненавидит. Она была как наркоман — ей нужно было больше, больше, больше. Новые фильмы, новые образы, новые ощущения. А когда реальность не совпадала с картинкой, она ломалась и искала виноватых. Но, как писал Григорий Остер в книжке «Вредные советы»… Начиная в неудаче виноватого искать, опасайся слишком близко приближаться к зеркалам. Игорь слушал Полину и думал о том, как легко человек может потерять себя. Как легко принять чужую жизнь за свою. Как легко поверить, что ты — не тот, кто ты есть, а тот, кем тебя научили быть. Он вспомнил, как сам в детстве смотрел фильмы, где герои были сильными, смелыми, непобедимыми, и думал: «Почему я не такой? Почему я боюсь? Почему я сомневаюсь?». А потом вырос и понял: сила не в отсутствии страха, а в умении идти вперёд, несмотря на него. Смелость не в отсутствии сомнений, а в умении делать выбор, даже когда не уверен. А непобедимость — это миф. Все мы уязвимы. Все мы можем быть ранены. И только принимая это, мы становимся по-настоящему сильными. Алёна не приняла. Она спряталась за маской, и эта маска приросла к лицу. И она забыла, кто она на самом деле. Или никогда не знала. — Надюш, — шепнул Игорь на ухо Наде, которую не переставал обнимать, — а у тебя такие подруги когда-либо были? Ну, и лесбанутые, и просто ёбнутые. Поделись со мной этим, малышка. Он легонько поцеловал Рудину в шею и положил голову ей на плечо. Надя тихонько хихикнула и чмокнула Игоря в макушку. Ей было тепло и спокойно рядом с ним. Как будто она знала его всю жизнь. Как будто не было ни страха, ни боли, ни предательства. Была только любовь. Та самая, которая не предаёт. Которая не продаётся. Которая не боится темноты. Она закрыла глаза и представила, как они с Игорем идут по улице, взявшись за руки, и солнце светит им в лица, и ветер играет с волосами, и всё вокруг кажется таким простым, таким правильным, таким настоящим. И она поняла, что это не сон, а реальность, которую она выбрала и в которой она останется навсегда. — Были, милый, — ответила Надя с лёгкой улыбкой. — Были. Одна, Лена Савельева, вообще чуть не угробила себя, когда поняла, что её девушка ей изменяет с парнем. Она тогда напилась таблеток, еле откачали. Потом долго лечилась, психотерапия, антидепрессанты. Сейчас, слава богу, нормально. Замуж вышла, двое детей. А её бывшая... та до сих пор одна. И знаешь, я иногда думаю: может быть, это наказание? Не за ориентацию — за ложь. За то, что она обманывала Лену. За то, что играла с её чувствами. За то, что использовала её. Как Алёна использовала тебя. Как Димка использовал Настю. Как многие используют других. И получают по заслугам. Рано или поздно. Всегда. Она замолчала, и в её глазах блеснули слёзы. Не от грусти — от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда понимаешь, что ты не один. Что есть кто-то, кто думает о тебе. Кто заботится. Кто любит. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. И вдруг она вспомнила, как несколько лет назад, когда она только начинала свою карьеру, ей казалось, что она никому не нужна, что она одна в этом мире, что никто не придёт на помощь. А теперь она сидела в объятиях человека, который стал ей ближе, чем родной брат, и понимала: она ошиблась. Мир не чёрно-белый. В нём есть цвет и люди, которые видят этот цвет и готовы делиться им всегда, даже если ты их не просишь. Она вспомнила, как в детстве, когда она боялась темноты, мама говорила: «Надя, зажги свет. И темнота уйдёт». Она зажигала. И темнота уходила. А потом она выросла и забыла этот совет. А теперь вспомнила и поняла: свет — это не лампочка. Это люди, которые рядом, которые любят и не дают погаснуть. — Надюш, ты хорошая, — шепнул Игорь, обнимая Надю крепче. — Даже очень. Жаль, что я не встретил тебя раньше, чем познакомился с Алёной. Я бы, наверное, не страдал, как сука, из-за невыполненного ей обещания. Я бы не плакал, когда понял, что Алёну захватил этот ебучий жук-пожиратель душ. Я бы не гуглил видео со стриптизом, сублимируя то, что Алёна мне не смогла или не захотела дать. Да, я помню, что Полина мне обещала станцевать для меня. Но хотелось-то мне увидеть, как для меня танцует Алёна. А теперь, слава Богу, Алёны больше нет, и я готов смотреть на танец в исполнении кого угодно. Он говорил и чувствовал, как внутри него что-то разжимается. Как будто он прощался не с Алёной, а с иллюзией. С той картинкой, которую он сам себе нарисовал. С тем миром, которого не существовало. И на смену этому миру приходил другой — настоящий, живой, с его болью и радостью, с его потерями и находками, с его любовью, которая не требует обещаний, а просто есть. Потому что любовь — это не сделка. Это не «ты мне — я тебе». Это дар. Который нельзя заслужить, но можно получить. Просто так. Потому что ты — это ты. И он получил этот дар. От Насти, от Полины, от Вики, от Нади, от всех, кто был рядом. И он не хотел его терять ни за что и никогда. Надя внезапно наклонилась к Игорю и поцеловала его в губы. Поцелуй был неожиданным для него, для неё и всех, кто сидел рядом, но в нём не было ни страсти, ни вызова, ни желания что-то доказать. В нём были только благодарность, нежность и обещание. Надя как будто говорила Игорю: «Ты не один. Я с тобой. Мы справимся». Игорь замер на секунду, чувствуя тепло её губ, запах её духов — какой-то цветочный, нежный, почти невесомый. Потом закрыл глаза и ответил на поцелуй — легко, почти невесомо, как целуют сестру, как целуют друга, как целуют того, кто стал родным не по крови, а по духу. — Я тоже тебя люблю, Игорюш, — прошептала Рудина на ухо Радаеву. — Ты дал мне то, чего не мог дать мне Дима, чего не дал мне мой бывший парень, Слава. Тебя даже целовать приятно. Не знаю, почему. Наверное, потому что ты мой кумир. Потому что ты не боишься быть собой. Потому что ты умеешь любить. По-настоящему. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. И я благодарна судьбе, что она свела нас. Даже если поздно. Даже если не так, как я мечтала. Даже если это не любовь, а дружба. Мне всё равно. Потому что ты — лучшее, что случилось со мной за последние годы. Спасибо тебе. За этот день. За этот вечер. За этот поцелуй. Я никогда не забуду. — Да ладно, не за что, Надюш, — улыбнулся Игорь. — Я дал тебе это, потому что знал, что ты этого заслуживаешь. Так что насчёт кино вчетвером? Он перевёл взгляд на Полину Лесную, которая сидела рядом и смотрела на него с той особенной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что всё будет хорошо. Он посмотрел на Настю, которая прижималась к нему с другой стороны, на Толяна с Анной, которые обнимались на соседнем диване, на Андрея за стойкой, который разливал кофе и улыбался, на Лизу с Ирой, которые что-то переставляли на полочках, на Полину Романенко, которая смотрела на него с благодарностью, на Надю, которая прижималась к нему и тихо дышала в плечо. И вдруг понял: это и есть счастье. Не когда ты один, а когда ты — часть чего-то большего. Часть семьи. Часть команды. Часть жизни, которая продолжается, несмотря ни на что. — А давай сходим, — ответила Надя, и её голос звучал твёрдо, как у человека, который принял решение. — И не только в кино. Мы теперь будем часто видеться. Я хочу быть частью вашей компании. Вашей семьи. Если вы примете меня. Я буду стараться. Я буду учиться. Я буду… просто быть рядом. Потому что вы — настоящие. Потому что с вами я могу быть собой. Потому что вы — моё спасение. Моя надежда. Моя новая жизнь. И я не хочу её потерять. Никогда. Обещаю. — Примем, — сказал Игорь, и в его голосе было столько тепла, что Надя почувствовала, как её сердце наполняется светом. — Ты уже часть. С этого момента. С этого дня. С этого поцелуя. Ты — наша. И мы — твои. Навсегда. Потому что семья — это не кровь. Это выбор. И мы выбрали тебя. Как ты выбрала нас. Он обнял Надю крепче, и они сидели так, глядя на вечерний Ипинбас за окном, на огни, которые зажигались в домах, на людей, которые спешили по своим делам, не зная, что здесь, в этом маленьком антикафе, только что родилось что-то новое. И это новое было прекрасным. Оно было живым. Оно было настоящим. И оно будет жить. Долго. Счастливо. Навсегда. — Знаешь, Надь, — тихо сказал Игорь, — я думал, что после Алёны я никогда не смогу никому доверять. Думал, что она убила во мне эту способность. А теперь смотрю на вас и понимаю: нет. Не убила. Просто спрятала. Глубоко. Так глубоко, что я сам не мог найти. А вы нашли. Вы все. И вернули мне. Спасибо вам. За это. За всё. За жизнь. Надя ничего не ответила, а только прижалась к нему крепче. И этого было достаточно. Потому что иногда молчание говорит громче слов. Потому что иногда объятия теплее любых обещаний. Потому что иногда просто быть рядом — это и есть самое главное. Самое нужное. Самое настоящее. И они были рядом. Все. В этот вечер. В этом городе. В этой жизни. Которая, наконец, стала их собственной. Не чужой, не навязанной, не выдуманной, а настоящей. Как они сами. Как их любовь. Как их надежда, которая, вопреки всему, не умерла, а только окрепла и расцвела. Как цветы на окне. Как звёзды на небе. Как счастье в сердце, которое наконец нашло свой дом.