Сказки нового Безбашмака. Том 1. Атака клонов

На следующий день Игорь и Полина Иващенко приехали в Push Start вместе. Утро выдалось солнечным, почти прозрачным — таким, какое бывает только в начале июня, когда лето ещё не разогналось в полную силу, но уже обещает много тепла. Пахло нагретым асфальтом и олеандром, и где-то вдалеке, за площадью, слышалась музыка — уличный музыкант играл на гитаре что-то смутно знакомое, и этот звук был как приветствие, как благословение, как обещание хорошего дня. Игорь держал Полину за руку, и его пальцы нежно сжимали её ладонь. Он чувствовал, как от неё исходит покой — тот самый, который он искал всю жизнь и наконец нашёл. Не в книгах, не в музыке, не в обзорах на старые видеоигры, а в простом человеческом тепле. В руке, которая сжимает твою в ответ. Полины Лесной не было — её позвали на собеседование в очередную юридическую фирму. Эта фирма находилась аж на самом западе Ипинбаса, куда ей физически было сложно добираться из центра. Игорь знал, что Полину наверняка могут начать доставать каверзными вопросами, поэтому она по его наводке заучила список ответов, чтобы троллить назойливых кадровиков. «На вопрос «Кем вы видите себя через пять лет?» отвечай: «Вашим начальником». На вопрос «Почему вы ушли с предыдущего места работы?» — «Потому что моя начальница оказалась реинкарнацией женщины, которая в прошлой жизни была злым клоном, созданным оккультистом». Если спросят про хобби — скажи, что играешь в группе и поёшь. Если спросят про слабые стороны — скажи, что слишком честная, и поэтому не умеешь льстить начальству. Это их обезоружит». Игорь улыбнулся, вспоминая, как Полина смеялась, записывая эти ответы в блокнот, и как потом сказала: «Ты лучший коуч в мире, Игорёк. Жаль, что тебе нельзя платить деньги за такие консультации — ты бы уже миллионером стал». Как только Игорь с Полиной появились в зале антикафе, Игорь тут же достал телефон. Зал был ещё полупустым — только Андрей за стойкой протирал кофемашину, да Ира раскладывала салфетки на столах. Но уже через полчаса здесь будет шумно, людно, весело — как всегда. Игорь оглядел знакомые стены, знакомые постеры, знакомые диваны, и его сердце наполнилось тем особым чувством, которое он испытывал каждый раз, когда возвращался сюда. Это был его дом. Не тот, где он спал и ел, а тот, где он жил. По-настоящему. Среди людей, которые были его семьёй. — Ребят, на сегодня, 2 июня 2023, новости такие. Юрий Константинович Неверов отрёкся от Натахи, короче. Он мне сообщил по телефону, — объявил Игорь, и его голос разнёсся по залу, заставляя всех, кто был там, повернуться к нему. — Плюс на утреннем музыкальном стриме задонатил 500 безбашмакских рублей. Прикиньте, играю через Полюськин Boss ME-80 «Группу крови», и прям во время соло Каспаряна донат. Я чуть не обосрался. Случайно дайвбомбу рычагом сделал большую, хотя хотел просто повибрировать. А потом, во время перерыва, ещё три доната по столько же кинул. Я охуел. И пишет, короче, что Наташу никогда на самом деле не считал своей дочерью. Ну, и то, что против отношений девушка-девушка ничего не имеет, упомянул, однако методы Натахи осудил радикально. И Горынина хуями крыл, и отца его. Игорь замолчал, вспоминая этот момент. Он сидел в комнате перед ноутбуком с гитарой на коленях и смотрел на экран, где в чате стрима высветилось уведомление о донате. Сначала он не поверил. Подумал — может, какой-то другой Неверов. Может, совпадение. Но потом прочитал сообщение, и его пальцы дрогнули на струнах. Отец Наташи — человек, который вырастил чудовище, который, возможно, сам того не зная, способствовал тому, чтобы его дочь стала убийцей, — этот человек отрёкся от неё. Публично. И попросил прощения. За всё. Игорь тогда сделал глубокий вдох и продолжил играть, но внутри него что-то изменилось. Он понял: даже самые страшные истории могут иметь хороший конец. Даже самые тёмные души могут найти дорогу к свету. — А тот факт, что Ната в 2017-м спала с какой-то преподшей с вашего ИЕСЭНа, чтобы у неё то ли зачёт, то ли «отлично» получить, он не упоминал? — спросила Таня Неверова. Она сидела на том же месте, что и вчера, и медленно пила чай из всё той же кружки. Её лицо было бледным, но в глазах больше не было того отчаяния, которое Игорь видел накануне. Была усталость. Была грусть. Но была и решимость. Решимость жить дальше, несмотря на всё, что сделала её сестра. — Это я сам знаю, она мне в 2019-м после подкаста на ушко шепнула, — ответил Игорь. Он помнил тот день очень хорошо. Они записывали подкаст о музыке в кино, и после записи Наташа подошла к нему, улыбаясь той самой улыбкой, которую он теперь ненавидел, и шепнула: «Игорёк, а ты знаешь, как я получила свой красный диплом? Не совсем честно. Но это останется между нами, правда?». Тогда он посмеялся, думая, что это шутка. А теперь понимал: это было признание. Первое из многих. Первый звоночек, который он не услышал. — Трахаться за оценку — это клиника. У меня подругу с моего ФИЯ, вы её знаете, это Алёна Кузнецова, ныне известная актриса, весной 2022 дразнили аналогичным образом. Она получила по истории немецкого «отлично», а её троллили, что, мол, насосала. Пока не снимается, подрабатывает у Мишки Ступникова в салоне «Аркада» игровом. Это тот, что на Стропильной здесь, в Ипинбасе. Уехала, когда её семья поддержала сами знаете что. Она молодец. И честно, эту Алёну я уважаю больше, чем лже-Алёну Романенко. Игорь замолчал, и на мгновение его лицо омрачилось — он вспомнил, как Алёна Кузнецова плакала у него на плече, рассказывая, как её травили однокурсницы. «Они говорят, что я получила «отлично» только потому, что спала с профессором. Но это неправда! Я учила. Я зубрила ночами. Я знала этот чёртов немецкий лучше, чем кто-либо на курсе. А они... они просто завидовали. Они не могли поверить, что девушка может быть умной. Им проще было думать, что я просто шлюха. Потому что так им было не обидно за себя». Игорь тогда обнял её и сказал: «Не слушай их. Они — никто. А ты — Алёна. Ты — талант. Ты — будущее. И ты докажешь им». И она доказала. Снялась в кино. Уехала в Безбашмак. Начала новую жизнь. И теперь, когда он смотрел на неё — на её фото в соцсетях, на её улыбку, на её глаза, в которых больше не было страха, — он гордился ею. Гордился, что когда-то помог ей. Как помогал всем, кто нуждался. — Кстати...  — Он достал из рюкзака большую коробку для консоли Dendy Classic, из которой затем в два движения извлёк сначала два листа лаваша в плёнке, а затем тоненькую консоль Dendy Modern. Зрелище было настолько неожиданным, что все, кто сидел за столиками, замерли. — Эту штуку нам с Полюськой по дороге сюда всучил Прошка Никонов, ну, тот мальчик-газетчик петроградский из XIX века, Аня Трофимова его знает. Анна, услышав имя, кивнула, и на её лице появилась тёплая улыбка — та самая, которая появлялась у неё каждый раз, когда она вспоминала кого-то из своего прошлого, из того Петрограда, где она была дворянкой, а не ютубером. — Прошка... — прошептала она. — Жив, значит. И здесь, в XXI веке. Как удивительно устроен мир. Как удивительно переплетаются судьбы. — В XXI веке Прошка в Питере современном сначала был звонилкой в офисе МТС в отделе телемаркетинга, — продолжил Игорь, — потом свалил сюда, в Ипинбас, ну, и работает продавцом-консультантом в каком-то ретросалоне. Это подгон для Андрюхи очередной. А лаваш — это привет тому хлебному шаскындыр (мошеннику), Алексею Барышникову. Ир, забабахай-ка нам кастомной бахтырмы с яблоками. Что же касается приставки, то, судя по спецификациям, это продолжение традиций оригинальной Dendy Classic, но в другом качестве. Тот же пэштэс (хер), только в профиль: трёхмерная графика, реализма до жопы... Плюс новые игры. Подвезли ту, что я обозревал как-то, называется «Wolf & Hare: You Just Wait!». Что-то типа смеси жанров. Графика практически как в мультфильме, но с современными элементами. Но сюжет почти как в полнометражном фильме про Тома и Джерри: Волк и Заяц наконец-то объединяются, причём перед лицом общей опасности. Они, в общем, живут в одном доме, это Лужники, кажется, и вот, короче, дом объявляют, на хуй, под снос. Вот так вот посреди Москвы в девяностых, сука, снос роскошного дома, блин. Там и знакомство с девочкой по имени Катя, и ещё много всего, однако жилищный вопрос серому и ушастому уладить удаётся. Полюська помнит, что я в обзоре выставил игре высокую оценку, особо отметив музыку, записанную с помощью модуля SC-55 роландовского. Игорь говорил, и его голос становился всё более увлечённым, как это всегда бывало, когда он рассказывал о чём-то, что ему действительно нравилось. Не о клонах, не о магии, не о судах и приговорах, а об играх, о музыке, о творчестве. О том, что делало его счастливым. Он включил консоль, подключил её к небольшому телевизору, который Андрей держал специально для таких случаев, и на экране появилась заставка — Волк и Заяц стояли спиной к спине, окружённые тенями, и надпись «You Just Wait!» горела неоновым светом. Игорь нажал «старт», и игра началась. Заиграла музыка, и она звучала так хорошо, так чисто, так по-настоящему, что Игорь на мгновение забыл обо всём. — Там каверы на всю музыку из мультфильма? — спросил Череп, подняв голову от своего блокнота, в который он записывал какие-то аккорды. — А как они «Урну» из первой серии сделали? Ну, ту тему, когда Волк пинает урну-восьмёрку и достаёт оттуда бычок? Я её в детстве подбирал как-то. Она там в ля мажоре, да? — Они её как джазовый стандарт сделали, — ответил Игорь. — Сделали темп медленный, мелодию совместили с ритмом и переложили на фортепиано, контрабасик взяли, барабаны щёточками. Ну, и флейта, гармоника губная. Звучит офигенно, насколько это возможно на SC-55. Ещё, кстати, мы с Максом Рыбниковым списались, он просит партитуры моей музыки к «Девушке-судьбе» и мелодий из ремейка. Просто театр «Зонтик» ставит по фильму спектакль, и ансамблю нужна партитура. Это тот театр, где Вика играла. Он замолчал, и на его лице появилась улыбка — та самая, которая бывает, когда ты понимаешь, что твоя музыка будет жить. Не только в фильме, не только в записи, а на сцене, в живом исполнении, с настоящим оркестром. Игорь представил себе, как зрители садятся в кресла, как гаснет свет, как поднимается занавес, и его увертюра — та самая, которую лже-Алёна когда-то заменила своей дешёвой подделкой, — звучит в тишине зала. И от этой мысли у него перехватило дыхание. Потому что это было не просто признание. Это было восстановление справедливости. Его музыка возвращалась туда, где должна была быть с самого начала. В сердце «Девушки-судьбы». В его сердце. В сердца тех, кто её слышал. — Кстати, Вику позвали играть Марью Тунцову в перезапуске сериала «Следствие ведёт Тунцова», — продолжил он. — Прикиньте, Вика наша будет в кадре носить бейджик «Тунцова Мария Владиславовна». По сути, недетектив играет детектива. Та самая Вика, которая ещё недавно боялась собственной тени, теперь будет главной героиней детективного сериала. И я знаю, что она справится. Потому что она — настоящая. Потому что она — талантливая. Потому что она — наша. Он помолчал, представляя себе, как Вика впервые выйдет на съёмочную площадку в роли Тунцовой — следователя, который распутывает самые сложные дела. Она будет в строгом костюме, с бейджиком на лацкане, и её глаза будут смотреть на преступников с той особенной проницательностью, которую она выработала за годы работы в Минюсте. Но теперь она будет не жертвой, а охотницей. Не той, кто боится, а той, кто защищает. И это было правильно. Это было справедливо. Это было то, ради чего они боролись. — Шынгыс... — протянула Анна Трофимова. — Вот это Вика прокачалась! То Ульяну в ремейке «Девушки-судьбы» сыграла, то Машей в «Трёх сёстрах» была, теперь Тунцова. Из жертвы в охотницу, из молчаливой тени в главную героиню. Я помню, как она впервые пришла в Push Start — испуганная, бледная, готовая расплакаться от любого громкого слова. А теперь — она играет детектива. И не просто играет — она живёт этой ролью. Потому что она сама прошла через расследование своей собственной жизни. И теперь она знает, что такое правда. И она не боится её. Это дорогого стоит. — Стрельцов там агрится, короче, мол, «какой пидор разрешил перезапуск моего сериала делать», начал катить шары к Вике, — продолжил Игорь. — И угадайте, что Вика ему ответила? Она ему сказала, мол, Иван Сергеевич, идите на хутор бабочек ловить, я в отношениях. По залу прокатилась волна смеха. Череп, который как раз делал глоток сока, поперхнулся и закашлялся, расплёскивая сок на стол. Алиса и Лариса переглянулись и расхохотались — звонко, заливисто, как школьницы, которые только что узнали, что строгая училка поставила «отлично» их заклятому врагу. Даже Андрей Захаров, который редко смеялся в голос, усмехнулся и покачал головой, бормоча что-то про «старую школу» и «не умеет проигрывать». Игорь смотрел на них и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Счастье быть здесь, с этими людьми, в этом городе, в этот день, когда всё позади и когда впереди — только жизнь. И больше ничего. Только музыка. Только любовь. Только правда. И он откинулся на спинку дивана, обнял Полину за плечи и закрыл глаза, слушая, как его друзья обсуждают Вику, Стрельцова, Неверову — всё, что случилось и что ещё случится. И в этом шуме, в этих голосах, в этих смешках и спорах ему слышалась музыка — та самая, которую он писал для «Девушки-судьбы», для Полины, для всех, кто был ему дорог. — Андрюх, — позвал Игорь Захарова, — мне Машка Карпухина недавно писала, что хочет с тобой расстаться. Что за херня? Вы же здесь всегда вместе, в тур Машкиной группы ездили. Я думал, вы — как Бонни и Клайд, только без ограблений. Что случилось? Вы же не ссорились вроде. Я помню, как вы на концерте «Боли поколений» стояли в обнимку, и ты смотрел на неё так, будто она — единственный человек в зале. А теперь — расстаться? Что-то здесь не так. Я чувствую. Что-то здесь очень не так. — Блядь... — выдохнул Андрей. Он стоял за стойкой, опустив руки, и его лицо было серым, как пепел. — Я читал её переписки. Она писала Наташе Неверовой какие-то милые сообщения. Они, оказывается, давно дружат и влюблены друг в друга. Он замолчал, и в тишине было слышно только, как за окном шумит ветер и как Ира, вернувшаяся из подсобки с подносом, замерла на полпути к столику, осознав, что происходит что-то важное. Андрей стоял, опустив голову, и его плечи, обычно расправленные, сейчас казались сгорбленными, как у старика. Он не плакал — он просто стоял и смотрел в одну точку на стойке, где лежала забытая кем-то салфетка. Игорь видел его таким только однажды — после боя, когда они потеряли одного из бойцов. Тогда Андрей тоже не плакал. Просто стоял и смотрел. И эта тишина была страшнее любых криков. — Я прочитал, как она писала Наташе: «Ты такая красивая», «Я скучаю», «Когда мы увидимся?», — продолжил Захаров. — Всё то время, когда она говорила мне, что устала и хочет побыть одна, она была с ней. С Наташей. С женщиной, которая убила Алёну. Которая создавала клонов. Которая разрушала жизни. Вы понимаете? Моя девушка… женщина, которую я любил… она любит её. Не меня. Её. И я не знаю, что с этим делать. Я думал, что знаю её. Я думал, что у нас всё по-настоящему. А оказалось — нет. Оказалось — я был просто... прикрытием. Или ступенькой. Или способом добраться до вас. До Игоря, до Полины, до всех. Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Я только знаю, что мне больно. Очень больно. Так больно, как не было даже тогда, когда в меня стреляли. Потому что пуля — это просто тело. А это — душа. И её не залечить бинтами. — Андрюха, это не Машка! Точно тебе говорю! — вдруг воскликнула Анна Трофимова. Она подошла к стойке, взяла Андрея за руку, и её голос, обычно мягкий и спокойный, теперь звенел от напряжения. — Толь, а ты как думаешь? Ты же знаешь Неверову. Ты же знаешь, на что она способна. Она могла. Она точно могла. Вспомни Алёну. Вспомни клонов. Вспомни всё, что мы раскопали. Это её почерк. Это её стиль. Подменить человека, заставить его близких страдать, а потом наблюдать, как они рушатся. Она так делала всегда. Это её игра. Её любимая игра. И она почти выиграла. Но не выиграла. Потому что мы знаем правду. — Точно не Машка, — кивнул Толян. — Клон. Причём подменили Машку ещё до того, как Игорёк, Алиса и Лара провернули ту акцию здесь, чтоб Натаху заманить и словить. Игорёк, а что с этим клоном-то? Ты говорил, что оккультосос засосал все остатки нейропласта. Но что со следами клона? Что с его... с его телом? И что с настоящей Машей? Где она? Что с ней? — Когда я засосал остатки нейропласта оккультососом, я изучил ещё геном одной из капелек, — откликнулся Игорь. Он встал с дивана, подошёл к стойке и положил руку на плечо Андрея. — Образец крови Маши откуда-то там высрался. А настоящую Машу Натаха закинула телепатией... Он открыл дверь с надписью INVENTORY, и оттуда вывалилась связанная по рукам и ногам Маша Карпухина. Она не закричала, не заплакала — только посмотрела на Андрея, и в её глазах было столько, что Игорь не смог отвести взгляд. Там была боль. Был страх. Была надежда. И любовь. Та самая, которую он видел на её лице, когда она стояла рядом с Андреем на концерте. Игорь понял: это — настоящая Маша. Не клон. Не фальшивка. А живой, страдающий человек, который три дня провёл в темноте, не зная, увидят ли её снова, найдут ли её, спасут ли её. И её нашли. И её спасли. И теперь она была здесь. В безопасности. В любви. В объятиях человека, который никогда не переставал её ждать. — Вот сюда, в кладовку, она её закинула. Андрюх, положи Машку на диван и давай развяжем. Она, кажется, хочет тебе кое-что сказать. И, судя по её лицу, это будет не «давай расстанемся». Скорее наоборот. Скорее всего, это будет «давай больше никогда не расставаться». Или «я люблю тебя, идиот». Или и то, и то вместе. Так что давай, не тормози. Она ждала тебя три дня. Не заставляй её ждать ещё. Андрей, который до этого стоял как парализованный, вдруг ожил. Он бросился к дивану, схватил Машу за плечи, начал развязывать верёвки — быстро, но аккуратно, как человек, который привык обращаться с оружием и знает, что спешка может только навредить. Его пальцы дрожали, но он не останавливался ни на секунду. И когда последняя верёвка упала на пол, Маша, не говоря ни слова, обняла его — крепко, отчаянно, как обнимают того, кого боялись потерять навсегда. Она уткнулась лицом ему в плечо и замерла, и в этой неподвижности было столько, что Игорь отвернулся, чтобы не мешать. Потому что это был их момент. Только их. Момент, который нельзя было делить ни с кем. — Андрюшенька, — прошептала Маша, уткнувшись лицом Захарову в плечо. — Это была не я. Клянусь, это была не я. Наташа... она заманила меня, она сказала, что хочет поговорить о тебе. Я поверила, как дура. А потом она... она сделала что-то. Я не помню что. Я только помню темноту. И голос. Её голос, который говорил мне: «Ты будешь моей. Ты будешь любить меня. Ты забудешь его». Но я не забыла. Я помнила тебя. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый день. Я помнила твой голос, твои руки, твой смех. И я держалась за эти воспоминания, как за спасательный круг. И они не дали мне утонуть. Я люблю тебя, Андрюша. Только тебя. И никогда не любила никого другого. Эта сука хотела нас разлучить. Но у неё не получилось. Потому что мы сильнее. Потому что мы вместе. Она замолчала, и её плечи задрожали. Андрей обнял её крепче, прижимая к себе, и прошептал что-то на ухо — так тихо, что никто не слышал. Но Маша услышала. И заплакала — не от боли, не от страха, а от облегчения. От того, что она наконец-то здесь. В безопасности. В любви. Дома. Игорь смотрел на них и думал о том, как много они пережили. Андрей — войну, потерю друзей, ранения, которые чуть не стоили ему жизни. Маша — похищение, темноту, голос, который пытался сломать её волю. Но они выжили. Оба. И теперь были вместе. И это было лучшее, что могло случиться. Лучше любых побед, любых приговоров, любых разоблачений. Просто два человека, которые любят друг друга. И которые больше не расстанутся. Никогда. — Машка... Чептэк-маскыртэк... (Ебать-ковырять...) Ты как? — Игорь макнул пальцы в бутылочку нейростабилизатора и плеснул несколько капель в лицо Карпухиной. — Тебе дать попить нейростабилизатор? Она наверняка тебе мозг засрала! Эта падла умела это делать. У неё был талант — не к искусству, не к магии, а к тому, чтобы засирать людям мозги. И она пользовалась им на полную катушку. Но теперь — всё. Теперь ты свободна. И ты дома. И ты в безопасности. — Да, дай, — Маша протянула дрожащую руку, взяла бутылочку из рук Игоря и сделала несколько жадных глотков. Напиток был тёплым, сладким, с привкусом мёда и прополиса, и он разливался по телу, как жидкий огонь, выжигая остатки нейропласта, который всё ещё сидел где-то в глубине её сознания. Она почувствовала, как туман в голове рассеивается, как воспоминания становятся чёткими, как её собственные мысли — те, которые она так долго не могла отделить от навязанных, — возвращаются к ней. И вместе с ними возвращалась она сама. Та Маша, которая любила Андрея. Которая играла на гитаре. Которая смеялась и плакала, и была живой, настоящей, свободной. Она сделала ещё глоток, и по телу разлилось тепло. Не жар, не лихорадка, а мягкое, успокаивающее тепло, как от чашки горячего чая в холодный день. Игорь видел, как её лицо меняется — как уходит бледность, как глаза начинают блестеть, как губы складываются в слабую, но искреннюю улыбку. Она была спасена. По-настоящему. Окончательно. — Всё, теперь чистая, — удовлетворённо кивнул Игорь. — Маш, закуси для верности. Алис, дай человеку печеньку какую-нибудь, что ли. Она же три дня не ела ничего, кроме той дряни, которую ей Натаха скармливала. Алиса, которая уже держала наготове тарелку с печеньем, подошла и протянула её Маше. Та взяла печеньку, откусила кусочек и улыбнулась. Улыбка была слабой, но настоящей. Как солнце, которое пробивается сквозь тучи после долгого дождя. — Опа! — вдруг воскликнул Игорь, глядя в телефон. Он открыл какую-то новостную статью с заглавием: «Конец оккультного бремени? Организация OCCULTBUSTERS завершает дезинтеграцию клонов, созданных тандемом Горынин-Неверова». — Ва-а-ай, слющай... — неожиданно протянул Радаев с грузинским акцентом. — Короче, Пётр и Евгений, как тут пишут, поместили сжиженные варианты развоплощённых клонов в фабричный дезинтегратор в одном из цехов организации, чтобы окончательно от них избавиться. Из дезинтегратора жижа идёт по шлангам в три отсека. Это своеобразный самогонный аппарат наоборот, короче, со схемой разложения смеси на ингредиенты. В первый идут дрожжи с какой-то примесью нитратной в кубиках, во второй... Бля, сахарный сироп, вы прикиньте. Ну, и в третий обычная вода. И на выходе — ничего. Вообще ничего. Никакой магии, никакого нейропласта, никаких остатков. Всё чисто. Как будто никогда и не было. Как будто Горынин и Неверова вообще не существовали. — Они делали клонов на базе смеси типа самогона?! — ошарашенно тряхнула головой Алиса, подавая Маше ещё одну печеньку. — С примесью нейропласта? То есть все эти их ритуалы, эти свечи, эти кристаллы, эти заклинания на древнебезбашмакском — всё это была просто... самогонка? С нитратами? Как в дешёвом баре на окраине Ипинбаса? Как та дрянь, которой травились шахтёры в девяностые? Господи, как же это... нелепо. И страшно. Потому что они могли травить людей настоящей химией, а они придумали целую мифологию вокруг этого. И люди верили. И люди умирали. И всё это было — просто бизнес. Просто деньги. Просто власть. Боже... — Именно, Алис, — кивнул Игорь. — Вся их магия, все их секреты, все их тёмные ритуалы — это был просто самогонный аппарат с добавлением химии. Нейропласт — это синтетика. Дорогая, редкая, но синтетика. А они разбавляли её самогоном, чтобы хватило на всех. И продавали как «эликсир вечной жизни». Или «эликсир любви». Или «эликсир власти». А это был просто суррогат. Дешёвая подделка. Фальшивка. Как и всё, что они делали. И теперь этот суррогат уничтожен. Разложен на молекулы. Развеян по ветру. И от него не осталось ничего. Ни запаха, ни вкуса, ни воспоминания. Только чистота. И это — лучшая месть. Не убить их — они и так ответят по закону. А сделать так, чтобы от их «творений» не осталось и следа. Чтобы никто никогда не вспомнил о них иначе как о жалких мошенниках, которые травили людей самогоном и называли это магией. Кстати, Ксюша Соколова мне написала, что ей удалось обернуть против Димки Рудина ещё одну из его бывших. Игорь сделал глоток сока и продолжил, наслаждаясь всеобщим вниманием: — Она переспала с Катей Опорниковой. Толян помнит, это та, что в Питере работала в «Крыльях Ники» на Большой Морской в гражданском отделе. Катюха вчера к Руставели ходила, дала показания против Рудина, подтвердив его причастность ко всем этим клонам. Ему и так пожизненное впаяли. А теперь ему сообщат, что одна из его бывших пассий трахнула другую. Представляете, какой удар его хватит? Он там с ума сойдёт в своей камере. Будет биться головой о стены и орать: «Как?! Как она могла?! Она же моя! Все они мои!». А никто ему не ответит. Потому что он никто. И его «собственность» — это давно уже не его. Это свободные люди, которые живут своей жизнью. И это справедливо. — Это всё благодаря тебе, Игорёк, — Настя Горынина потянулась к Игорю и поцеловала его в щёку. — Спасибо тебе, братик... За отца. За то, что ты его остановил. За то, что ты не дал ему разрушить больше жизней. За то, что ты поверил в меня. Я никогда не забуду. Ты — мой герой. Мой настоящий герой. Не из кино, не из книг, а из жизни. И я горжусь, что знаю тебя. Что могу называть тебя братом. Что могу быть частью твоей жизни. — Не за что, сестрёныч, — Игорь поцеловал Настю в щёку в ответ. — Это не только ради тебя, но и ради моей любимой Полюськи, и вообще ради, так сказать, спокойствия нашей системы. Бляха... Он чуть не смахнул свежее уведомление от Дмитрия Ивановича Романенко в Telegram. Сообщение было коротким, но Игорь прочитал его дважды, прежде чем поверить. Потом ещё раз. На его лице появилось выражение, которое Полина не могла расшифровать — смесь удивления, недоверия и осторожной радости. — Дмитрий Иваныч пишет, что они с Верой Васильевной, короче, поменяли свою позицию и в ближайшие дни собираются в Безбашмак. Собираются жить в Ипинбасе, — объявил Игорь. — Прикинь, Полин, ваши с Алёной родаки перед тобой даже извиняются! За то, что выбрали не ту позицию. Они говорят, что были слепы. Твой папа даже просит скинуть ему пособие для изучения безбашмакского или безбашмакско-русский и русско-безбашмакский словарь. Что ему лучше скинуть — учебник или словарь? — Скинь ему и то, и то, — отозвалась Полина Романенко. Её голос был спокойным, но Игорь видел, как дрожат её пальцы. — Он у меня дотошный. Пока не выучит всё от корки до корки, не успокоится. Помню, как он в детстве заставлял меня учить географию. Каждый вечер, после ужина, садился со мной за стол и раскладывал карты. «Смотри, Полина, это — Евразия. Это — самый большой континент на Земле. А это — Африка. А это — Австралия». Я ненавидела эти уроки. А теперь я хочу, чтобы он учил. Чтобы он открыл для себя новый мир. Как я когда-то открыла для себя этот город. Этих людей. Эту жизнь. Честно, от папы не ожидала. Хотя, казалось бы, пожилой преподаватель географии... Всю жизнь учил студентов, что земля круглая, а сам верил в то, что ему показывали по телевизору. Я думала, он никогда не изменится. Никогда не признает, что был неправ. А он изменился. Признал. И теперь хочет приехать. Хочет увидеть меня. Хочет попросить прощения. Это... это невероятно. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что чувствовать. Я только знаю, что это — правильно. Что так и должно быть. Что семья — это не те, кто никогда не ошибается. А те, кто умеет признавать ошибки. И я рада, что они это сделали. Очень рада. — А я что говорил? — Игорь улыбнулся, глядя на Полину. — Люди меняются. Иногда для этого нужен хороший пинок под зад. Иногда — целая оккультная война с клонами и нейропластом. Но главное — что меняются. Твой папа — молодец. Не каждый способен признать, что был неправ. Особенно в его возрасте. Особенно после того, как его дочь стала жертвой манипуляции, а он этого не заметил. Но он заметил. Пусть поздно, но заметил. И это — главное. Потому что никогда не поздно начать сначала. Никогда не поздно попросить прощения. Никогда не поздно вернуться домой. Маша, наконец придя в себя, выкатила из кладовки небольшой компрессор на колёсиках. Он был старым, советским, с облупившейся краской и полустёртой надписью на боку. Но он работал — мерно гудел, как большой, добродушный зверь, готовый к работе. — Это антиоккультный компрессор? — спросил Андрей, который всё ещё не отпускал Машу, сидя рядом с ней на диване. Он смотрел на устройство с опаской — как и все, кто пережил оккультную войну, он теперь подозревал магию в каждом незнакомом приборе. — Или очередное изобретение Петра и Евгения для высасывания нейропласта? Я, честно говоря, уже устал от всех этих штук. Хочется просто кофе попить. Без магии. Без химии. Без страха. Просто кофе. Как в старые добрые времена. — Нет, быштык (блядь), советский пылесос, — пошутил Игорь. — Конечно же, это кофейный компрессор. Я такие видел в кофейне одной напротив «Каморки», где «Духовный кофе» подавали. Там бариста наливает в него воду, засыпает зерна, включает — и он под давлением делает эспрессо лучше, чем любая рожковая кофеварка. Это старая технология, из Италии пришла ещё в пятидесятых. Тогда, знаешь ли, кофе варили не в автоматах, а с душой. И этот компрессор — он как раз про душу. Про то, что настоящее всегда лучше, чем подделка. Всегда. Как наша любовь. Как наша дружба. Как наша жизнь. В антикафе вошли Боков и Руставели. Они были в форме, но не в той строгой, официальной, а в повседневной — как люди, которые пришли не по вызову, а просто в гости. Боков держал в руках какую-то папку, Руставели — конверт. Их лица были спокойными, даже улыбчивыми, и Игорь понял: новости, которые они принесли, — хорошие. — Батоно Андрэй Алэксандр-кэзбэн, — обратился Руставели к Захарову, слегка наклонив голову в знак приветствия, — можно двойной капучино-лайт? И двэ, нэт, тры бахтырмы с сыром. А ещё у нас тут новости для хасырмат (гражданина) Радаева Игоря. Очень харощий новости. Игорь, дарагой, тебе родители Дарьи Потаповой, Олег Владимирович и Светлана Андреевна, моральную компенсацию за то, что их дочь при жизни тебе сделала, выслали. И оправдывают твоё решение её пристрэлить у бывшего местонахождения Push Start. Ты же сам в сентябре 2021 рассказывал, что застрелил её, и мы на тебя дело не стали заводить, помнишь? Это когда вы расстались из-за её измены с гопником, а потом она на тебя и новую твою девушку с ножом кинуться хотела. Я тогда ещё подумал: «Вах, слющай, какой смелый парень. Не испугался. Защитил свою женщину. Настоящий мужчина». И вот теперь её родители прислали тебе благодарность. И деньги. И письмо. Вот, читай. Он протянул Игорю конверт. Тот был из плотной, дорогой бумаги, с обратным адресом, написанным от руки — ровным, почти каллиграфическим почерком, какой бывает у людей старой закалки, привыкших писать чернилами, а не набирать текст на клавиатуре. Игорь разорвал конверт, достал письмо, пробежал глазами строчки — и на его лице появилось выражение, которое Полина не могла расшифровать. Смесь удивления, облегчения, грусти и ещё чего-то — может быть, благодарности. За то, что даже через столько лет справедливость восторжествовала. За то, что родители его бывшей девушки, которая пыталась его убить, смогли признать свою неправоту и неправоту дочери. За то, что мир иногда бывает лучше, чем мы о нём думаем. — Спасибо, Амиран Вахтангович, — тихо сказал Игорь. — Я не ожидал. Честно, не ожидал. Я думал, они меня ненавидят. Думал, они считают меня убийцей. А они... они поняли. Приняли. Простили. И это... это дорогого стоит. Я сохраню это письмо. Как напоминание о том, что даже в самые тёмные времена можно найти свет. Даже в самых сложных отношениях можно найти понимание. Даже после самой страшной трагедии можно найти прощение. Спасибо вам. За всё. За то, что вы делаете. За то, что вы — на нашей стороне. За то, что вы — часть нашей семьи. Потому что вы — да. Вы — часть. И я рад этому. Очень рад. Руставели улыбнулся, и его улыбка, обычно скрытая за маской сурового полицейского, была открытой, тёплой, почти отеческой. Он хлопнул Игоря по плечу, и в этом жесте было столько, сколько нельзя было выразить словами. Уважение. Дружба. Признательность. И обещание, которое он давал без слов: «Мы с тобой. Что бы ни случилось. Мы — одна команда. И мы не подведём». — Пустяки, дарагой, — сказал он. — Ты спас город. Ты спас людей. Ты сделал то, что не смогли сделать мы. И мы этого не забудем. Никогда. А теперь — давайте выпьем кофе. И съедим бахтырму. И будем радоваться тому, что мы живы. Что мы вместе. Что всё позади. И что впереди — только хорошее. Только мир. Только любовь. И только правда, дарагой. Только правда. — А сколько там Игорьку денег причитается? — поинтересовалась Полина Иващенко. Она сидела рядом с Игорем, и её пальцы были переплетены с его. Она смотрела на конверт, на письмо, на лицо Игоря, и в её глазах была гордость. Гордость за него. За то, что он сделал. За то, что он пережил. За то, что он стал тем, кем стал. Не озлобился, не сломался, а остался собой — добрым, отзывчивым, готовым прийти на помощь. — 650 тысяч бэзбашмакских рублэй, — ответил Руставели. — В российских это 13 миллионов, — пояснил Игорь Полине. — Считай, я богат, Полюсик. Это ж можно целый пул гитар и синтезаторов купить. Можно студию оборудовать, как у Миши Авдеева. Можно альбом записать на профессиональном оборудовании. Можно вообще всё, что угодно. Но знаешь, что я хочу сделать в первую очередь? Я хочу купить тебе самое красивое платье, которое мы найдём в этом городе. И сводить тебя в самый лучший ресторан. И подарить тебе самый дорогой букет цветов. Потому что ты заслужила. За всё. За твою любовь. За твоё терпение. За твою веру в меня. За то, что ты была рядом, даже когда я сам в себя не верил. Спасибо тебе, Полюся. За всё. За то, что ты есть. Полина посмотрела на него, и в её глазах, зелёных, с золотистыми искорками, он увидел столько любви, что у него перехватило дыхание. Она ничего не сказала — просто взяла его за руку и сжала пальцы. И в этом простом жесте было всё, что они хотели сказать друг другу. Всё, что они чувствовали. Всё, что они пережили. Всё, что они надеялись пережить в будущем. А будущее, теперь они знали, будет. Обязательно. И в нём будет музыка. И любовь. И мир. И правда. И новые приключения, без которых жизнь была бы скучной. И они были готовы к ним. Вместе. Как всегда. Как сейчас. Как навсегда. — За семью, — сказал Игорь, поднимая кружку с кофе, которую Ира только что принесла ему. — За спокойствие нашей системы. За то, что никто больше не пострадает от этой дряни. За то, что наши дети — если они у нас будут — вырастут в мире, где нет клонов, нет нейропласта и нет безумных режиссёров, которые хотят захватить мир с помощью самогонного аппарата. И за вас. За всех вас. За каждого, кто сидит сейчас в этом зале. Вы — моя семья. И я люблю вас. Он обвёл взглядом зал — Алису и Ларису, которые сидели в обнимку на диване, Полину Романенко и Макса Череповского, которые что-то обсуждали в углу, вероятно, новый репертуар для «Боли поколений», Андрея и Машу, которые всё ещё не могли разомкнуть объятий, Таню, которая тихо пила чай и улыбалась, Толяна и Анну, которые сидели за своим столиком и о чём-то перешёптывались, Петра и Евгения, которые только что вошли в зал с какими-то приборами в руках, Настю, которая рисовала что-то в своём блокноте, и почувствовал, как его сердце наполняется теплом. — Кстати, — вдруг сказал он, — а знаете, о чём я подумал? О том, что сегодня — особенный день. Сегодня мы закрыли последнюю страницу этой истории. Неверова — в тюрьме. Горынин — в тюрьме. Рудин — в тюрьме. Их клоны уничтожены. Их нейропласт разложен на молекулы. Их жертвы — спасены и возвращены к жизни. И теперь мы можем наконец-то начать сначала. Без страха. Без оглядки. Без прошлого, которое давит на плечи. Мы можем просто жить. И я хочу, чтобы каждый из вас запомнил этот день. Как день, когда всё закончилось. И всё началось. Заново. С чистого листа. С главного аккорда. Вместе. Как всегда. Как сейчас. Как навсегда. Он поднял кружку выше, и все, кто был в зале, последовали его примеру. Кружки, стаканы, чашки — всё поднялось в воздух, и в этом жесте было что-то торжественное, почти библейское. Как будто они заключали завет. Завет жить дальше. Завет помнить. Завет любить. И завет никогда не сдаваться. — За нас, — сказал Игорь. — За нас, — ответил зал. И они выпили. За спокойствие своей системы. За любовь. За правду. За жизнь. За всё, что было, и за всё, что будет. За то, что они выжили. За то, что они вместе. За то, что они — семья. И за то, что эта семья — навсегда.