somewhere only we know

      В глубине книжной лавки мерно гудел старый вентилятор, гоняя по кругу один и тот же тяжелый воздух, от которого не делалось ни прохладнее, ни легче. Он только шевелил подвешенные к потолку бумажные гирлянды, выцветшие от времени обложки в витрине и редкие пряди волос, прилипшие к влажному лбу Феликса. Жара стояла такая, будто весь квартал с утра варили под стеклянной крышкой. Сквозь мутноватое окно было видно дрожащий от зноя кусок квартала Сен-Лоран, ну или Сен-Лорейн, как его название упрямо коверкали англоговорящие жители города.       Феликс отлепил ладонь от стола. Под ней осталось липкое пятно, влажный след кожи, и через секунду поверхность снова стала матовой, будто ничего и не было. Он машинально потер это место запястьем, только размазал липкость шире и недовольно скривился. От бумаги пахло пылью, типографской краской и чем-то сладковато-затхлым, как всегда пахли старые коробки с книгами, которые хозяйка притаскивала с распродаж, чьих-то переездов и бог знает откуда еще. Феликс перевернул страницу очередного бульварного романа, недавно выставленного на продажу, пробежал глазами абзац, потом еще один и тихо фыркнул себе под нос. Ну и чушь. Хотя, если честно, чушь была довольно старательно написана.       Он откинулся на спинку стула и хрустнул затекшей спиной, будто внутри было позвонков чуть больше положенного. Шея ныла. Майка липла к телу. Челка, давно испорченная влажностью, завивалась мелкими противными кольцами и лезла в лицо. Несколько прядей прилипли к виску и щекотали ухо. Только трогать себя было до дрожи неприятно; ладони потные, кожа разгоряченная, любое движение лишь усиливало раздражение.       Картинки, навязанные текстом, рисовались в воображении сами собой. Дурацкие, откровенные, чересчур добросовестные в дешевизне эротики. Автор, кажется, искренне верил, что если достаточно раз написать про приоткрытые губы, влажный шепот и дрожащие пальцы, читателю померещится страсть. Феликс раздробил зубами яблочную карамельку, поморщился от резкого кислого вкуса и снова облокотился на стол. Сладость смешалась с привкусом теплой колы, которую он тянул через пластиковую трубочку из запотевшей банки уже, кажется, второй час. Лед давно растаял. Он сделал большой глоток, почувствовал, как газировка неприятно царапнула горло, и тихо икнул.       Где-то ближе ко входу, у самого окна, на солнце выгорали открытки с видами города. За соседним к стойке с ними стеллажом торчал угол старой картонной коробки с непринятыми книгами. В отделе поэзии слегка перекосилась полка (Феликс замечал это уже неделю, но так и не собрался поправить). Хозяйка сказала бы, что в этом и есть шарм её маленькой букинистической лавки: ничего не идеально, зато все живое. Но по мнению Феликса, единственное «живое» в этой лавке потело, липло к столу и пыталось не уснуть.       Было то время дня, когда улица за дверью вымирала. Утренние покупатели уже рассосались, вечерние еще не подтянулись. Даже машины снаружи проезжали как-то лениво, с длинными промежутками тишины между ними. Феликс знал эту паузу наизусть. Обычно именно в такие минуты его начинало клонить в сон, и он читал всякую ерунду уже не от скуки даже, а просто чтобы не уткнуться лбом в прилавок.       Когда дверь вдруг шарахнула о колокольчик, часы на стене показали двадцать минут четвертого.       Колокольчик тонко визгнул. Дверь ударилась о стену с такой силой, что стойка с открытками качнулась, а сам Феликс дернулся всем телом, едва не опрокинув колу. Кто-то влетел внутрь слишком быстро, чтобы глаз успел ухватить черты лица, поэтому первым впечатлением от гостя навсегда останется красное и чересчур живое пятно. В следующую секунду оно уже было рядом. Чужое плечо с силой толкнуло Феликса в бок, отшвыривая от прилавка, и кто-то, не сказав ни слова, стремительно нырнул под стол.       Стул скрипнул по полу. Феликс вцепился пальцами в край столешницы, удержался и уставился перед собой, моргая чаще обычного. Сердце, до того ленивое от жары, вдруг дернулось и забилось неприятно быстро.       Соображений, что делать, не прибавилось ни на йоту. Зато пришла совершенно идиотская мысль, что надо бы прикрыть лежащую перед ним книжонку с полуголой девицей на обложке. Будто именно это сейчас было важнее всего. Феликс машинально захлопнул роман и накрыл его ладонью, словно мог спрятать улику собственного безделья. Только после этого он, наконец, опустил взгляд под стол.       Сначала он увидел руку, вцепившуюся в перекладину так сильно, что костяшки побелели. Потом колено в потертых джинсах. Потом — клочья серой ткани, сбившейся складками, и быстро вздымающуюся грудь. Человек под столом тяжело, почти бесшумно дышал, пытаясь, кажется, сделаться незаметнее, вжаться в темный пыльный угол между тумбой и пакетом с пакетами. Только это плохо получалось. Слишком высокий, яркий, слишком живой для того, чтобы слиться с мебелью.       Картинка медленно начала собираться в одно целое, но от этого яснее не становилось.       Феликс нахмурился, все еще придерживая ладонью закрытую книгу.       — Что за…?       — Тихо, — прошипели снизу так зло и так сдавленно, будто Феликс сам во всем был виноват. — Бога ради, просто заткнись.       Вот этот вариант «пожалуйста» зацепил Феликса еще сильнее. Он замер, ладонь его все еще лежала на захлопнутой книжке, и снова уставился под стол.       Теперь он видел больше: острое колено в потертых джинсах, локоть, содранный чуть ли не до крови, и лицо. Мокрая красная челка. Крупный, но довольно эстетичный, нос. Приоткрытые губы (чёрт бы их побрал). Чужое дыхание было быстрым, но тихим, натренированным, словно прятаться этому человеку приходилось не впервые.       — Ты кто вообще? — начал Феликс.       И снова визг колокольчика.       Оба одновременно подняли головы.       Незнакомец под столом едва слышно выругался и вжался в тень.       В лавку вошли ещё двое. Не покупатели, что было ясно сразу. Один грузный, с короткой шеей, в темной футболке, потемневшей подмышками. Второй — повыше, сухой, с бритой головой и раздраженным лицом человека, которому и без жары все в мире мешает. Они остановились у входа, огляделись без всякого интереса к книгам, полкам и вывескам.       Феликс медленно выпрямился за прилавком.       — Закрыто? — спросил тот, что повыше.       — Нет, — буднично сказал Феликс и кивнул на улицу, намекая посмотреть на табличку на двери. — Открыто.       — Сюда сейчас не забегал парень…, — бритый показал рукой кого-то выше себя, — тощий, с красными патлами?       Феликс пожал плечами.       — Сколько таких по Монреалю таскается…       — Не умничай. Забегал?       Под столом стало совсем тихо.       Феликс бросил взгляд на полки у стены, делая вид, что вот-вот вспомнит, и только потом снова посмотрел на них.       — А что он сделал?       На этот раз ответил второй, грузный:       — Хуйню сделал.       — Исчерпывающе, — издеваясь пробормотал Феликс.       Тот раздраженно цыкнул.       — Разрисовал ставню. Нашу, сука. Прямо среди дня. Изобразил там что-то умное. Мы его с утра ищем.       — Не «что-то», — донеслось вдруг из-под стола глухо, но удивительно яростно, — а портрет. И он был лучше ваших сраных треугольников.       Феликс зажмурился на секунду.       Тишина в лавке стала почти звенящей.       Грузный шагнул вперед.       — Вот же блядь.       Феликс резко пнул ножку стула назад, будто случайно загораживая пространство под прилавком, и перегнулся, глядя на мужиков так, словно это не у него сейчас под столом сидел идиот-самоубийца.       — Вы серьезно? — спросил он. — Хотите тут разборки устраивать?       Бритый уже смотрел не на Феликса, а на темную щель под столом.       — Мальчик, отойди, — сказал он.       — Не хочу.       — Он тебе кто?       — Никто.       — Тогда отойди.       Феликс сам не понял, почему не отступил. Наверное, потому что фраза прозвучала так, будто его здесь вообще не существует, будто он часть мебели. Но он и так полдня чувствовал себя декорацией: липкой, пыльной, бесполезной, а сейчас вдруг уперся.       — Неа, — сказал он.       Грузный коротко хохотнул.       — Ты за него вписываться собрался?       — Я собираюсь, чтобы вы не лезли ко мне за прилавок.       Из-под стола послышалось шуршание.       — Я сам выйду, — пробормотал незнакомец. — Не трогай его.       — Заткнись, — сквозь зубы бросил Феликс.       Это вырвалось быстрее, чем он успел подумать.       Мужики переглянулись. Вот тут впервые в их лицах мелькнуло что-то живое — не угроза даже, но короткое, кривоватое удивление, будто им стало смешно, что этот потный омега из книжной лавки решил вдруг строить из себя преграду.       Бритый потер переносицу.       — Слушай. Нам не нужен ты. Нам нужен этот придурок с баллончиками. Просто отдай его, и на этом все.       — Ага, — подал голос снизу тот же придурок. — «На этом все». Еще скажи, обнимете и отпустите.       — Рот закрой, хуёжник, — бросил грузный.       Феликс посмотрел на одного, на второго. Потом очень медленно взял свой стакан с отвратительно теплой колой и отпил, просто чтобы потянуть время.       — Что нарисовал хоть?       Под столом шевельнулись.       — Его богомерзкую морду в библейском сюжете, — хвастливо сказал художник.       Грузный побагровел.       Феликс уткнулся взглядом в стакан, потому что иначе точно заржал бы.       — Ты совсем ебанутый? — выдохнул он вниз.       — Очень может быть, — бессовестно донеслось из-под стола.       Бритый устало выдохнул через нос:       — Все. Хватит цирка.       Феликс поставил стакан на стол.       — Я сейчас полицию вызову.       — Вызывай, — сказал бритый. — И объясняй потом, почему у тебя под кассой прячется ебаный вандал.       — Я не вандал, — возмутился человек под ногами. — Это искусство.       — Господи, заткнись ты уже, — нетерпеливо пробурчал Феликс.       Потом поднял глаза на мужиков.       — Слушайте. Либо вы сейчас уходите, либо я правда начинаю орать так, что сюда сбежится полулицы. И объяснять придется уже вам, какого хрена тут омега орет, что его насилуют прямо на рабочем месте.       Грузный поджал губы. Видно было, что ему очень хочется сделать шаг ближе. Бритый его остановил одним взглядом. Пару секунд они просто смотрели на Феликса.       Потом бритый кивнул. Просто отметил что-то про себя.       — Ладно, — сказал он. — Сидите.       И ткнул пальцем вниз, под прилавок:       — Но если еще раз увижу тебя рядом с нашими рольставнями, руку сломаю. Рисовать будешь второй.       — А я амбидекстр, — тут же отозвался художник.       Грузный матюкнулся.       Феликс уже не выдержал и пнул под стол вслепую, попав, кажется, по ботинку.       — Да заткнись ты нахер!       После этого мужики все-таки вышли. Потому что поняли, что пацан за прилавком то ли наученный жизнью, то ли просто идиот.       Дверь закрылась. Колокольчик дрогнул и затих.       Феликс еще несколько секунд стоял, не двигаясь. Потом медленно наклонился и посмотрел под стол.       — Вылезай, Микеланджело хуев.       Снизу на него уставились темные, совершенно не раскаявшиеся глаза.       — Это был хороший портрет.       — Ты нарисовал какого-то мужика святым мучеником на его же ставне.       — Это была художественная интерпретация.       — Это была причина влететь в мою лавку, чуть не устроить мне инфаркт и спрятаться у меня между ног.       Незнакомец задумался.       — Когда ты так говоришь, звучит почти интимно.       — Вылезай, пока я тебя не придушил.       Парень помедлил еще секунду, потом, как и все высокие люди, начал выбираться из тесного пространства по частям и некрасиво: сначала локоть, потом колено, потом плечо, зацепившее край стола, потом голова. Он вылез на свет, распрямился и занял собой слишком много места прямо перед Феликсом.       Феликс уставился на него уже спокойно, без мельтешения и паники.       На скуле — свежая ссадина. Под нижней губой — тонкий порез. И все это вместе выглядело не жалко, что особенно цепляло. Он действительно был неопрятно красивым. Красота человека, который не может просто войти в комнату и не принести с собой какой-нибудь геморрой.       — Чего смотришь? — спросил тот.       Иноязычный акцент, довольно заметный, проступал только на некоторых словах и не мешал.       — Пытаюсь понять, ты с рождения такой ебанутый или это приобретенное, — сказал Феликс.       Тот коротко выдохнул через нос. Не засмеялся даже. Просто как будто признал вопрос резонным.       — Пятьдесят на пятьдесят.       Он качнулся и оперся ладонью о прилавок. Вот это уже было хуже. Лицо художника на секунду стало белее, чем должно у живого человека.       — Сядь, — сказал он.       — Не хочу.       — Мне плевать. Упадешь — придется вызывать тебе скорую и закрывать лавку, а это убытки, хозяйка меня сожрет.       — У вас тут очень теплое гостеприимство.       — У нас тут книжный магазин, а не приют для гениальных идиотов.       Феликс дернул из-за прилавка стул ногой и пихнул его в сторону незнакомца. Тот покосился, но, помешкав пару секунд в смущении, сел. На секунду он прикрыл глаза и откинул голову к книжной полке. У Феликса появилось неприятное чувство, что тот и правда сейчас отключится.       — Вода есть? — спросил незнакомец, не открывая глаз.       — Есть. Но не бесплатно.       — Я ограблен, оскорблен, гоним и, кажется, сейчас умру. Сделай скидку.       — Тем более! Умрешь, кто мне вернет деньги?       Феликс открыл мини-холодильник под стойкой, вытащил бутылку воды, секунду подержал в руке и все-таки бросил ее незнакомцу. Тот поймал не сразу — пальцы соскользнули по пластику, бутылка стукнулась о колено, только потом оказалась у него в руке.       — Спасибо, — сказал он уже серьезнее.       Феликс ничего не ответил. Снова сел за прилавок, подтянул к себе захлопнутую книжонку, посмотрел на обложку и тут же отодвинул. После всего этого читать про томные вздохи было как-то совсем неуместно.       Незнакомец между тем открутил крышку и пил так жадно, что Феликс невольно отвел взгляд, это выглядело почти неловко. Как будто человек не воду пьет, а признается в слабости. Когда бутылка опустела почти наполовину, Феликс заговорил:       — Ну.       — Что «ну»?       — Кто ты, блядь, такой?       Тот вытер влажный рот тыльной стороной ладони.       — Хёнджин.       — А дальше?       — А дальше-то тебе зачем?       — Чтобы знать, как назвать тебя полиции, если эти двое вернутся и тут начнётся цирк.       Хёнджин чуть прищурился:       — Ты правда бы вызвал полицию?       — Нет. Я бы защитил тебя и умер красиво. — театрально ответил Феликс. — Конечно, вызвал бы.       — Не похоже.       Феликс уставился на него.       — А ты, смотрю, отлично разбираешься в людях. Особенно в тех, к кому влезаешь под стол через десять секунд после знакомства. На этот раз Хёнджин все-таки усмехнулся.       — Ладно. Хван Хёнджин.       — Феликс, — сказал он после паузы.       — Я не спрашивал.       — Это чтобы ты знал, кого втянул в свою хуйню, Хван Хёнджин.       — Звучит почти торжественно.       — Заткнись.       На секунду снова стало тихо. Вентилятор тарахтел под потолком. Кто-то прошел слишком близко к двери и на стекле дрогнула тень. Хёнджин обернулся на нее резко, всем корпусом, как животное.       — Они тебя уже били? — спросил Феликс.       Хёнджин опустил взгляд на бутылку.       — Сегодня не они.       Феликсу в этом не понравилось сразу всё. Во-первых, ответ. Во-вторых, то, как спокойно он был сказан, что-то вроде «обычный понедельник». В-третьих, то, что вопрос сам вырвался. Ему не хотелось становиться человеком, который влезает в чужие дела глубже. Из этого обычно не выходило ничего хорошего.       — И часто ты расписываешь чужое имущество? — резко поинтересовался Феликс.       — Редко.       — Но метко, да?       — Это была ужасная ставня.       — Это не ответ.       Хёнджин провел пальцем по запотевшей бутылке, собирая влагу.       — У них там на углу железная роллета. Серая, ржавая, как крышка гроба. На ней была какая-то мерзкая абстракция. Я сперва хотел просто перекрыть, а потом… ну.       — «Ну»?       Он поднял на Феликса взгляд.       — Получилось лучше, чем планировал.       — Господи, — Феликс потер переносицу. — То есть ты увидел чужую ставню и решил, что её хозяин без тебя не справится?       — Примерно.       — И поэтому тебя теперь ищут два потных дегенерата.       — Уже не ищут. Они на тебя обиделись.       — Как ты внимателен к чужим чувствам…       Хёнджин пожал плечом и тут же скривился.       Феликс это заметил.       — Покажи.       — Что?       — Плечо. Морщишься уже пятый раз.       — Ты считаешь?       — Ты раздражаешь.       — Это не медицинская лицензия.       — А у тебя, смотрю, на все есть подготовленный ответ.       Хёнджин пару секунд молчал и стянул ткань с левого плеча. Под ключицей наливался синяк. Пока еще красно-синий, расплывчатый, но к вечеру станет грязно-фиолетовым. Ничего сломано вроде бы не было, просто кто-то хорошо приложил. Феликс шумно выдохнул.       — Лед нужен.       — У тебя и лед есть?       — Да, блядь, у меня тут личный бар и врачебный кабинет.       Он снова полез в холодильник. Нашел на дне морозилки пластиковый пакет, в котором жили два жалких слипшихся кубика, завернул их в ткань футболки Хёнджина. Тот посмотрел на сверток так, будто не ожидал второй милости подряд.       — Я сейчас начну думать, что тебе не все равно.       — А я сейчас начну думать, что зря не сдал тебя этим двоим.       Хёнджин приложил лед к плечу и дернулся от холода.       Феликс сел обратно. Несколько секунд смотрел, как тот держит смятую футболку у кожи. Черный след маркера на ребре ладони, длинные пальцы. Они у художников обычно красивые.       — Чем рисуешь? — спросил он вдруг.       Хёнджин перевел удивленный, но уже более живой, взгляд на Феликса.       — Чем придется.       — Это «не ответ» номер два за день.       — Маркеры, баллоны, иногда кисти. Иногда мел. Иногда кусок угля, если совсем все плохо.       — И все это ты таскаешь с собой, когда бегаешь от обиженных владельцев ставен?       — Не все. Только самое необходимое.       Феликс кивнул на пол рядом со стулом. Только сейчас он заметил старый холщовый шопер, сплющенный, грязноватый, с потемневшими ручками. Когда Хёнджин влетел под прилавок, тот, видимо, сунул сумку за коробки. Теперь край выглядывал наружу.       — Там что?       — Ничего хорошего.       — Открывай.       — Это очень личное.       Феликс уже сам вышел из-за прилавка, нагнулся, вытянул шопер за ручку и поставил на стол. Хёнджин дернулся, но поздно.       Внутри действительно было «ничего хорошего» в самом буквальном смысле: несколько маркеров без колпачков, тряпка, перепачканная черным и красным, маленький блокнот с загнутыми уголками, смятая пачка сигарет, зажигалка, почти пустой бумажник и завернутый в газету кусок хлеба. На дне перекатывались две жестяные банки с остатками аэрозоля.       — Господи, — сказал Феликс. — Ты реально живешь как крыса с художественным образованием.       — У меня нет художественного образования.       — Это чувствуется.       Хёнджин хмыкнул, но без обиды.       Феликс взял блокнот. Тот был весь в заломах, страницы распухли от влажности, обложка когда-то была черной, а теперь стала серой от пальцев и улицы. Он раскрыл наугад.       Первая страница — быстрые линии, человеческий профиль, старик в кепке. Вторая — рука, обвивающая стаканчик кофе. Третья — девушка в метро, уснувшая у окна, с таким точным наклоном головы, что Феликс сам вообразил ее на секунду. Дальше — десятки лиц, спин, ног случайных людей. Кривые вывески. Балконы. Собачья морда. Чьи-то ботинки. Лавка с овощами. И среди всей этой уличной шелухи вдруг попадались вещи слишком хорошие, слишком цепкие для такого затертого блокнота.       Феликс перелистнул еще страницу. Потом еще одну.       — Это ты рисовал?       — Нет, я этот шоппер со всем его содержимым умыкнул, — усмехнулся Хёнджин.       — Не беси.       — Я и не бешу. Ты сам прекрасно справляешься.       Однако голос Хёнджина стал другим. Напряженнее. Он следил за тем, как Феликс листает, и это было смешно: за собственную шкуру тот переживал меньше, чем за мятый блокнот.       Феликс остановился на одном рисунке.       Там была эта самая букинистическая лавка. Не точь-в-точь, а схваченная кусками: угол витрины, колокольчик на двери, старый вентилятор, а за прилавком — человек с опущенной головой, растрепанной челкой и трубочкой во рту. Всего несколько линий, немного тени… но довольно узнаваемо.       Он медленно поднял глаза.       Хёнджин, кажется, понял по лицу, на чем он остановился.       — Это не крипово, — сказал он сразу. — Я просто видел тебя раньше.       — Где?       — Здесь.       — Очень содержательно.       — Я проходил мимо. Несколько раз. Ты всегда одинаково стоял и читал что-то…       Феликс перевел взгляд обратно на рисунок. Там действительно было его обычное выражение последних недель: досада, скука, жара. Что-то еще, более глупое и голое, чего он в себе никогда не замечал.       — И давно ты за мной подглядываешь? — спросил он.       — Звучит снова интимно.       — Хёнджин.       — Недели две может.       — Недели две?!       — Я не подглядывал. Просто… запоминал.       Феликс закрыл блокнот чуть резче, чем нужно.       — Это очень стрёмная фраза.       — Зато честная.       Он сказал это так прямо, без заигрывания, без попытки понравиться, что Феликс не сразу нашелся, чем ответить. В лавке вдруг стало слишком тихо. Даже вентилятор будто замер.       — Ты всегда такой? — спросил он наконец.       — Какой?       — Как будто у тебя внутри вообще никакого фильтра.       Хёнджин подумал.       — Наверное.       — Потрясающе. Просто подарок.       — А ты всегда подбираешь с улицы людей, которые устраивают тебе проблемы?       — Нет. Обычно я ограничиваюсь плохими книгами.       Хёнджин посмотрел на захлопнутый роман у него под рукой.       — Что читаешь?       Феликс машинально накрыл обложку ладонью.       — Ничего.       — Значит ужасную хуйню.       — Иди к черту.       — Уже там был.       Феликс хотел ответить что-нибудь еще, но вместо этого снова посмотрел на рисунок лавки, потом на самого Хёнджина, потного, избитого, с пакетом льда на плече и абсолютно невозможным спокойствием человека, который, кажется, до сих пор не понял, что чужая доброта не бесконечна. Он выглядел голодным с этим пустоватым, заострившимся лицом, с почти пустым бумажником в шоппере, с куском хлеба, завернутым в газету так, будто это был нормальный обед.       — Только не смотри на меня так, — сказал Хёнджин.       — Как?       — Как будто сейчас либо пожалеешь, либо прибьешь. Я пока не понял, что из этого хуже.       — Я тоже, — честно сказал Феликс.       Он отвернулся раньше, чем Хёнджин успел что-то ответить, и наклонился к маленькому холодильнику под кассой. Дверца скрипнула. Внутри, кроме бутылок воды, старого лимона и баночки йогурта, стоял пластиковый контейнер с его обедом. Макароны, курица в каком-то унылом соусе, нарезанные огурцы. Ничего великого. Феликс секунду смотрел на контейнер, будто тот мог сам принять решение за него. Потом вытащил его, захлопнул дверцу и, не давая себе времени передумать, сунул Хёнджину в руки.       — На.       Тот машинально поймал.       Посмотрел вниз. Потом снова на Феликса.       — Это что?       — Ну давай, угадай с трех раз. Скрипка? Кирпич? Моя бессмертная душа?       Хёнджин перевел взгляд на мутноватую крышку, за которой виднелись макароны.       — Ты серьезно?       — Нет, блядь, это социальный эксперимент. Ешь давай.       Хёнджин не шевельнулся. Только держал контейнер обеими руками с таким видом, будто это была вещь не совсем из его мира.       — Феликс, я…       — Не начинай.       — Я не собирался.       — Собирался. У тебя уже лицо стало вот это. — Феликс защелкал пальцами. — Благодарное. Не надо.       Хёнджин чуть дернул уголками губ. Почти улыбнулся. Почти.       — Я хотел сказать, что верну контейнер.       — Господи.       Феликс закатил глаза и уперся бедром в прилавок.       — Конечно вернешь. Через парадный вход. В костюме. С цветами. И, желательно, без двух обиженных долбоебов на хвосте.       На секунду стало тихо. Вентилятор все так же лениво гонял теплый воздух под потолком. Хёнджин большим пальцем провел по защелке крышки, но не открыл.       — Спасибо.       Он произнес это на полном серьёзе.       И это, конечно, сразу все испортило. Настоящее спасибо Феликс сейчас переносил куда хуже, чем весь предыдущий идиотизм.       — Да не за что, — буркнул он. — Ты выглядишь так, будто если тебя сейчас отпустить, ты по дороге попытаешься сожрать собственный шопер.       — Он слишком пыльный.       — Вот видишь. Уже рассуждаешь. Значит, не зря.       И тут за окном что-то мелькнуло. Маленькая бежевая машина с дурацкой голубой лентой, привязанной к антенне. Она медленно заворачивала к тротуару напротив лавки.       Феликс выпрямился так резко, будто его дернули за все ниточки.       — Блядь.       — Что? — Хёнджин сразу насторожился.       Феликс уже смотрел в окно, не моргая.       — Это Анна-Луиза.       — Кто?       — Это хуже, чем те двое.       Хёнджин приподнял брови.       — Не верю.       — Очень зря. Те максимум бы тебя побили. Эта посмотрит на меня так, что я сам захочу лечь и умереть.       Машина тем временем уже парковалась. За лобовым стеклом мелькнула знакомая круглая фигура, белая рука на руле, и даже отсюда Феликс готов был поклясться, что на Анне-Луизе сегодня опять какая-нибудь невозможная шляпка. Эта женщина умудрялась выглядеть так, будто вышла из французской комедии про тетушку с характером и магазинчиком, который переживет конец света.       — Вставай, — резко сказал Феликс. — Вставай и проваливай. Живо.       Хёнджин поднялся, все еще прижимая к себе контейнер и свой шопер.       — Через дверь?       — Ты издеваешься? Нет, блядь, через портал. Конечно, через дверь, только быстро. И голову ниже. Если она тебя увидит, я скажу, что ты пытался украсть секцию с философией.       — Это жестоко.       — Это правдоподобно.       Снаружи хлопнула дверца машины.       Феликс уже метнулся к входу, выглянул сквозь стекло и тут же отшатнулся обратно. Анна-Луиза действительно была в шляпке — светлой, с лентой цвета черной смородины и какими-то мелкими цветами на полях. На ней был свободный кремовый жакет, и даже издалека она двигалась с этим своим смешным достоинством, как будто шла не через раскаленный тротуар с пакетом счетов под мышкой, а открывать выставку какого-нибудь Ван Гога.       — Всё, всё, всё. Кыш, — зашипел Феликс, подталкивая Хёнджина к двери. — Исчезни. Испарись. Растворись в городской среде.       — Ты очень трогательно меня провожаешь.       — Я тебя сейчас пинком провожу.       Хёнджин, кажется, хотел сказать еще что-то. Уже вдохнул. Но Феликс посмотрел на него так, что тот передумал.       Только у самого порога, уже взявшись за ручку, Хёнджин обернулся.       — Контейнер я правда верну.       — Пошел вон, — сказал Феликс.       — Это не ответ.       — Это направление.       Хёнджин усмехнулся, коротко, одной стороной рта, и выскользнул на улицу. Красная голова мелькнула за стеклом, потом растворилась в мареве дня, в тенях прохожих, в дрожащем воздухе Сен-Лорена. Словно его и не было. Только слишком быстро опустевший стул у прилавка да открытый блокнот на столе говорили, что все это не привиделось Феликсу от жары.       Он едва успел сунуть его шопер следом за дверь и захлопнуть ее, как колокольчик звякнул снова. На этот раз без истерики. Как приговор.       Анна-Луиза вошла в лавку, неся с собой запах духов, горячей улицы и чего-то сладкого, возможно, карамелизированного миндаля. В одной руке у нее была большая сумка, в другой — бумажный пакет.       Она остановилась посреди лавки, окинула взглядом витрину, прилавок, стойку с открытками, самого Феликса — чуть взъерошенного, с подозрительно красным лицом — и прищурилась.       — Почему у тебя такой вид, будто ты прятал здесь труп, но неудачно? — спросила она.       Феликс моргнул.       — Жарко.       Анна-Луиза еще раз оглядела помещение. Ее взгляд скользнул по стулу, по чуть сдвинутой коробке, по бутылке воды без крышки, и Феликс почти физически почувствовал, что эта женщина видит примерно всё, просто пока выбирает, озвучивать это или нет.       Потом она вдруг подняла бумажный пакет.       — Я привезла тебе нормальный лимонад, потому что ты наверняка опять пил эту химическую мерзость, — сказала она. — И если ты сейчас соврешь, что пообедал, я это пойму сразу.       Феликс замер буквально на полсекунды.       Потом посмотрел мимо нее — в стекло двери, за которым уже не было видно ни красных волос, ни высокой фигуры, только жару, улицу и дрожащий свет. И сам не понял, почему от этого у него внутри стало как-то пусто.       — Ну? — спросила Анна-Луиза.       Феликс перевел на нее взгляд.       — Еще не успел, — исправился он.