Погоня за скоростью

Самолёт, везущий команду обратно через Атлантику, летел в гробовой тишине. Не та возбуждённая, насыщенная тишина перед боем, а усталая, пустая — тишина после поражения. Адреналин выгорел, оставив после себя только пепел осознания. Они не просто проиграли. Они показали свою уязвимость всему миру в прямом эфире. В цехах АЗЛК, куда болид доставили в закрытом контейнере под усиленным конвоем, царила атмосфера траура, смешанная с яростью. Механики разбирали израненную машину почти что с благоговением — ту самую, что держала в страхе «Феррари». Но под обтекателем их ждал безрадостный итог: коробка передач, буквально рассыпавшаяся от перегрузок; треснувшие от перегрева поршни; подвеска, чьи сайлент-блоки превратились в жеваную резину. Виктор Аркадьевич Лобанов не спал вторые сутки. Он жил в конструкторском бюро, заваленном чертежами, кальками и обрывками телеметрии. Воздух был густ от табачного дыма и запаха холодного кофе. К нему приставили двух «помощников» из КГБ — молодых людей в штатском, которые молча сидели в углу и наблюдали, но даже они к исходу второй ночи сникли, не в силах выдержать этот марафон мысли и отчаяния. — Всё не так, — бормотал Лобанов, стирая с чертежа очередную линию. — Мы строили машину для идеальной трассы. А там — бугры, волны, прыжки... Каждая неровность выбивает нас из траектории, убивает аэродинамику, которой у нас и так кот наплакал. Мы не можем конкурировать с их «граунд-эффектом» в его чистом виде. У нас нет ни материалов, ни времени, чтобы сделать такие же короба и юбки. Он откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. Перед его глазами стоял не чертёж, а видео с гонки: его красно-золотая машина, стабильная, как танк в поворотах, и беспомощная, как парусник на прямых. И тут его осенило. — Если мы не можем быть быстрее... мы должны быть крепче, — прошептал он. — Если мы не можем лететь низко... мы должны проходить повороты так, будто нам всё равно, что под нами. Он схватил чистый лист. Это был не прорыв. Это было отступление к истокам, признание поражения в технологической гонке. Они не смогут создать вакуум под днищем. Значит, нужно сделать машину, которая будет непоколебима на неровностях. Которая не будет терять сцепление там, где другие подпрыгивают. Машину-скалу. Силуэт болида на бумаге начал меняться. Он стал ещё угловатее, приземистее. Лобанов закладывал в расчёт не идеальные условия, а худшие из возможных. Усиленная, переработанная подвеска с увеличенным ходом. Переделанные точки крепления амортизаторов. Более жёсткий, но живучий каркас. — И коробка... — Он позвонил на экспериментальный завод. — Мне нужны шестерни не из нашей штамповки. Ищу трофейные. Немецкие, с «Мерседесов» или, на худой конец, чешские. Те, что делались для тяжёлых условий. Они тяжелее, шумнее, но выдержат. Это было рискованно. Использование неучтённых комплектующих могло повлечь скандал. Но выбор стоял между скандалом и гарантированным позором на каждой трассе. Тем временем Семён и Юргис проходили свой разбор полётов. Не в кабинетах, а на пустом, промозглом стадионе «Локомотив», бегая круги по заснеженной дорожке. Физическая боль была очищающей. — Я ошибся на одиннадцатом кругу, — сквозь хриплое дыхание говорил Юргис. — Дал слишком много газа на выходе, перегрел задние покрышки. И они «умерли» быстрее расчётного. — А я — на сорок первом, — отозвался Семён. — Должен был почувствовать, что коробка сдаёт раньше. Снять нагрузку, перейти в режим сохранения. Но я гнал... хотел удержать того итальянца на «Шэдоу». Не рассчитал. Они анализировали не чужие, а свои ошибки. Понимали, что против технологий они могут выставить только безупречную работу пилота и безошибочную тактику. — В Бразилии — трасса Интерлагос, — сказал Семён, останавливаясь и опираясь руками о колени. — Там ещё больше неровностей. И жара, как в печке. Наша задача — не повторить подвиг. Наша задача — финишировать. Просто добраться до конца. Найти такой темп, который не убьёт машину за полдистанции. Через неделю, в сборочном цеху, родился «Москвич Г-79Б» — «Бразильская» модификация. Снаружи изменения были почти незаметны. Но внутри это был другой болид. Более тяжёлый, менее элегантный, но, как надеялся Лобанов, — более живучий. Его представили высокому начальству. Был тяжелый разговор. — Вы предлагаете ехать медленнее? — спросил один из чиновников, скептически оглядывая машину. — Я предлагаю доехать, — твёрдо парировал Лобанов. — Чтобы в отчёте было не «сход на 41 круге», а «финиш». Любым местом. Это сейчас важнее скорости. Мы должны научиться ходить, прежде чем бегать. Мир увидел, что мы можем бороться. Теперь он должен увидеть, что мы можем завершать гонки. Разрешение дали. Скрепя сердце. Последней инстанцией стали испытания на только что оттаявшей трассе в Подмосковье, имитировавшей неровности. Семён, проехав несколько кругов, вылез из машины. — Похоже на грузовик, — сказал он. — Но... предсказуемый грузовик. Он не сходит с ума на кочках. Он их проглатывает. — Ну и как? — спросил Лобанов, затаив дыхание. — С таким можно работать, — Семён хлопнул по обтекателю. — Не для победы. Для войны на истощение. На горизонте уже маячила Бразилия. Интерлагос. Трасса в горах, с слепыми поворотами, резкими перепадами высот и убийственной жарой. Команда «Советских Гонщиков» летела туда не с мечтой о сенсации. Они летели с суровой, солдатской решимостью выстоять. Выжить. И поставить свою, пусть не самую быструю, но несгибаемую машину на финишный протокол чемпионата мира. Первый шаг к настоящему признанию. Испытания «Бразильской» модификации были больше похожи на пытку, чем на тесты. На заснеженной, раскисшей подмосковной трассе, где асфальт был изрыт ямами, «Москвич Г-79Б» действительно вёл себя как упрямый, непробиваемый тягач. Он не летел — он катился, уверенно и предсказуемо поглощая неровности, которые заставили бы более хрупкий болид подпрыгивать и терять сцепление. Но за эту предсказуемость пришлось заплатить. — Вес, — констатировал Юргис, изучая данные телеметрии в холодном ангаре. Его голос был без эмоций. — Мы потяжелели на 27 килограммов. В основном на подвеску и усиления каркаса. На прямых это будет дополнительная потеря, около 0,3 секунды на круге только из-за массы. — И аэродинамика, — добавил Семён, снимая промасленные перчатки. — Эти рёбра жёсткости и изменённая геометрия днища… Они не для прижима. Они для выживания. Машина стала ещё более «парусящей» на прямой. Нас будет сдувать, как пустую консервную банку. Лобанов слушал, кивая. Он знал всё это. Он сам всё рассчитал. Его лицо было измождённым, но в глазах горел холодный, почти фанатичный огонь учёного, который нашёл единственно верное, пусть и некрасивое решение. — Правильно, — тихо сказал он. — Мы проигрываем в скорости. Но мы выигрываем в одном — в стабильности. Наш темп не будет падать от середины гонки к её концу из-за убитой подвески или перегретого мотора. Наш темп будет… как скала. Невысокой, но нерушимой. В Бразилии половина пелотона развалится или совершит ошибки на этих проклятых кочках. Наша задача — быть теми, кто останется. Кто доедет. Он разложил на столе схемы трассы Интерлагос, добытые с огромным трудом. — Смотрите. Здесь, в секторе «Солейра» — слепой правый поворот на спуске с горбыля. Асфальт там разбит до основания. Там все будут прыгать и терять управление. Мы — пройдём ровно. Здесь, на старт-финишной прямой, после длинного спуска — они выжмут свои 300 с лишним. Мы — максимум 285. Но зато, входя в первый поворот, у нас будут целы тормоза и холодная голова. Мы не гонимся за Лаффитом. Мы гонимся за финишем. Это был циничный, беспощадный расчёт. Отказ от амбиций ради единственной, прагматичной цели. Стратегия не гонщиков, а выживальщиков. В самолёте до Сан-Паулу царила уже другая тишина. Не пораженческая, а сосредоточенная. Пилоты изучали карты трассы, мысленно проходя каждый поворот. Механики перебирали в умах списки заменяемых деталей, готовясь к адской жаре и нагрузкам. Лобанов всё время что-то чертил в блокноте, время от времени что-то исправляя и вырывая листы.