WE_HOPE_FOR_HAPPY_DAYS!!!
4 мая 2026 г., 21:51
***
Всё на что способен его незаменимый потребитель — с его разверзнувшейся тьмой черепной коробки и жёлто-вонючими рядами бритвенно острых зубов — это лежать в задней части фургона, время от времени вращать динозаврьими глазами и вздыхать, словно старая сонная собака, когда Захари начинает насвистывать песню про радугу и сладкие сны. Пабло говорит — апатия это заразно. Пабло говорит — останови кобылу дружище, мы доехали до моего дома. Они выбираются из захариной абстрактно-невозмутимой телеги, и Пабло, нервно подёргиваясь, направляется ко входу в золотую Башенку. Захари и Баттер тоже подёргиваются и тоже направляются, но Пабло загораживает узкий проход мостика над пластиковой гладью, настороженно распушив хвост. Возмущается — не злобно, устало. Говорит — да сколько можно ж то. Ну Захари, — говорит — что хочешь делай, хоть топи своего динозавра в моём пластике. (Останавливается. Лучше уж не топи. (А Захари и согласен. Если Баттер, господин их хороший, приживётя в пластике, он может из безцельно приникшей к земле рептилии превратиться в крокодила-переростка, если не сразу в мегалодона. (С крокодилами, рептилиями и лягушками, предположим, в этих краях знают, как биться — хотя из переростков тут только толстяки-директора и большеголовые клерки среднего звена — но из хищных околоакул во всех четырёх зонах имеются только парящие высоко над королевиной библиотекой плачущие на семь ладов киты. С ними, стоит признаться, до Баттера никому не приходило в голову искать драки — ибо на крышу библиотеки надо сначала залезть, а это же дело, сами понимаете, неприглядное.) Захари был бы рад, найди Баттер себе реальную работу — не призраков битой гонять, не с кольцами аддонов шептаться и не Захари осуждать одним взглядом за то, что он недостаточно тонко мяукает — а вот прямо что-то для души. Может, Баттер бы и был счастлив, подними он свою многострадальную зубастую голову с земли и опусти он её в жидкий пластик. Но если Баттер уплывёт по тёплому пыльному пластику туда, где требуются крокодилы и где нет жадных до праздного развлечения Игроков, то каков шанс, что тонкая красная нить геймдизайна сведёт их с Захари ещё хоть раз в жизни-то?) Так вот, — говорит Пабло, — оставляй его снаружи. Ну почему же так, — хочет возмутиться Захари. Не возмущается. Смотрит, от блеска пластика прищурившись, на Баттера. На пыль, на грязь. На разложение. Пабло тоже смотрит, обмахивается хвостом, стучит им себе по бокам нервозно; сам, наверно, не замечает, как стучит. И Баттер смотрит на себя. Ворочает глазницами, пытаясь понять, что так его проводнику Судье не нравится. Не понимает. Захари треплет его по разкорёженной голове. Баттер, бедный, глупый Баттер. Захари думает. Столько кредитов потрачено, столько кредитов приобретено. Сколько велиальского мяса куплено, сколько пережёвано. Сколько билетов пробито, сколько поглощенно вместе с мясом, давясь, захлёбываясь липкой тошнотной слюной. Баттер дёргает многострадальной башкой, зубами клацает, пытается Захари укусить, и он поспешно уберает гладилку, качает на него головой. Баттер, наверно, не видит его голову. У Баттера оба глаза почему-то сползли слишком близко к земле и сейчас облизывают золотую пластиковую поверхность. И он даже не моргает.***
В гостях у Пабло Захари спит в своей обычной каморке с потайным ходом в полу и с циферками на стене, слушает, как соседка этажом ниже прыгает с одного конца комнаты в другой, по пути ударясь головой о потолок и хихикая от удовольствия. В одну сторону шесть подскоков, шлёпанье босых ног по липко-сладкому полу, в другую сторону — катится колесом, срываясь из привычных мелодий-завываний в надрывное «ыуыуыуа». Приземляясь, ударяется пятками об пол так, что слышно, наверно, даже в белеющих останках Третьей Зоны. Не спит Захари. Возня в подвале давит ему на ухо надоедливым москитом, пока он жмурит зенки в гипотетическую ночь. Москит пищит несколько кругов вокруг Захари, поднимается под потолок, а потом приземляется на трещину в стене что промеж цифер «восемь» и «два». Смотрит на Захари с весёлым блеском в сотне комариных глаз. Захари бы от него отмахнуться, только руки что-то слишком тяжелы. Иди отсюда, — говорит, — Сахарок, — говорит, — Тебя тут только не хватало, — говорит, — Мне и так плохо, хоть помирай, — говорит, — Если можешь в это поверить. Москит по-мушьему потирает лапки. Захари продолжает: Офисы, библиотеки, заводы, — потирает лапки, — Тебе может и всё равно, — потирает лапки, — Ты этого, может, и в глаза никогда не видела, — потирает лапки, — А мне, может, там деньги платили. Мне, может, там нравилось сидеть иногда, — не потирает. Смотрит на Захари вызывающе. Он смелеет. — Мне там даже больше нравилось, чем с тобой нянчиться, — говорит. Москит безразлично ползёт по стене. Этажом ниже Сахарок заливается визгом-хохотом, обрушившись с всепоглощающим «БАМММ!» на пол. Захари спит.***
Баттер днём дремлет под еле греющим солнцем, а ночью, отмирая, дюйм за дюймом продвигается ближе к Башенке Пабло. Точнее, Захари так кажется. Точнее, он может поклясться, что всё именно так. Свернувшаяся корочкой кровища и впавшие в череп глазницы Баттера невинно смотрят на Захари, пока тот меряет шагами мостик. Внизу сонно плещется волнами из стороны в сторону слепяще-белый пластик. Баттер пахнет отвратительно. Как качающееся на ветру мясо с крюков металлических ферм, как текуще-гниющее мясо в акведуках Альмы, как кальцифицированно-залежавшиеся запасы мяса в подземных закромах Гомеса — Баттер пахнет как мясо, которое Захари бы никогда не стал продавать, а тем более покупать. Какое разочарование, — говорит Захари, кладёт руку на дурнопахнущую башку Баттера. Холодный, липкий Баттер льнёт к его руке, раздувается от трупных газов прямо на глазах. Захари говорит — Дружище, — говорит, — Я тебе все свои сохранённые на чёрный день побрякушки отдал, — говорит, — Я даже цены поднимал для тебя всего на пятьдесят процентов, а не на семьдесят, — говорит. Баттер смотрит на него, делает жевательные движения своей огромной челюстью. Милый, глупый Баттер.***
Захари не спит. Этажом ниже, Сахарок шаркает ногами из угла в угол и мычит увлечённо торжественный вальс. Сбивается, начинает считать «Раз, два, три, раз, два, три», кружится в танце с невидимым партнёром. Мухоподобный москит на стене злорадно потирает лапки. Захари не спит. Думает. Как всё хорошо могло сложиться, откажись кукловод от Баттера хоть немного раньше, необязательно даже чтоб до первого его злодеяния. Лучше где-нибудь во Второй Зоне, уже после того, как Захари с Баттером пересеклись и оказались уже навсегда связаны контрактом «недовольный покупатель-продавец». Захари думает. Баттер мог бы остаться среди таких усидчивых, выдресированных своим птичьим повелителем Эльсенов. Мог бы стать своим, носить галстук и бесцельно мотаться от библиотеки к захариному парку и обратно. Мог бы весь день кататься на лодочках-утятах или до глухоты и непрерывного звона в ушах лопать шарики на аттракционах. Мог бы приходить в конце дня в фуксийно-синие, такие же как у всех, апартаменты и через пустой стол спрашивать у Захари: «А как у тебя дела сегодня в Галереях?» И Захари бы отвечал, поднимая уголки губ — Ничего нового дружище, — и нарезал бы крупными кусками золотую плоть. Коли бы Баттер пожелал, кормил бы его с рук этой плотью. Бесплатно даже. Сахарок счастливо взвизгивает, заканчивая своё представление. Наверно, кланяется в пустоту лебединой залы. Захари смотри на москита. Ничего не говорит.***
Надрывно скрипнув последней перекладиной лестницы, Захари перебрасывает туловище через край здания. Разваливается на спине по плоской, нагретой солнцем крыше; вздыхает, похуже чем Баттер в фургоне или Эльсен на грани возгорания. Слева от него Пабло сосредоточенно трёт поочерёдно лапой сначала ухо, потом усы. Старается. Мурлыкает солидно, спрашивает — Могу чем-то помочь? — будто они пересекаются случайно, будто Захари его застал за ловлей мышей во время перерыва от работы. Будто нет Баттера и нет принесённой им пустоты. Пабло усердно кусает себя за лапу, вычищая грязь из-под когтей, так, что Захари становится неприятно смотреть и слушать хруст зубов о кошачьи налапные перепонки. Он отодвигается подальше от Пабло и смотрит вверх. Желтое небо смеётся над Захари упитанными округлыми облаками. Облака — они в каждой из Зон облака, а небо разное — отражается в пластике розовым, серым, зелёным, пляшет над крышами зданий вспышками цвета. В Нулевой Зоне небо прилизанно-аккуратное, как Пабло после двух часов бездельного умывания, озаряющее золотом незамысловато-одинокий остров и трёхярусную Башню. А ест ли Пабло вообще мышей — интересуется Захари вслух прежде чем получается остановить себя. Пабло не смотрит на него, потому что слишком увлечён дегустацией блошьих личинок из закромов своей шерсти — но явно обижается, на вопрос не отвечает — а может просто не слышит. Захари, наверно, плохой друг, раз не знает особенности рациона Пабло — на данный момент единственного кроме самого Захари живого разумного существа на всём белом свете. Конечно, можно поспорить, насколько сам Захари разумен. Пабло, наконец, прекращает попытки отгрызть себе обе передние лапы и лениво щурится на море пластика. Хотя нет — Захари прослеживает траекторию — щурится на Баттера. За последние два миллиарда одиноких, прожитых в опустевшем мире секунд, Баттер преодалел чуть больше двух футов. Он когда-нибудь до тебя оберётся. Пока ты спишь — мяукает Пабло. В голосе ни нотки беспокойства или побуждения к действию; будто просто озвучивает мысли вслух. Таким голосом говорят о подорожании сахара (плохой пример). Захари пододвигается к краю крыши, болтает ногами над шееломательной бездной высоты, ударяется пятками о стенку. И что же он сделает. Пабло медленно моргает. Мне придётся его убить. Как будто такая жизнь лучше смерти. Захари смотрит на небо. Пабло рядом с ним от скуки мурлыкает и попеременно впивается когтями правой и левой лапы ему в бедро. Не надо заранее удручаться — говорит он. Не берёт свои слова обратно, просто пытается Захари утешить, как утешают конфетой детей ссадивших коленку. Захари смотрит на небо. Небо смотрит на пустынный ландшафт, на своего кошачьего хозяина и на замершую серым пятном проказы на земле тушу Баттера.***
Сахарок внизу, глубоко под землёй, снова танцует, отрабатывает движения, которые никогда не увидит рукоплескающая публика, просто потому, что публики в этом мире больше нет. Москит потирает лапки. Захари лежит на полу каморки с циферками на стене невозмутимым каркасом. Притворяется, что спит; притворяется, что ему нужно спать; притворяется, что спать в принципе теоретически может. Ему — теоретически — снится Вторая Зона — розовые игрушечные здания и синие заполненные гудящим эхом коридоры. Ему снится пение пластика в бесконечном море. Во сне Захари не знает, что Бисмарк, каким он его помнит, был сравнен с бесцветным пластиком земли, и поэтому он опирается на пластиковую изгородь и позволяет ветру бесцельно просвистывать мимо. Из гипотетической темноты справа от Захари раздаётся звук — свист или оклик. Во сне он поворачивает голову и видит Баттера. Выдыхает приветственную, перемешанную со смехом, тираду, может быть, хлопает по плечу. Говорит — Ах, ах, ах, мой марионеточный товарищ, ты же знаешь, я всегда рад облегчить твою ношу из кредитов и полезного имущества, — пока Баттер выбирает между Цветом Кары и Аурой Справедливости. Баттер, освещённый нимбом ночного неба. Захари тянет к нему тяжёлую ото сна руку. Пабло говорит — апатия это заразно. Стоит лишь пару дней потереться плечами с существом, заражённым смертельным недугом пессимизма, и будешь обречён и сам вечно скитаться, тонуть в серости бесцельного существования. Захари утыкается лягушачьей маской в смердящую массу своего любимого клиента. Они лежат в братской могиле каморки с циферками на стене, а Пабло мурлыкает свои полные тупой скорби песни где-то на крыше Нулевой Зоны. Сахарок, приглушённая пластиком стен, щёлкает пальцами и пускается в неудержимую сальсу из одного покрытого сахаром конца комнаты в другой. Москит улетает в широкую арку дверного проёма и теряется во тьме ночного неба. Может быть, это всё к лучшему. Захари спит.
