В ризнице темно

Солнце клонилось к закату, заливая деревушку в тоскливые оранжевые тона. Церковная колокольня отбрасывала длинную тень, которая лениво переползала через погост и упиралась прямо в покосившуюся ограду дома Дурслей. Оттуда, из-за угла, донёсся шорох и сдавленный выдох. Гарри прижался спиной к шершавым доскам сарая, чувствуя, как рубашка прилипает к свежим ссадинам на лопатках. В ушах всё ещё звенело от криков дяди Вернона, а перед глазами стояло перекошенное лицо тёти Петуньи. Он сжал в кулаке горсть сухой земли, и не заметил, как оцарапал ладонь. — Проклятые уроды… — прошептал он, сглатывая горечь. Ноги сами понесли его прочь, через огород, мимо колючих кустов смородины, к церковной ограде. Это было единственное место, куда он мог прийти, не опасаясь, что его тут же поймают и вернут обратно. Верующие старухи, конечно, судачили о «бесовском отродье», но после заката за ворота не совались. Гарри перелез через низкий каменный забор, больно приложившись коленом, и остановился, тяжело дыша. Он был зол, напуган, и чувствовал, как где-то под рёбрами разрастается та самая пустота. Он поднял голову и замер. У крыльца пасторского дома стоял Том Реддл, сын пастора. Тот самый, от которого бабки крестились и бормотали про «дьявольщину в глазах». Том никогда не ходил в местную школу, но учительница всё равно хвалила его за ум. Сейчас его тёмный силуэт, в белой рубашке, почти сливающейся на фоне белёной стены, смотрел прямо на Гарри. Гарри машинально одернул порванный рукав и попытался выпрямиться, но спина заныла, заставив его поморщиться. Он вздернул подбородок, стараясь не выглядеть жалко, хотя знал, как сейчас выглядит: грязные волосы, разбитая губа и эти дурацкие очки, склеенные пластырем. — Чего уставился? — бросил он хрипло. — Я не в церковь, я так… мимо шел. Гарри сжал кулаки, чувствуя, как кровь пульсирует в рассеченной брови, и настороженно смотрел на Тома. Тот всегда казался ему слишком чистым и правильным. Но сейчас, когда от собственного дома воняло жареным луком и горелым деревом, а за спиной был только холодный камень и крапива, даже присутствие этого молчаливого парня казалось странным утешением. Том не спешил отвечать. Он стоял неподвижно, пальцы сжимали корешок книги, что-то вроде Библии или церковного календаря. — Мимо, — повторил Том тихо, будто пробовал слово на вкус. — Интересный маршрут. Через чужой сад, мимо курятника, через забор с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Он сделал шаг вперед, и свет из окна пасторского дома упал на его лицо. Оно было бледным и острым, с глазами, которые в этой деревне называли неправильными. Волосы черные, зачесанные назад, но одна прядь выбилась и падала на лоб, делая его похожим на мальчика с картинок про грешников и искупление. — Ты опять весь в синяках. — сказал Том, останавливаясь в трех шагах. Гарри дёрнул плечом, хотя шею тут же прострелило болью. — А ты опять с книжкой. Молишься, чтоб меня черти утащили? Уже пробовали, не берут. В горле пересохло. Гарри знал, что сейчас лучше было бы уйти, переждать ночь в старом амбаре за мельницей, а к утру найти способ умыться и сделать вид, что ничего не случилось. Но ноги не слушались. Он стоял и смотрел, как Том медленно, очень медленно, закрывает книгу и зажимает ее под мышкой. — Я не молюсь о тебе, — сказал Том с пугающим спокойствием. — Молитвы не помогают. Я пробовал. Он подошёл ещё ближе. От него пахло старыми бумажными страницами, ладаном и чем-то горьким. Гарри инстинктивно попятился, упершись лопатками в шершавый камень ограды. Боль вспыхнула снова, и он закусил губу. — Покажи, — сказал Том. — Не надо. — Гарри. Том произнес имя тихо и медленно. Гарри вздрогнул, здесь его никто по имени не звал. Для всех он был «тот Поттер», «бедовый мальчишка», «сын пьяницы и шлюхи». А этот… этот стоял так близко, что Гарри чувствовал его дыхание на своей щеке, и смотрел так, будто видел сквозь кожу, сквозь грязь, сквозь всю его никчемную, битую жизнь. Том стоял уже вплотную, дыхание едва касалось щеки. — Повернись. — Отвали. — Повернись, — повторил Том с нажимом. Гарри судорожно сглотнул. Где-то в доме пастора хлопнула дверь, и послышался тяжелый, уверенный шаг. Том мгновенно напрягся и схватил Гарри за запястье. — Давай за мной, — шепнул Том, и в этом шепоте было столько злости, столько сдерживаемой ярости, что у Гарри перехватило дыхание. — Быстро. Пока он не вышел. Том потянул его за собой, в сторону, к задней части церкви, где за поленницей дров темнела узкая тропинка, ведущая к старой ризнице. Гарри, спотыкаясь и шипя от боли, позволил увести себя в темноту, чувствуя только чужие пальцы на своем запястье и странный, дикий страх, который не имел ничего общего ни с дядей Верноном, ни с церковными старухами. Когда они скрылись за углом, шаги замерли у крыльца. — Том? — раздался сухой, холодный голос. — Ты где? Опять болтаешься, когда велено сидеть за книгами? Том прижал Гарри к стене, заслоняя собой, и Гарри почувствовал, как сильно бьется его сердце или, может, это его собственное сердце колотилось где-то в горле, он уже не разбирал. — Молчи, — одними губами шевельнул Том, и его глаза в темноте блестели почти лихорадочно. Гарри замер, чувствуя спиной холодный камень, а грудью почти невесомое, но неумолимое давление тела Тома, который стоял так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую трещинку на его бледных губах. И впервые за сегодняшний вечер Гарри подумал, что, может быть, сбежать от сумасшедших верующих старух и постоянных побоев это не самое страшное. Страшнее было то, что он не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Шаги пастора были тяжелыми и размеренными, такими, какими они, наверное, и должны быть у человека, который каждое воскресенье ведет свою паству к свету. — Том, — голос стал ближе, и Гарри почувствовал, как пальцы Тома на его запястье сжались до боли. — Я не буду повторять. Том не двинулся с места. Он стоял, вжав Гарри в стену старой ризницы, и смотрел куда-то в сторону, туда, где за углом маячила фигура отца. Его дыхание было ровным, но Гарри чувствовал, как напряжены его мышцы под тонкой тканью рубашки. — Я здесь, — ответил Том ровно, и голос его прозвучал спокойно. — Подышать вышел. Запрещено? Пауза. Гарри затаил дыхание, вжимаясь в шершавые доски. Он знал этот тон, так в деревне разговаривали только те, кто не боялся последствий, или те, кому уже было все равно. — Не дерзи, — устало сказал пастор. — Иди в дом. Ужин стынет. — Я скоро приду. Еще одна пауза. Гарри слышал, как пастор тяжело вздохнул, тот самый вздох, который в церкви всегда предшествовал особенно нудной проповеди о блудных сыновьях и наказании за гордыню. — Этот дом - единственное, что у тебя есть, — тихо проговорил пастор. — Не заставляй меня жалеть, что я тебя… Он не закончил. Тяжелые, медленные, как похоронный звон, шаги начали удаляться. Дверь хлопнула. Свет в окне пасторского дома погас, оставив церковный двор во власти сумерек и теней. Том стоял ещё долго. Гарри успел досчитать до ста, прежде чем тот наконец выдохнул и отступил на шаг. Его пальцы разжались, и на запястье Гарри остались красные отметины, следы от чужого страха и ярости. — Прости, — сказал Том и тут же поморщился, будто слово обожгло ему язык. — Не надо было тащить тебя так резко. Твоя спина… — Заживёт, — перебил Гарри, растирая ноющее запястье. — Всегда заживает. Он хотел добавить что-то колкое, что-то, что вернет их на привычное расстояние, мальчик из трущоб и сын пастора, которые не должны стоять так близко, смотреть друг на друга так, будто… будто… Но слова застряли в горле, потому что Том вдруг сделал то, чего Гарри никак не ожидал. Он медленно протянул руку к лицу Гарри. Пальцы осторожно коснулись скулы с лиловым синяком. Гарри дёрнулся, но не отодвинулся. — Не заживает, — тихо сказал Том. — Ты всегда так говоришь. «Заживёт, само пройдёт». А потом новая отметина через неделю. — Такая у меня жизнь, — выдохнул Гарри, но голос дрогнул. — Нет, — Том убрал руку, и на его лице промелькнуло что-то, от чего у Гарри свело живот. — Это не жизнь. Это просто… пристанище для скота, который ждет, когда его зарежут. Он посмотрел на Гарри. В полумраке его глаза казались черными, бездонными, и Гарри вдруг подумал, что в этих глазах можно утонуть быстрее, чем в реке за мельницей. — Ты слышал, что он сказал? «Не заставляй меня жалеть, что я тебя…» Каждый раз подбирает слова, чтобы побольнее воткнуть, и всё равно не может выбрать. Гарри молчал. Что тут скажешь человеку, чей отец его тоже ненавидит, только по-другому. — Идём. — сказал Том, протягивая руку. — У меня в ризнице аптечка есть. И хлеб. Если ты, конечно, не боишься греха - переступить порог церкви после заката, не помолившись. Гарри покосился на его протянутую ладонь, бледную, с длинными пальцами, такими чистыми, что на них, казалось, никогда не было ни царапины. Свои, грязные и ободранные, спрятал за спину. — А если твой отец узнает? — спросил он хрипло. Том криво усмехнулся. — Он всегда узнаёт, но дело не в этом. Дело в том, что он потом сделает. А мне уже давно нечего терять. Гарри, сам не понимая зачем, протянул свою ладонь и вложил ее в ладонь Тома. Пальцы крепко сомкнулись. — Пойдём, — прошептал Гарри, и это прозвучало почти как «спаси меня». Том кивнул, развернулся и повел его за собой в темноту ризницы, в запах старого ладана и пыльных книг, туда, где пастор не ходил по ночам. А Гарри смотрел на их сцепленные руки и думал, что ад - это не огонь и сера, о которых так любила кричать миссис Коул. Ад - это когда тебя никто не видит. И, может быть, чистилище - это когда на тебя наконец смотрят.