С днем рождения

Вик не любит всего две вещи: шум и большое скопление людей. Его воротит от громкой музыки, от глупых разговоров, от всего и сразу. Он это терпит, и терпит весьма уверенно, потому что негоже в свой же день рождения со своей же вечеринки сбегать. Стоит уточнить, правда, что вечеринку эту он не закатывал и сам неприятно удивился, когда по возвращении с занятий его макнули лицом в торт. Но ни сил, ни желания злиться не было: парень понимал, что друзья просто хотят его развеселить. Терпение кончается тогда, когда подвыпившие девушки начинают откровенно флиртовать. Прямо в лоб. И не скрывают даже, тычут ему в лицо пышной грудью, на ухо так томно шепчут пошлости всякие. Узнал бы Фил — обзавидовался, но Сменкин со своей бедой наедине. Ему уже девятнадцать, и в этом возрасте хорошим и успешным мальчикам следует иметь девушку и даже заниматься с ней сексом — как Арт и Кира, как Фил и его собственная рука, как… да как его мама и папа в его годы. Но только он не хороший и уж точно не успешный: Виктора от подкатов начинает тошнить так, что горло болит. Сбежать хочется до одури, и парень всё же выскальзывает из кольца внимания, обещая вернуться. Холодный вечерний воздух жжет кожу. Музыка гремит так, что слышно даже тут. Дверь на крышу парень на всякий случай закрывает и сидит на краю, разглядывая прохожих. Ему головокружительно тошно, и злость на самого себя маячит на периферии — за побег, за трусость, за неправильность. Сначала парень списывал всё на тоску по Вэл, будто его эфемерное горе действительно могло повлиять на восприятие мира и женских тел. Сначала это работало: Виктор упорно думал о девчонках, когда рука собственный член обхватывала, когда двигалась без удовольствия, почти механически. И часто, чаще, чем хотелось бы, мысли сворачивали не туда. Совсем-совсем не туда, в зоны запретные, неизведанные. Мерзкие даже, неправильные. Он врал себе, но тело было честнее, подсвечивая татуировку ярко-зеленым. Она горела, как индикатор отвращения, лакмусовая бумажка мерзости. Не нравились ему девчонки. Как ни посмотри — не нравились: правильные и бунтарки, тихие и громкие, красивые и не очень — всё мимо. Даже Арт в отчаянии бросил попытки свести друга хоть с кем-то. Вик пытался, правда пытался. Пытался целоваться и не замечать яркого болотного цвета. Пару раз мял мягкие изгибы и отрешенно пялился в стену. Не получалось у него возбудиться. Он представлял различные сцены — от самых романтичных до весьма развратных — и только вздрагивал, будто его на электрический стул посадили. В конце концов он бросил попытки быть нормальным. Не нравился ему никто — что с того? Это с губ Киры впервые сорвалось глупое предположение о его ориентации. Оно, в общем-то, не было ничем подкреплено, кроме равнодушия к девушкам, но парень задумался. Не права ли его сестра в этом странном, до коликов смешном предположении? Может, он и правда просто-напросто гей? Может, Вэл была ошибкой, может, и вся жизнь была ошибкой. Он начал смотреть чуть дольше на Фила. Он красивый. Иногда даже чересчур, его красота проводила теплом по позвоночнику и пульсацией горящих щек. И всё же было мерзко. Он себя, от обстоятельств, от фантазий. Он переключился на кого-то, кто не был для него близким другом. Вот Илья — тоже симпатичный. Но тоже не то. Парни вызывали в нем такой же холод, что и девушки. Он не социопат. По крайней мере, пока. Да и проблем с либидо у него нет: дрочит, как все подростки, порно смотрит, краснеет даже. Он искал статьи в интернете, пытался разобраться в себе, даже готов был сорваться к психологу. Это ненормально — отсутствие интереса. Ненормально, потому что все вокруг уже говорили про подружек и дружков, а Вик всегда плелся позади — не такой. Скучающий. И она была пожирающей, всепоглощающей — скука. Даже красивые текстуры Энвелла не радовали, они с каждым днем лишь серели и приедались. Но к девятнадцати парень вдруг осознал, что с ним всё хорошо. Да, он одинок, но одиночество его не беспокоило. Никто не нарушал его личное пространство, никто не написывал. Ну, разве что кроме Черных в общем чате — там Сменкин убрал уведомления. И жизнь стала лучше. Проще, что ли. Люди на улице редели с каждой минутой, солнце медленно садилось, озаряя небо и крыши красным. Вик вдохнул поглубже этой свежести и блаженно запрокинул голову. Стало неважно, что происходит за дверьми: существует только здесь и сейчас, только он и ветер. — С днем рождения, Виктор. Низкий голос пронесся прямо у уха. Татуировка озарилась оранжевым, парень распахнул глаза и огляделся — никого. — Чего?.. Ответом ему было молчание — вязкое, неуютное. Парень чувствовал незримое присутствие, но в полтергейстов не верил. Глупая шутка или пунш — Сменкин растерянно водил взглядом по бетону, пока не почувствовал легкое, ненавязчивое в своей незримости желание. Он как собака, поймавшая след, а может, и как загипнотизированный, мягко поднялся на ноги и сделал пару шагов от пропасти — к двери, к голосу, к тому манящему нечто, что тянуло его за призрачные ниточки. Парень юркнул назад в тепло и шум, проигнорировал выкрики друзей или не друзей — голоса смешивались и заглушались — и прошмыгнул в комнату. На столе стоял ноутбук, и Сменкин искренне сопротивлялся первые пару секунд, пока интерес не превысил страх: он открыл гаджет и зажмурился. Лес был таким же, как и всегда. Сырым. Теплым. Тоскливо-ностальгическим. Вик шел вдоль дорожки, касался кончиками пальцев растений и гнал подальше мысли о всем том уродливом, что они с друзьями пережили. В этот день хотелось лишь наслаждаться. Мелочами, вроде приятно холодящей росы, или чему-то более существенному. Тишине. — Не сомневался, что ты придешь, — раздался позади насмешливый, но совершенно не грубый голос. — Даже, стоит признать, ждал тебя. Вик почти подпрыгнул от неожиданности, обернулся и приготовился к сражению, но Моргарт спокойно смотрел на него с расстояния нескольких метров. Наконец поймав взгляд парня, монстр улыбнулся и поднял все четыре руки. — Я безоружен. Рассчитываю на твое благоразумие и совесть. — Я слышал твой голос, — возмущенно прошептал Вик, но всё же разжал стиснутые ладони. Моргарт передвигался плавно, бесшумно. Тихо ступал по травянистому покрову, и гнетущая атмосфера окутывала травинки, которых он касался. Сменкин одновременно хотел бежать, не желая стычки с боссом, и при этом не отводил взгляда от этого уверенного тела. Он отступил на пару шагов и судорожно огляделся. Монстра такая реакция позабавила, он похихикал и оказался совсем близко — непозволительно. Опасно. Будоражаще. — Твои мысли слишком тяжелые, Виктор. — Ты не умеешь читать мысли. — Не умею, — не стал спорить монстр и холодными пальцами провел по подбородку героя, заставляя его запрокинуть голову. — Но твои грустные глаза тебя выдают. — Глаза? — Вик усмехнулся, чувствуя жар в месте ледяных прикосновений — оксюморон, коллапс, катастрофа. — Может, и татуировка. Моргарт двигался медленно. До сводящего с ума медленно. Парень чувствовал свободу, но в этой свободе была главная ловушка: он не уходил по своей воле. В неправильных действиях и словах было что-то абсолютно родное, складывающееся в пазл с его душой. Парень дрожал, но явно не от страха или холода. Монстр опустился рукой ниже и сдавил горло — внушительно, но не смертельно. По телу расползся электрический ток, напрягая каждый нерв, раскаляя до поломки. — А что, скучал? Арт бы уже завтра вернулся надирать тебе зад, — парень хамил, проверял границы, провоцировал и нервно прикусывал губы. Внимательные глаза рассматривали его всего, и от этого пальцы на ногах подгибались. — Артем весьма зауряден. — А я интересный? — Не представляешь насколько. Вик никогда не думал, какие губы у Моргарта, но почему-то был уверен, что не такие, какими оказались. Горячие, влажные, требующие и берущие — катастрофически жадные. Нужные. Нужны как вода, как сон, как солнце. Как всё и сразу и ничто: всё было странно, ново, грязно, и Вику это нравилось. Нравилось и пугало одновременно, сменяя цвета татуировки каждую секунду, распаляя внутреннюю борьбу. Что случится, если он всего один раз шагнет за грань? Всего один раз побудет злодеем? Всего один раз отречется от звания героя? Их языки встретились, и это было точкой отсчета: конца света не избежать. Сменкин тянулся вверх, размыкал губы, пускал, позволял и отдавался. Дурацкие мысли покинули голову, оставляя только бессвязную кашу и звук собственного бешеного сердцебиения. Они целовались и целовались, цепляясь за одежду друг друга, шумно вздыхая. Парень почти терял сознание от нехватки кислорода, но всё равно рьяно отвечал, будто имел хотя бы толику власти. Разорвать порочную связь было тяжело, но пришлось: Моргарт вытащил из его глотки длинный язык, напоследок облизал ряд верхних зубов и позволил откашляться. — Я много раз видел героев, отчаянно хватающихся за жизнь перед смертью, но твое выражение лица прекраснее всего. Заключим сделку, Виктор? — Какую? — хрипло, сдавленно. — Я помогу тебе понять себя, а ты дашь мне полный карт-бланш. Вик вскинул взгляд на довольное лицо и вспыхнул, понимая, что он согласился еще тогда, на крыше. Но для приличия он немного помялся: Моргарт не торопил, потому что и сам прекрасно понимал, что выиграл. Неловкое рукопожатие — и парень оказывается опрокинут на мягкую гладь цветов. Его подхватывают две руки монстра, и парень чувствует обжигающие прикосновения даже сквозь одежду. Впрочем, это ненадолго: его кофта оказывается аккуратно стянута и сложена рядом. Сменкин пытался успокоить бешеное сердце, но только сильнее трясся. — Закрой глаза, если страшно. — Ты можешь меня убить. — Могу. Вик снова ступает за грань и жмурится. Становится действительно легче, спокойнее. Ровно до тех пор, пока горячая влага языка не коснулась шеи. Парень пискнул и вжал голову, но его тут же придавили к листве щекой, открывая доступ к непокрытой татуировкой коже. Язык вновь скользнул по телу, выбивая тихий вздох. Но затем — ох, затем Вик, наверное, слетел с катушек, потому что острые зубы впились в нежную плоть, и парень так громко вскрикнул, что заложило уши. Боль расползалась медленно, возбуждение — быстрее. Член пульсировал, сжатый неудобной тканью, неудобной позой, неудобным всем. Хотелось дотронуться до себя, но его запястья предусмотрительно сжала одна из конечностей. Оставалось только слегка развести ноги в попытке облегчить свое положение. Взрывная реакция поражала: никогда не заинтересованный, герой друг не мог думать ни о чем, кроме собственного желания. Но он упорно молчал и ни о чем не просил. Даже когда укусы спустились к ключице — ничего. Но паника росла, потому что парень понимал, что будет дальше. Предполагал, чем может закончиться их небольшое представление. Предвкушение бурлило в крови. Вик взвыл, когда монстр безжалостно мазнул губами по соску — так больно, так правильно, так хорошо. И финальный босс ловил его реакции, следил за эмоциями, терзал больше, дразнил сильнее. Лизал и кусал. Щипал и тянул. Виктор почти хныкал от боли и от того, как гармонично всё чувствовалось. Подавался бедрами вверх: нетерпеливый мальчишка, впервые вкусивший настоящее удовольствие. Моргарт не позволял ему вольностей. — Вы, люди, странные существа. Сменкин почти не слышал из-за шумного дыхания, да и ответом награждать монстра не решился. Просто слабо кивнул — распаленный и податливый. Моргарт низко рассмеялся, и от этого звука стало еще жарче, еще хуже. Вик действительно готов был просить. — Я тебя слышу. — Я… молчу. — Не обязательно говорить. Парень потерялся, когда длинная рука надавила на пах. Просто отключился от реальности, от виртуальности, от жизни. Он чувствовал почти что агонию, сравнимую лишь с сожжением заживо. Нет, конечно, его не сжигали, но парень был убежден, что ощущается это примерно так. Монстр давил, кусал, лизал, и этого было так много, но и так недостаточно, что слезы сами начали скапливаться в уголках глаз. Парень натужно задыхался, дергался, изворачивался, ластился под прикосновения и жаждал больше, требовал больше. — Ну? — нетерпеливо выдохнул он. — Не всё сразу. Когда оставшаяся одежда оказалась там же, где и кофта, Вик уже натурально рыдал. Набухший член покраснел, вибрировал, истекал и умолял об освобождении, которое так и не наступало. Моргарт словно чувствовал каждый импульс человека, делал ровно столько, чтобы всегда было недостаточно, и такой расклад изводил. Парень извивался, сверхчувствительный и сверхнуждающийся, но не получал ничего из того, о чем уже мечтал, о чем беззвучно молил. — Моргарт! — Да, Виктор? Стыд не позволял заходить дальше. Слова застревали в горле, но монстр ловил все невысказанное во вздохах, в движениях. Вик был на грани сознания, когда палец коснулся его меж ягодиц — так, где никто никогда не касался. Он распахнул глаза и встретился с совершенно нахальным взглядом сверху, отчего новая волна жара захлестнула его. Он вдруг отчетливо прочувствовал свое положение: обнаженный, безоружный, доведенный до пика. Жертва. Одной мысли хватило, чтобы сжаться и затрястись в предоргазменной неге. Ему было хорошо, голос рвался на крик, когда долгожданное наслаждение достигло предела и вылилось семенем на собственный живот. Это было так сильно, что его колотило с минуту, а потом он отчетливо почувствовал, как склизкие пальцы двигаются внутри него. Это была боль. Больнее, чем удары, чем смерть в игре, чем что-либо до этого. Его изнеженное сладкими муками тело не могло сопротивляться, но гиперчувствительность делала каждое движение острее, ощутимее. Вик захлебывался слезами, мотал головой, умирал и возрождался — метафорически, но на грани с физическим — бесконечное количество раз. И когда Моргарт провел ногтями по внутренним стенкам, царапая простату изнутри, голос сорвался окончательно. Он кончил снова, на этот раз не так бурно, но гораздо мучительнее. Было адски, не меньше: адски больно, адски много, адски грязно, липко, холодно. Но Сменкин не мог сдержать глубокой опьяненной сексом улыбки — косой и совершенно ненормальной. Он чувствовал себя разбито, и было хорошо от осознания своей абсолютной никчемности. Вот он — удовлетворенный, сытый, лишенный какой-либо ответственности. В голове остался только белый шум и стук сердца, уже более спокойный. — Не благодари, Виктор. Это подарок на день рождения. Моргарт аккуратно, на контрасте с тем, что было ранее, поцеловал его в скулу и развеялся в воздухе, оставляя после себя лишь запах и тихий смех. Вик прикрыл глаза и блаженно прислушался к звукам окружающей природы.