"Ищу человека (желательно голого)"

***

День в художественном вузе тянулся лениво и вязко, словно разбавленная краска, растекающаяся по палитре, запах акрила и старой бумаги висел в воздухе плотной пеленой, а голоса студентов, сначала шумные и живые, постепенно сливались в один неразборчивый гул, в котором уже невозможно было различить ни слов, ни эмоций, лишь общее раздражённое ожидание конца занятия. Преподаватель, человек с усталым лицом и привычкой говорить так, будто его слушают куда внимательнее, чем это было на самом деле, наконец отложил кисть, оглядел аудиторию поверх очков и, выдержав короткую паузу, словно собираясь с мыслями, произнёс: — На следующую неделю у вас задание, — голос его прозвучал чуть громче обычного, и несколько человек нехотя оторвались от телефонов, — вам нужно найти натурщика и сделать серию набросков с натуры. Кто-то тихо застонал, кто-то нервно усмехнулся, а кто-то, наоборот, оживился, будто ждал чего-то подобного, и в этой перемене настроения было что-то почти осязаемое, как смена освещения в комнате, когда солнце внезапно выходит из-за облаков. — Пол не важен, возраст не важен, — продолжил преподаватель с тем самым спокойствием, за которым скрывалось полное отсутствие жалости к студентам, — можете хоть восьмидесятилетнего деда привести, главное, чтобы человек был настоящий и готов сидеть столько, сколько потребуется. Он сделал паузу, едва заметно усмехнувшись, будто заранее знал, какие мысли сейчас пробегут по головам аудитории. — Желательно, конечно, без одежды, — добавил он почти невзначай, и в классе прокатилась волна смешков, шёпота и неловких переглядываний. Инк, до этого лениво чертивший что-то на полях тетради, медленно поднял голову, щурясь так, будто только что проснулся, и, не особо скрывая скепсиса, уставился на преподавателя, словно надеялся, что тот сейчас скажет, что это была шутка, но тот уже отвернулся к доске, давая понять, что обсуждение закончено. Мысль о том, что ему действительно придётся искать какого-то живого человека, уговаривать его сидеть часами и ещё, возможно, платить за это, вызвала в нём лёгкое, но неприятное раздражение, которое он не стал даже пытаться скрыть, лишь тяжело вздохнул и уткнулся взглядом в стол, где пятна краски образовывали причудливые, но абсолютно бесполезные узоры. К моменту, когда занятие закончилось и студенты, переговариваясь и обсуждая задание, начали расходиться, раздражение это не исчезло, а лишь стало более оформленным, превратившись в ленивое, но настойчивое желание решить всё максимально просто и быстро, без лишних усилий и социальных подвигов. Улица встретила его прохладным воздухом и шумом редких машин, вечер медленно опускался на город, окрашивая дома в мягкие серо-оранжевые оттенки, и Инк, засунув руки в карманы, шёл по тротуару без особой цели, лениво пялясь то в витрины, то в экран телефона, где пальцы уже автоматически открыли знакомое приложение. Идея пришла к нему не сразу, а скорее вынырнула из общего потока мыслей, случайная, глупая, но до ужаса удобная, и чем дольше он её обдумывал, тем менее абсурдной она казалась, пока наконец не превратилась в почти гениальное решение. — А почему бы и нет… — пробормотал он себе под нос, останавливаясь под фонарём, свет которого делал экран ярче и чётче. Объявление набиралось медленно, с паузами, с тихими смешками и короткими исправлениями, будто он сам до конца не верил в то, что делает, но при этом продолжал, не собираясь останавливаться. «Ищу натурщика для учебных набросков. Денег особо нет но мелочь подкину. Желательно позировать без одежды». Он перечитал написанное, скривился, добавил пару слов, удалил их обратно, снова перечитал, затем хмыкнул, явно довольный своей гениальностью, и, не давая себе времени передумать, нажал кнопку публикации. — Ну а вдруг, — тихо пробормотал он, убирая телефон в карман и продолжая путь, уже с куда более лёгким настроением, чем раньше, — вдруг кому-то понадобиться его гроши. Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Телефон коротко завибрировал, когда он уже почти дошёл до студии в которой он живёт, и чернильный, не останавливаясь, вытащил его обратно, скользнул взглядом по уведомлению и на секунду даже притормозил, словно не сразу понял, что именно видит. Сообщение было коротким, но при этом на удивление... тёплым? «Здравствуйте, с удовольствием помогу художнику за небольшую плату. Только скажите когда и где?» Инк моргнул, перечитал ещё раз, затем усмехнулся, уже чувствуя, как где-то внутри начинает зарождаться предвкушение, лёгкое и немного глупое, но вполне ощутимое. — Хера себе, — тихо произнёс он себе под нос, набирая ответ.

***

Утро следующего дня началось с того, что Инк, даже не успев толком продрать глаза, уже споткнулся о собственную палитру, лежавшую почему-то ровно посередине комнаты, и, тихо выругавшись, захромал в сторону кухонной раковины, той самой, которая по чьей-то гениальной архитектурной задумке оказалась единственной во всей студии, так что чистить зубы приходилось, балансируя над горой немытых кружек и засохших кистей, чувствуя себя то ли студентом, то ли бомжом, то ли собирательным образом творческого кризиса. Вчерашний ответ от незнакомца всё ещё висел в чате, и, если честно, за ночь он успел обрасти в голове Инка таким количеством домыслов и тревожных сценариев, что теперь чернильный уже не был уверен, ждёт ли он натурщика или маньяка, который зачем-то согласился раздеться за копейки в квартире у незнакомого художника, но отступать было поздно, адрес был отправлен, время назначено, и оставалось только надеяться, что совесть, или хотя бы инстинкт самосохранения, у этого человека всё-таки имеются. Звонок в дверь раздался ровно в тот момент, когда Инк, стоя у плиты, безуспешно пытался изобразить подобие завтрака, и от неожиданности он чуть не выронил ложку, которая с жалобным звоном ускакала куда-то под стол, где, скорее всего, и останется до конца времён, потому что искать её там было равносильно археологическим раскопкам. — Иду! — крикнул он скорее для проформы, чем из реальной необходимости, одёрнул растянутую футболку, которая явно помнила времена получше, и, перешагивая через стопки бумаг и холстов, направился к двери, попутно ловя своё отражение в мутном зеркале: выбритые виски уже успели слегка отрасти, обесцвеченные пряди торчали в разные стороны, придавая ему слегка безумный вид, а родимое пятно под глазом (под левым, кажется, хотя кто этих художников разберёт) делало лицо асимметричным и немного странным, что его, впрочем, вполне устраивало. Он открыл дверь. На пороге стоял парень. Инк моргнул. Парень не исчез. Более того, он улыбнулся — широко, открыто, с какой-то почти неприличной долей дружелюбия, будто они были старыми приятелями, случайно встретившимися после долгой разлуки, а не двумя незнакомцами, один из которых собирался рисовать второго голым за символическую плату. — Привет-привет, — произнёс парень, слегка склонив голову набок, и от этого движения его каштановые волосы — пышные, слегка волнистые, доходящие ровно до ушей и обрамляющие лицо мягкими прядями, — качнулись, поймав тусклый утренний свет из коридора, — ты тот самый художник? Честно, думал, будет кто-то постарше. А тут вон какой... интересный. Глаза у него оказались лавандовыми. Не серыми, не голубыми, а именно лавандовыми, с лёгким фиолетовым отливом, и Инк, сам того не заметив, залип на них на добрых пару секунд, пока до мозга наконец не дошло, что от него ждут ответа, а не вот этого вот зрительного контакта, достойного немого кино. — Ага, — выдавил он, отступая вглубь студии и делая неопределённый жест рукой, который должен был означать «заходи», но выглядел скорее как попытка согнать муху, — проходи. Обувь... ну, можешь не снимать. Тут всё равно уже всё в краске. Найт — а это был именно он, хотя Инк тогда ещё не знал его имени — вошёл в студию с таким видом, будто оказался в музее современного искусства, где каждый экспонат вызывал у него не благоговение, а тихое, уютное веселье. Он оглядел разбросанные повсюду холсты, засохшие кисти в банках из-под кофе, диван, служивший одновременно кроватью, и широкие окна в пол, которые действительно выходили на козырёк подъезда, делая комнату похожей на декорацию к фильму про бедного художника, который вот-вот либо станет гением, либо сопьётся. — Уютно, — резюмировал он, и в голосе его не было ни капли сарказма, что почему-то разозлило Инка ещё больше. — Ага, особенно когда голуби по козырьку топают в пять утра, — буркнул он, закрывая дверь и проходя к мольберту, где уже стоял натянутый холст, а рядом на тумбочке ютились тюбики с краской, выдавленные и перепутанные в том хаотичном порядке, который Инк гордо именовал «творческим процессом», — ты, это самое... располагайся. Диван в твоём распоряжении. — В смысле, раздеваться прямо сейчас? — уточнил Найт, и в его тоне проскользнуло что-то такое, от чего Инк резко обернулся, ожидая увидеть насмешку, но парень смотрел на него всё с той же открытой улыбкой, только теперь в глубине лавандовых глаз плясали черти, маленькие, ехидные и совершенно не собирающиеся скрываться. — Прям так сразу, без прелюдий? Даже чай не предложишь? Инк замер с кистью в руке, чувствуя, как краска медленно капает на пол, потому что он забыл подставить палитру, и выдавил из себя нечто среднее между смешком и стоном умирающей совести. — Чай? Тебе? — переспросил он с таким лицом, будто Найт только что попросил у него красную икру и личного дворецкого. — У меня тут из напитков — растворимый кофе, который закончился, и вода из-под крана, но она с привкусом акрила. Так что давай без прелюдий. — Сурово, — хмыкнул Найт, ничуть не обескураженный, и принялся расстёгивать рубашку, — ладно, договорились. Будем считать, что прелюдия была. Очень страстная. С акрилом. Инк предпочёл не комментировать, резко отвернулся к мольберту и начал яростно смешивать краски, надеясь, что вид занятого художника скроет тот факт, что руки у него слегка дрожат, а мысли скачут, как бешеные белки, в основном вокруг того, что сейчас происходит за его спиной. Найт раздевался с той же непринуждённостью, с какой до этого разглядывал квартиру, без тени смущения или позёрства, просто аккуратно складывал одежду на спинку дивана, и в какой-то момент Инк, обернувшись якобы за новым тюбиком охры, поймал себя на том, что смотрит на изгиб его плеча чуть дольше, чем следовало бы смотреть художнику, изучающему натуру, а потом перевёл взгляд ниже, на смуглую кожу, на атлетическое, но не перекачанное телосложение, на линию позвоночника, и внезапно осознал, что охра в его пальцах подозрительно напоминает бесполезный предмет, потому что мозг, ещё секунду назад полный идей и композиций, теперь напоминал чистый холст, белый, девственно пустой и абсолютно беспомощный. — Ну как, подходящий ракурс? — поинтересовался Найт, растягиваясь на диване с грацией сытого кота, который точно знает, что ему всё можно, и слегка повернув голову так, чтобы видеть лицо художника, — или мне как-то иначе лечь? Я могу картинно, могу скромно, могу даже с намёком. Инк открыл рот, закрыл, снова открыл и издал звук, который при всём желании нельзя было принять за членораздельную речь, после чего уставился в холст с такой интенсивностью, будто надеялся, что краски нанесутся на него сами собой, без его участия. — Да нормально, — прохрипел он наконец, делая первый мазок, который тут же вышел неопределённого болотного оттенка, совершенно не соответствовавшего тому, что он видел перед собой, — просто... лежи. Молча. Найт хмыкнул, но комментировать не стал, лишь устроился поудобнее, закинув одну руку за голову, отчего его и без того пышные волосы взъерошились ещё больше, образовав вокруг головы мягкий каштановый ореол, и от этого движения по его телу пробежала лёгкая волна мышц, которую Инк зафиксировал где-то на подкорке, но на холст перенести не сумел, потому что рука дрогнула в самый неподходящий момент, оставив вместо плавного изгиба какую-то угловатую загогулину. — Ты всегда такой разговорчивый или только когда в краске весь? — подал голос Найт через пару минут тишины, и в голосе его звучало откровенное любопытство, разбавленное той самой игривостью, которая с самого начала показалась Инку подозрительной. — Я всегда такой, когда пытаюсь сосредоточиться, — огрызнулся он, пытаясь спасти злополучный мазок и делая его ещё хуже. — Понял, — протянул Найт с той особой интонацией, которая ясно давала понять: он ничего не понял, или, что хуже, понял всё совершенно неправильно, — хочешь анекдот расскажу? Для разрядки обстановки. — Не надо. — Значит, едут два гея в автобусе... — Я сказал не надо! — ...и один говорит: «Слушай, а давай прямо тут?» А второй такой: «Ты с ума сошёл, тут же люди!» А первый отвечает: «Ну и что? Мы же не будем их спрашивать, они сами всё увидят». Инк замер с кистью в воздухе, переваривая услышанное, а потом, против своей воли, издал короткий смешок, который тут же попытался замаскировать под кашель, но вышло откровенно паршиво, потому что Найт уже ухмылялся так, будто выиграл джекпот. — О, кажется, кто-то умеет смеяться, — заметил он, ничуть не скрывая торжества в голосе, — я уж думал, ты тут совсем в своей краске засох. — Я не засох, — буркнул Инк, отчаянно пытаясь вернуть лицу серьёзное выражение и одновременно понимая, что этот голый парень на его диване, с лавандовыми глазами и повадками наглого мартовского кота, каким-то непостижимым образом превратился в нечто, что он будет рисовать ещё долго после того, как сеанс закончится, рисовать по памяти, по ночам, на обрывках холстов и в альбомах, просто потому что не рисовать его теперь казалось невозможным. Но признаваться в этом, даже самому себе, он пока не собирался. — Кстати, — Найт чуть повернул голову, отчего прядь волос упала ему на лоб, и Инк машинально отметил, как удачно легла тень на его скулу, — меня, кстати, Найтмер зовут. Можно просто Найт. А то рисуешь меня уже полчаса, а даже не познакомились толком. — Инк, — коротко бросил художник, сосредоточенно вытирая кисть о тряпку, которая когда-то была белой, а теперь напоминала арт-объект на тему безнадёжности. — Инк, — повторил Найт, словно пробуя имя на вкус, и улыбнулся уголком губ, — мне нравится. Ну что, Инк, долго ещё меня мучить будешь? А то у меня спина затекает лежать в позе «соблазнительный олень». — Ты не соблазнительный олень, — машинально ответил Инк и осёкся, понимая, что ляпнул совсем не то, что собирался, и теперь Найт смотрит на него с удвоенным интересом. — А какой? — Ты... натурщик. Лежи молча. Найт тихо рассмеялся, и смех этот, низкий и тёплый, разлился по комнате, смешиваясь с запахом краски и утреннего света, и Инк подумал, что этот сеанс будет длиться вечность, даже если по часам пройдёт всего пара часов.

***

Время шло, но Инк этого почти не замечал, потому что каждый раз, поднимая взгляд от холста, установленного посреди комнаты-мастерской, он проваливался в какой-то странный транс, где реальность сужалась до изгиба чужого плеча, до игры теней на смуглой коже, до того, как пышные каштановые волосы разметались по подушке дивана, и если бы кто-то спросил его в тот момент, который час, он бы, наверное, ответил что-то глубокомысленное про вечность и остановившееся мгновение, хотя на самом деле просто забыл, куда положил телефон, а часы над дверным проёмом, ведущим в крохотную кухонную зону, не работали уже полгода. В этой студии вообще всё было перемешано: жилая комната плавно перетекала в мастерскую, мастерская — в кухню, а кухня, по какому-то архитектурному недоразумению, служила ещё и местом для умывания, потому что раковина в ванной отсутствовала напрочь, и Инк давно смирился с тем, что чистить зубы приходится под аккомпанемент капающего крана и вид на гору немытых кружек. Найт, кажется, устал лежать молча примерно на десятой минуте и с тех пор предпринимал методичные попытки разговорить художника, перемежая безобидные вопросы про живопись с откровенно провокационными комментариями о том, что у Инка очень смешное лицо, когда он сосредоточен, и что ямочка на подбородке у него «прям просится, чтобы её нарисовали отдельно». Инк огрызался, закатывал глаза, демонстративно гремел кистями, но внутри, где-то глубоко под слоем напускного раздражения, уже разрасталось тёплое, почти невыносимое чувство: этот несносный, голый, до абсурда красивый парень на его диване был похож на музу, свалившуюся с небес по ошибке, но почему-то решившую задержаться именно у него, и от этого хотелось одновременно и рисовать его бесконечно, и выгнать взашей, чтобы больше никогда не видеть эти лавандовые глаза. Он скользнул взглядом по телу Найта — по линии плеч, по грудной клетке, по расслабленному животу, — и тут же одёрнул себя, уткнувшись в палитру, где старательно смешивал оттенок, который при всём желании нельзя было назвать иначе как «телесный, но очень личный». — У тебя краска на щеке, — сообщил Найт тоном заботливой мамочки. — Знаю, — буркнул Инк, не двигаясь. — И на носу. — Тем более. — И, по-моему, в волосах. — Это такой стиль, — отрезал Инк, проводя кистью по холсту с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь, хотя на самом деле он просто боялся, что если посмотрит на Найта прямо сейчас, то окончательно разучится рисовать и будет просто сидеть, глупо улыбаясь и пуская слюни на палитру. Когда Найт наконец засобирался уходить — не потому что сеанс официально закончился, а потому что Инк, заикаясь, пробормотал что-то про «на сегодня хватит, рисунок ещё не готов, так что придётся прийти ещё раз», — в комнате вдруг стало слишком тихо и слишком пусто, хотя количество вещей в ней не изменилось, разве что на одного голого красавца стало меньше. — Значит, до следующего раза, — Найт уже стоял в дверях, успевший одеться, но всё ещё взъерошенный и какой-то до неприличия домашний, и смотрел на Инка так, будто знал что-то, чего сам художник ещё не понял, — я тебе там телефон в чат скинул, если что. На случай, если соскучишься. — Я не буду скучать, — ответил Инк с интонацией человека, который уже скучает, но скорее умрёт, чем признает это. Найт только хмыкнул и исчез за дверью, оставив после себя шлейф какого-то непонятного, едва уловимого запаха — не духов, не мыла, а чего-то тёплого и живого, — и Инк, привалившись спиной к двери, ещё долго стоял так, глядя на незаконченный портрет, стоящий на мольберте посреди творческого беспорядка мастерской, который почему-то казался ему самой важной работой в жизни. Следующие несколько дней прошли в режиме творческой лихорадки. Инк, который обычно мог неделями прокрастинировать, откладывая даже самые срочные заказы, теперь не мог думать ни о чём, кроме лавандовых глаз и пышных волос, слегка волнистых и мягких на вид, и зарисовывал Найта везде, где только можно: в мастерской — на обрывках бумаги и запасных холстах, в кухне — на полях старых конспектов, пристроенных на единственном свободном от кружек углу стола, и даже на обратной стороне чека из супермаркета, куда он, кстати, зашёл исключительно ради чая, того самого, который обещал купить, хотя вслух ни за что бы в этом не сознался, потому что это выглядело бы как капитуляция, а он не капитулировал, он просто проявлял гостеприимство, базовое, человеческое, ничего такого. Он рисовал Найта смеющимся — тот самый момент, когда анекдот про геев в автобусе достиг кульминации и Инк, против воли, прыснул в кулак. Рисовал его лежащим, сидящим, потягивающимся, и каждый раз глаза выходили особенно тщательно, с этим неуловимым фиолетовым отливом, который не давал покоя ни днём ни ночью, и к исходу второго дня Инк с ужасом осознал, что помнит их цвет лучше, чем собственное отражение в мутном зеркале над кухонной раковиной. Найт, с его дурацкими шутками, игривыми подколками и дружелюбием, которое почему-то бесило ровно настолько же, насколько и очаровывало, поселился в голове художника на правах незваного, но уже совершенно невыселяемого жильца. Когда подошло время второго сеанса, Инк поймал себя на том, что нервничает. Он даже прибрался — ну, насколько это вообще было возможно в его студии, — рассовал самые страшные завалы по углам мастерской, протёр зеркало в кухонной зоне, чтобы не пугать самого себя, и выставил на кухонный стол новую пачку чая с таким видом, будто она стояла там всегда, а он вообще не при делах. Он ждал звонка в дверь. Он был к нему готов. Он даже отрепетировал небрежное «а, это ты, заходи», которое должно было звучать равнодушно, но не грубо. Поэтому, когда вместо звонка раздался стук — глухой, ритмичный и доносящийся откуда-то совсем не от двери, — Инк сначала не понял, в чём дело, а потом медленно, с нарастающим ужасом, повернул голову в сторону окон мастерской. За стеклом, на козырьке подъезда, в позе человека, который абсолютно не видит в происходящем ничего необычного, стоял Найт. Он улыбался своей фирменной улыбкой, одной рукой придерживаясь за раму, а другой весело барабаня по стеклу, и вид у него был такой, будто он залезает в чужие окна каждый божий день и не видит в этом решительно никакой проблемы. Инк замер. Моргнул. Снова замер. Потом, словно в замедленной съёмке, подошёл к окну, открыл створку и уставился на Найта с выражением лица человека, который ещё не решил, то ли ему смеяться, то ли вызывать скорую, то ли просто закрыть окно обратно и сделать вид, что ничего не было. — Ты… — начал он и осёкся, потому что слов катастрофически не хватало. — Привет! — радостно сообщил Найт, перелезая через подоконник с грацией, которой позавидовал бы цирковой акробат, и приземляясь босыми ногами прямо на заляпанный краской пол мастерской, — я решил, что так быстрее. Дверь — это скучно. А тут такой козырёк удобный, грех не воспользоваться. — Ты… по козырьку? — Инк всё ещё держался за ручку окна, будто она была единственной стабильной вещью в его внезапно поехавшей реальности. — Ага, — Найт отряхнул невидимую пыль с рукава, оглядел комнату, заметил пачку чая на кухонном столе, до которого от мастерской было рукой подать — никаких перегородок, просто условная граница, где заканчивались холсты и начинались кружки, — и расплылся в улыбке ещё шире, — о, ты всё-таки купил чай! Я знал, что ты не такой сухарь, каким хочешь казаться. — Я… это не для тебя, — соврал Инк с такой неубедительностью, что даже сам поморщился, и двинулся в сторону кухни, чтобы занять руки чайником и не смотреть на то, как Найт снова начинает расстёгивать рубашку, — это… для себя. Я чай пью. Иногда. — Конечно-конечно, — покладисто согласился Найт, проходя к дивану, стоящему в мастерской, с видом полноправного хозяина, и уже на ходу закончив с пуговицами, отбросил рубашку на спинку, — ну что, продолжим? Ты, кстати, по моим скромным подсчётам, должен мне ещё один сеанс. И чашку чая. За три дня ожидания и моральный ущерб. — Какой моральный ущерб, ты сам вызвался! — возмутился Инк из кухни, гремя чайником и стараясь не думать о том, что буквально в пяти шагах от него снова раздевается самый красивый человек, которого он видел в жизни. — Вызвался, а страдаю, — философски заметил Найт, уже растянувшись на диване в своём излюбленном виде, то есть совершенно голый и абсолютно довольный жизнью, — между прочим, лежать неподвижно по часу — это тяжело. Попробуй как-нибудь. — Я художник, а не натурщик, — парировал Инк, возвращаясь из кухни с кружкой чая в одной руке и своей палитрой в другой, и на секунду замер на границе между кухонной зоной и мастерской, потому что вид с дивана открывался всё ещё сногсшибательный, в прямом смысле этого слова. — А чай вкусный, — Найт принял кружку, сделал глоток и блаженно прикрыл глаза, — прям как в лучших домах. Скажи честно, ты для меня старался? — Я сейчас вылью этот чай тебе на голову, — процедил Инк, устанавливая палитру на тумбочку возле мольберта и пытаясь сосредоточиться на красках, а не на том, как кадык Найта двигается при глотке. — Не выльешь, ты же художник, а не вандал, — парировал Найт, ставя кружку на пол возле дивана и снова принимая ту самую позу, которую Инк про себя называл «невыносимое испытание». Инк хмыкнул, прицеливаясь кистью в холст, и вдруг, сам от себя не ожидая, выпалил: — Знаешь что, Найт? Я тот ещё вандалист. Так что иди пососи хуек со своими подначиваниями, а? Сказал — и замер. Сказал — и осознал. Сказал — и медленно, очень медленно перевёл взгляд с холста на Найта, который в ответ на эту тираду не оскорбился, не рассмеялся, не отшутился, а просто посмотрел на Инка своими лавандовыми глазами — долгим, тёплым, каким-то до неприличия понимающим взглядом, — и уголки его губ дрогнули в улыбке, которую при всём желании нельзя было назвать просто дружеской. — Ну, если ты так настаиваешь, — протянул он, и в голосе его не было ни злости, ни сарказма, а было что-то другое, что-то низкое и обволакивающее, от чего воздух в мастерской вдруг стал гуще, — я, в общем-то, не против. Инк открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Кисть в его пальцах дрогнула, капля краски сорвалась вниз и приземлилась аккурат на его собственную босую ногу, но он этого даже не заметил, потому что весь его мозг, обычно перегруженный композициями и цветовыми решениями, теперь вмещал только одну мысль, огромную, паническую и совершенно непрошеную: «Он что, серьёзно? Он серьёзно?! И что теперь делать?!» — Я… это… — начал Инк и осознал, что не может закончить предложение, потому что слов не осталось, остался только шум в ушах и предательский румянец, который, кажется, добрался уже до кончиков ушей. Найт всё так же лежал на диване, подперев голову рукой, и смотрел на него с выражением лица человека, который только что с интересом обнаружил, что художник умеет краснеть, и теперь наслаждается зрелищем. — Что, художник, красок не хватает? — поинтересовался он тоном, в котором плескалось столько самодовольства, что им можно было бы наполнить целое ведро. Инк резко отвернулся к мольберту, схватил кисть и начал рисовать с таким остервенением, будто от этого зависело спасение его репутации, хотя репутация уже, кажется, ускакала куда-то в окно вслед за здравым смыслом, оставив его наедине с голым парнем, который только что дал понять, что он, в общем-то, не против. И это «не против» пугало Инка до чёртиков — но ещё больше пугало то, что он сам, кажется, тоже был совсем не против. Но признаваться в этом, даже самому себе, он всё ещё не собирался. Хотя, судя по тому, как весело блестели лавандовые глаза напротив, Найт уже всё понял без слов.

***

Жизнь Инка, пока он не закончил этот проклятый портрет, напоминала один затяжной, мучительный, полный красок и безнадёги пиздец. Днём он сидел в художке, пялясь в холст и делая вид, что слушает преподавателя, а на самом деле мысли его бродили где-то далеко — точнее, не где-то, а вокруг одного конкретного, до абсурдно красивого парня с лавандовыми глазами и пышными каштановыми волосами, которые так и хотелось нарисовать ещё раз, и ещё, и ещё, пока не закончатся все краски и всё терпение. Ночью было совсем кошмар: Инк ворочался на своём скрипучем диване, пытался уснуть, честно пытался, но перед глазами вставал Найт — голый, тёплый, с этой своей ехидной ухмылкой, — и сон уходил куда-то далеко и надолго, а Инк оставался наедине с собственным воображением и физиологией, которая, скажем прямо, работала куда активнее, чем хотелось бы. Под утро он ненавидел себя, ненавидел Найта, ненавидел этот дурацкий диван, который помнил тепло чужого тела, и понимал, что попал. По уши. С мольбертом и всеми кистями.

***

Когда последний мазок лёг на холст и портрет наконец ожил — настоящий, дышащий, с этим вечным ехидным прищуром, — Инк отступил на шаг, вытер пот со лба тыльной стороной ладони, размазав по виску охру, и хрипло выдохнул: — Всё. Готово. Найт, до этого лениво растянувшийся на диване в позе «твоя личная причина дрочить по ночам», нехотя поднялся, потянулся всем своим атлетическим телом — Инк дёрнул взглядом в сторону, но недостаточно быстро, — и подошёл к мольберту. Секунду он молча разглядывал портрет, склонив голову набок и чуть нахмурившись, а потом расплылся в такой довольной улыбке, что Инку захотелось провалиться сквозь пол. — Ебаaaa, — протянул он с искренним восхищением, разглядывая собственное изображение, — ну до чего ж я сасный получился. Шедевр, блядь. Ты меня, Инк, прямо как бога нарисовал. Инк скривился и отвернулся к палитре, делая вид, что очень занят очисткой кистей, хотя на деле просто прятал лицо, которое снова начинало гореть. — Ты не бог, ты просто натурщик, который много пиздит, — буркнул он. — Ага, натурщик, — хмыкнул Найт, и в голосе его появилась та самая интонация, от которой у Инка всегда подгибались колени, — а ты тогда художник, у которого слюни до пола. Кстати, о слюнях: Иннокентий, слюни свои вытри, а то весь вернисаж зальёшь. Инк осёкся, машинально провёл рукой по подбородку — и с ужасом осознал, что там и правда мокро, тонкая ниточка слюны, о существовании которой он даже не подозревал, предательски блестела на коже. Он торопливо вытерся рукавом и метнул в Найта испепеляющий взгляд, который, к сожалению, вышел скорее испуганным, чем грозным. — Иди ты нахуй, — сказал он и сам поморщился от того, как жалко это прозвучало. — Обязательно, но позже, — парировал Найт, натягивая рубашку и даже не пытаясь застегнуть её полностью, так что полоска смуглой кожи всё ещё виднелась в вырезе, и это, честно говоря, ни разу не помогало Инку собраться с мыслями. Чтобы хоть как-то перевести разговор в безопасное русло, Инк метнулся к столу, схватил несколько смятых купюр и сунул их в руку Найта, тараторя: — Короче, вот. Деньги. За сеансы. Как договаривались. Спасибо, ты отлично поработал, честно заработал, теперь можешь проваливать из моей жизни на все четыре стороны и желательно навсегда. Он уже почти развернулся, чтобы сбежать в кухонную зону и там сделать вид, что ему срочно нужно помыть единственную чистую кружку, но Найт поймал его за запястье — быстро, цепко, горячими пальцами прямо поверх выпачканного краской рукава, — и развернул к себе. Инк только и успел, что выдохнуть что-то нечленораздельное, а в следующую секунду Найт уже целовал его. Не в щёку. Не невинно. А по-настоящему: крепко, властно, запустив свободную руку в обесцвеченные пряди на затылке и слегка сжав их в кулаке, так что по спине у Инка побежали мурашки размером с хороший такой плинтус. Во рту у него было тепло и почему-то чуть сладко, как от чая и Инк, в общем-то, перестал соображать примерно на второй секунде. Когда Найт наконец отстранился — губы у него были слегка припухшие, глаза блестели, а ухмылка стала совершенно невыносимой, — Инк всё ещё стоял с приоткрытым ртом, абсолютно стеклянным взглядом и, кажется, снова пускал слюну, но теперь хотя бы осознавал это. Найтмер усмехнулся видя это и отпустил Инка подходя к окну. — I believe I can fly, — пропел Найт низким, с хрипотцой, голосом, отсалютовал двумя пальцами, в которых всё ещё были зажаты деньги, повернулся к окну и, прежде чем Инк успел хоть что-то сообразить, перемахнул через подоконник и исчез в сером проёме. Инк моргнул раз. Другой. Третий. — Он что... блядь... он меня поцеловал... и выпрыгнул в окно с этой ёбаной песней, — произнёс он в пустоту и осознал, что ответа не будет, потому что в студии, кроме него и портрета с лавандовыми глазами, никого не осталось. Он схватил телефон. Дрожащими пальцами открыл чат. Набрал: «ТЫ ЧТО СЕЙЧАС СДЕЛАЛ? ТЫ ВООБЩЕ ЕБАНУТЫЙ? ТЫ ВООБЩЕ СООБРАЖАЕШЬ ИДИОТ», — и нажал отправить. Инк моргнул. Сообщение не отправилось. Маленькая серая галочка сменилась надписью «Вы заблокированы». — Он... серьёзно? — прошептал Инк, пялясь в экран. — Он поцеловал меня и после блокнул? Тишина. Голуби на козырьке. Запах акрила. И сердце, колотящееся где-то в горле.

***

Инк сидит на лавочке в сквере возле юрфака, сжимая в руках стаканчик с остывшим кофе, и трясётся от негодования, недосыпа и того особого вида бешенства, которое бывает только у человека, чей ночной досуг только что обсуждали вслух. Дрим, высокий красивый мужчина, — стоит напротив, золотистые волосы аккуратно зачёсаны, янтарные глаза смотрят строго, кожа слегка смуглая, осанка прямая, как судебный вердикт. — Дрим, — выпаливает Инк, даже не дав ему поздороваться, — блядь, слушай, я, кажется, влюбился в какого-то ебанутого. Я нихуя не сплю, я не могу рисовать, я только и делаю что думаю об этом придурке, он мне весь мозг выебал, понимаешь?! Этот гавнюк позировал мне голым, а потом, сука, поцеловал меня, спел «I believe I can fly», вылез в окно и заблокировал! Вылез в окно, блядь! И спел! И заблокировал! Что это за хуйня вообще?! Кто так делает?! Дрим чуть морщится на мат, но молчит, ожидая, пока Инк выдохнется. — Как зовут этого... Кхм... молодого человека? — спрашивает он, тщательно обходя нецензурную лексику. — Найтмер! Он просил называть его Найт! Волосы каштановые, пышные, глаза лавандовые, ржёт как конь и лезет в окна! Дрим закрывает глаза. Медленно. Очень медленно. Открывает. Смотрит на Инка тяжёлым взглядом человека, который только что узнал что-то, что ему категорически не нравится. — Это мой брат, — говорит он. — Ну, не родной. Выросли вместе. Одна семья. — ЧЕЙ БЛЯДЬ БРАТ?! — взвивается Инк. — ТЫ ЖЕ ЕБАТЬ, А ОН...! ТЫ СЕРЬЁЗНЫЙ ЮРИСТ, А ОН КЛОУН, КОТОРЫЙ ВЫЛЕЗ В МОЁ ОКНО С R. KELLY! КАКОЙ НАХУЙ БРАТ?! — Я же говорю не родной, — сухо уточняет Дрим. — Одна семья, разные родители. И пожалуйста, без мата. Инк издаёт звук, похожий на стон раненого зверя, и роняет голову на руки. — Он меня заблокировал, Дрим. Твой брат меня поцеловал и заблокировал. Я не знаю, что мне делать. Я пиздец как влип. Дрим поднимается, одёргивает пиджак, смотрит на Инка сверху вниз — в прямом смысле, потому что он стоит а Инк сидел на лавке и страдает — и произносит тоном, не терпящим возражений: — Иди домой, Инк. И пожалуйста не через окно. — Я не лезу в окна! — орёт Инк. — Это твой брат лазит! Почему вы вообще семья?! Вы же вообще не похожи! Это какой-то пиздец! Дрим, не оборачиваясь, поднимает руку в прощальном жесте и исчезает за дверями юрфака, оставляя Инка одного — с остывшим кофе, заблокированным номером и портретом, который теперь будет вечно висеть у него в студии, напоминая о парне, который сначала сводит художников с ума, потом целует их до потери пульса, а потом сигает в окно и блокирует, как коллектора.