Сердце монетой

Встречи нанизывались, как жемчуг на нитку, одна за другой, и каждая оставляла в памяти след. Приглашая герцога Придда разделить вино и разговор, Алва не думал, что первая встреча потянет последующие, но о своём предложении не жалел. Несмотря на очевидную разницу в возрасте, в разговоре это почти не чувствовалось. Валентин умел задавать вопросы и ещё лучше умел слушать то, о чем ему говорили, а подчас и то, о чём умолчали. — Рокэ, почему вы всех спасаете? — Разве? Валентин, вы ничего не попутали? Спросите любого, и вам скажут, что я гублю всех и всё, к чему прикасаюсь. — Мне не надо никого спрашивать, достаточно того, что я вижу сам. Так почему? Только не говорите, что дело в скуке. — Не поверите… — Нет. Алва хмыкнул. — Валентин, вам не говорили, что вы весьма неудобный собеседник? — Говорили. Даже неприятный. Но вам, — Валентин отсалютовал Алве бокалом, — нравится. И вы сами разрешили задавать любые вопросы, которые придут в голову. — Я полагал, мы будем беседовать о стратегии и тактике. Но с ней, вижу, у вас и так всё в порядке. — Алва полюбовался вином на свет, потом посмотрел на Валентина поверх бокала. С Придда можно было писать картину терпеливого ожидания. Любопытно, пряталось ли под маской спокойствия жгучее любопытство? Однако чужая смелость требовала честности. — Когда-то мне спасли жизнь. При всем желании я не могу отплатить спасителю. Он мне просто помог, не ожидая ничего взамен. И я помогаю просто потому, что могу, и ничего не жду в ответ. Если хотите, я считаю, это поддерживает равновесие. Дела должны совершаться. Быть может, кто-то другой также кому-то поможет. Валентин медленно кивнул. Он не выглядел задумчивым или удивлённым, разве что удовлетворённым, словно Алва подтвердил уже сделанные выводы. Любопытно, когда Спрут успел так хорошо его изучить? — А вы? Почему это делаете вы? — тихо спросил Алва. А вот теперь, словно проблеск солнца средь хмурого дня, сквозь спокойствие проглянуло удивление. Валентина хотелось растормошить и посмотреть, что внутри. Искрящийся снег? Бушующее море?.. Какие чудовища прячутся под ледяной коркой? — Вы меня изучали? — Я всех изучаю, — развеселился Алва. Он и правда изучал Валентина. На Винной улице он разучился просто верить. Разве мог он не узнать больше о человеке, который так упорно пытался его защитить? И иногда Алве казалось, что только юность и уважение удерживают Придда от совсем уж радикальных методов. — Потому что могу. И так должно. — И меня? — Вы нужны Талигу. — И это единственная причина? Алва мог поклясться, что нет. Но ему хотелось, чтобы его догадки подтвердил Валентин, который стремился спрятать то, что другие гордо выставили бы напоказ. — Вам налить? — спросил Придд. — Извольте. Валентин разлил вино по бокалам, протянул Алве, и тот, воспользовавшись моментом, поймал его за руку. — Валентин, вы ответите? Взгляд глаза в глаза. — Вы настаиваете? Алва поколебался и отпустил его. — Нет. В конце концов, их беседа не была допросом. И не должна была им стать. Но Валентин не отпрянул, взгляда не отвёл. — Нет, не единственная. Я отвечу, когда сам разберусь. Гораздо честнее, чем мог рассчитывать Алва.

***

— Похоже, у меня входит в привычку учить молодежь. — Я вас ни о чём не просил, — напомнил Валентин. Придд действительно не просил — ни о том, чтобы позвенеть клинками, ни о том, чтобы учиться игре на гитаре. И не потому, что не хотел просить, а потому, что не желал обременять. В этом Алва был совершенно уверен. И поэтому предложил сам: сначала одно, потом — другое, — не сомневаясь, что Валентин согласится. Одно дело — не давать волю своим желаниям, которые могут обернуться бременем, и совсем другое — позволить себе принять нежданный, но щедро предложенный подарок. И Алва не ошибся. Валентин учился жадно. На ругань не злился. Терпеливо повторял, пока не получалось как надо. И этим подкупил Алву как во время уроков фехтования, так и игры на гитаре. Алва полагал себя плохим учителем. Для хорошего не хватало терпения и выдержки, а не жалить острым словом Алва и вовсе никогда не пытался. Однако Валентин не обижался и, как потом выяснил Алва, просто отрабатывал полученные знания на тех, кто соглашался составить ему компанию. Случайно взятое на себя наставничество оказалось неожиданно необременительным. По Валентину было можно сверять часы: он всегда приходил вовремя и никогда не выказывал раздражения, если дела или дурное настроение вынуждали Алву отложить занятия. В делах Валентин неизменно предлагал помощь — весьма полезную. При дурном настроении составлял неплохую компанию, хотя Алва предпочел бы более пьющую. Однако слушатель из Валентина был приятный. Музыка и песни не были для него фоном, они были языком, который он пытался освоить. Алве это нравилось. Он терпеть не мог чувствовать себя шутом, развлекающим толпу. Отчего-то казалось, что дальше придётся учить Валентина кэналлийскому… — Скажите ещё, что не хотели и согласились только из вежливости, — приподнял бровь Алва. — Вы — первый клинок Талига и отменно владеете инструментом. Глупо отказываться от таких предложений. — Прекрасно. А раз глупо отказываться, тогда держите. Алва вручил ему длинный свёрток. И едва не рассмеялся. Растерянным Валентин выглядел редко. Для своего возраста он отменно владел собой, хотя бесчувственным отнюдь не был. Просто застать его врасплох удавалось не так часто, как других. Валентин размотал золотой шнур, откинул бархат и замер. Он рассматривал подарок тщательнее, чем иные выбирают коня, от которого при определенных обстоятельствах зависела жизнь. А потом перевел серые, ставшие внезапно штормовыми, глаза с подарка на Алву. Красиво. Красиво, и невозможно дольше молчать. Алва поднял бровь. — Хватит вам трогать мою женщину. Пора обзавестись своей. Гитара с кэналлийским узором у голосника пришлась рукам Валентина впору. Она родилась в Кэналлоа, у знакомого мастера. Гитара Алвы приходилась этой младшей сестрой и досталась ему в подарок от Карлоса. А вот старшая осталась после смерти брата бесхозной. Алва и не думал искать ей хозяина, однако, задумавшись о подарке для Валентина, отчего-то вспомнил именно о ней. Гитара Карлоса просила твёрдой руки и того, кто сумеет ее разговорить. Руки у Валентина были верными, такими же, как его сердце, и ему было, что сказать, несмотря на возраст. Решение пришло само и быстро, дольше добирался гонец: сначала в один конец, потом — в другой. — Gracias

. Алва рассмеялся. Понравилось! Ещё как понравилось. —De nada

, Валентин. Но, ради Создателя, пока не выучите кэналлийский, не благодарите меня на нём. Произношение просто чудовищное. Он ещё не договорил, но уже знал, что предложит и это. Думать о причинах собственной щедрости герцог Алва не желал. Не желал и не думал. Для этого пока было рано.

***

— Не понимаю, почему вы ко мне так щедры? Валентин всё же был пьян. Не настолько, чтобы это отражалось на дикции, но говорил он медленнее обычного, как делают подчас люди, не желающие демонстрировать другим, что они уже навеселе. Этот вопрос явно мучал Придда давно, но до сегодняшнего дня он держал его при себе. Мог бы не спрашивать ещё столько же! Веселье от того, что Валентина всё-таки удалось напоить до неприличного по приддовским меркам состояния, слишком быстро улетучилось. Алва не привык не иметь при себе ответа, а от того, что его не было и быстро он не желал находиться, немного разозлился. Он и сам не знал, из-за чего. Из-за невовремя прозвучавшего вопроса или собственного непонимания? — Разве? — приподнял бровь он. — Определённо. — И что же за щедрость вы вменяете мне в вину? Валентин ласково погладил бок гитары — мягкий перебор заполнил комнату всклень — и прижал струны ладонью. — Всё, что вы для меня делаете. Я ценю, но не понимаю. А мне бы хотелось понять. Алва тоже не отказался бы понять. Установившаяся между ними честность требовала хотя бы попытаться, и Алва сказал то, что первым пришло ему в голову: — Вы слишком рано повзрослели. — По тем малым крупицам, которые Алва успел собрать, это действительно было так. И иначе, пожалуй, могло быть только, если бы Джастин не умер. Валентину тогда ещё не было пятнадцати, а пришлось упокаивать брата и жить дальше с уверенностью, что отец виновен в его смерти. Алве сложно было представить семью, в которой так отчаянно молчали, спасая друг друга, и тем самым губили еще сильнее. Его была совсем не такой — шумной настолько, что порой хотелось сбежать на край света, а порой — прихватить всех с собой, ведь кто, как не они, могли бы помочь этот край света изучить. У него было детство, беззаботность, Каммориста и всё, что она собой олицетворяла. Даже свобода и счастье. У Валентина была тишина библиотек. А то, что было позже, он видел и сам. — Я это сделал позже вас. — Какое это имеет отношение к моему вопросу? Можно подумать, что протрезвел! Голос чёткий, таким только приказы в бою отдавать, но вот незадача — Алва не собирался трезветь и не собирался позволить гостю того же. — Налейте вина, Валентин. И дайте гитару. Сегодня я позаимствую вашу женщину. Валентин отдал гитару без колебаний и так же спокойно наполнил оба бокала. — Вы ответите? — Валентин, вы смогли проводить брата? По-настоящему проводить? Валентин не пошевелился. Только смотрел своими невозможными глазами — столь похожими на море в пасмурный день в бухте Алвасете. И Алва не стал ждать ответа. — А мне не довелось. Сначала — не пустили, потом было не с кем. Теперь есть. Ведь есть? Валентин выпрямился. Замер, словно заиндевел изнутри. Сможет ли он вспоминать брата без боли? Сможет. Алва же смог. А не сможет сам, так и этому можно научить. Прошлое надо отпускать, но порой, чтобы отпустить, его надо хорошенько вспомнить. — Я расскажу вам о Джастине то, что он точно не доверил младшему брату. А вы расскажите мне то, что он постеснялся бы рассказать своему другу. — Расскажу, — оттаял Валентин. Видно, решил, что Алве можно тревожить память о брате. — Но прежде чем мы начнем, скажите, вы щедры ко мне в память о Юстиниане? Было бы просто согласиться. В конце концов, это не было бы враньем. Только и всей правдой тоже не было. — В том числе, но это не единственная причина. — Вы расскажите мне об остальных? — Я ещё сам не разобрался. Вы настаиваете? — Нет. Алва усмехнулся. Ему вспомнился оставшийся в прошлом разговор. И он вернул Валентину его же монету: — Карте место. Я отвечу, когда разберусь.

***

— Леворукий помоги, — тоскливо пробормотал Алва, отложив в сторону десятую книгу. Он точно видел искомое, но вспомнить где — в упор не мог. На стол неожиданно лёг увесистый том с огромным количеством закладок, а поверх него — бумага, исписанная знакомым Алве почерком. Алва поднял взгляд и предсказуемо увидел Валентина, который должен был заниматься совершенно другим делом и совершенно в другом месте. Освободился раньше? Но когда успел… Ведь успел? — Не говорите мне, что вы нашли. — Не скажу. — Валентин, вы удивительно образованная Зараза, — улыбнулся Алва. Он с облегчением откинулся на спинку кресла, даже не собираясь проверять, действительно ли Валентин нашёл то, что надо. Это было излишне. Месяцы совместной работы отучили Алву перепроверять за герцогом Приддом. Если Валентин за что-то брался, то выражение «делал на совесть» становилось изрядным преуменьшением. А значит, проблема, которая терзала Алву последние несколько дней, наконец-то была решена . — Мне говорили об этом. — Уголки губ едва заметно приподнялись. — Когда вам будет угодно выслушать доклад о моей поездке? Алва поднялся и от души потянулся. — По пути ко мне домой. Вы наверняка с дороги и ещё не ели, а Кончита уже несколько раз спрашивала, куда запропастился «дор Валентино». Так что как хотите, а ужинаете вы сегодня у меня. — С удовольствием. Алва едва не рассмеялся. Всякий раз, когда малознакомые люди проявляли к Валентину непонятную тому симпатию, тот немного терялся. От одной мысли, как он потеряется, когда в полной мере ощутит кэналлийское гостеприимство, Алве захотелось схватить мальчишку в охапку и отбыть на родину незамедлительно. Зрелище должно было стать захватывающим. Не подозревающий ни о чем Валентин шел рядом и рассказывал о выполненном поручении. Обстоятельно, со всеми наверняка важными деталями. Однако думать об этом сейчас не хотелось и было необязательно. В достаточной степени изучив Валентина, Алва был уверен: тот ещё подсунет ему отчёт в письменной форме, оформленный по всем правилам. А вот пришедшая мысль покидать голову совершенно не хотела. И чем больше Алва об этом думал, тем больше она ему нравилась. Он как наяву видел родной Алвасете и был почти уверен, что его вид произведёт на Придда неизгладимое впечатление. Возможно, даже настолько, что из-под маски покажутся не только отголоски чувств, но и они сами. Алвасете нельзя было описать, его надо было увидеть и почувствовать. Только там можно было окончательно выгнать мороз Васспарда, засевший в костях Валентина. Алва и сам до сих пор ощущал нечто мальчишеское, что находило на него, когда он оказывался дома. Валентин просто не сможет устоять. Море, кипарисы, гранатовые рощи, костры и песни под гитару под звездным небом, которые звучат совершенно иначе, чем у камина в Олларии. И Валентина непременно надо будет сводить на Громовую скалу. Та стояла отдельно от общей гряды, и путь наверх был непрост, а местами и вовсе опасен, но оно того стоило. Стоя у мёртвого кипариса, увидеть своими глазами, как пляшут молнии. Валентин точно оценил бы зрелище по достоинству. Только кого бы он там встретил? Возможно, что и никого. Насколько Алва успел Валентина изучить, тот предпочел бы рядом живого. И либо фульге пришлось бы показаться в истинном облике, либо никак. Если Алвасете не вскроет Валентина, как опытный ныряльщик устрицу, то ночь на Громовой скале — справится. Очень уж хотелось Алве увидеть, что пряталось в глубинах, что скрывал лёд, а для этого нужно было нечто новое — невозможное. Алвасете был лучшим местом, чтобы взбаламутить воду и посмотреть, какие чудовища из любопытства высунутся со дна. Алва был совсем не прочь познакомиться с ними поближе. — Соберано, прекрати. — Что? Задумавшись, Алва не заметил, как они дошли до конюшен сами, а не дождались, когда им приведут коней. Сону для Алвы уже заседлали, Валентин справился сам. — Простите, я не вам, а ему. Валентин кивнул на серого мориска. Тот пытался вытребовать внимания у своего хозяина и ластился не хуже расшалившейся кошки. Алва расхохотался в голос и практически до слёз. — Валентин, вы бы предупредили. Нам с вашим конем в одном месте быть просто неприлично. Вдруг перепутают. — Стати слишком разные, — невозмутимо отозвался Валентин. — Но не беспокойтесь, я засвидетельствую, что объезжал только одного соберано. Раньше Валентин не шутил так дерзко. Наконец-то поверил, что дружба Алвы не каприз? И от дурацкой шутки не испарится? А во что верил сам Алва? Чего хотел?

***

— Я обещал вам ответить, когда разберусь. Я разобрался и сейчас отвечу. Валентин был серьёзен настолько, что Алве стало не по себе. Можно подумать, его вопрос толкал Валентина навстречу закатному пламени. Возможно, так оно и было, но что тогда Валентин собирался такого сказать? От напряжения он едва ли не звенел. Выражение лица было обычным — с этим Придд пока справлялся, но вот пальцы сжимали гитару совсем не нежно. Он цеплялся за неё, словно за последнее спасение. А потом и эта опора ушла, Валентин склонил голову к гитаре, как делал всегда во время игры. Алва ещё успел поздравить себя с тем, что Валентин хорошо освоил кэналлийский бой, когда Валентин запел. На талиг — не по-кэналлийски, но манера исполнения оказалась привычной Алве. А потом и это стало неважно, потому что слова наконец добрались до сознания: Танцуйте, ведьмы, Последний день лета. Сердце, монетой, Брошено к ногам. Ведьмы ветра, Дайте ответ мне: Есть ли девушка в Алвасете С глазами синими, как океан? Ее ресницы, запястья и пальцы, Ее слезы, смех и упрямство... Ведьмы, кружите в танце, Но имя ее не смейте мне называть. Вот вам бусы, жемчуг, кораллы, Росчерк крови по ветру алый, Ветер в волны и ветер в скалы. Но имя ее... не смейте мне называть. Завтра будет зима и стужа, Завтра я буду здесь не нужен, Ветер злой мою ночь завьюжит, Мой корабль утонет в шторм. Ее плечи укроет вечер, В ее окнах погаснут свечи, Я ее никогда не встречу... А корабль мой встретит шторм. Ветер, пой на излете лета. Мой корабль на краю света Тонет в пробоинах ран. Пойте, ведьмы, о Алвасете, О далеком сне — Алвасете, Где мое сердце бессмертно, как океан. 1 Валентин позволил последним нотам стихнуть самостоятельно. Он поднял взгляд от сапог Алвы и посмотрел тому в глаза. А Алва молчал. Можно было бы отговориться непониманием, можно было восхититься стилизацией. Песня была такой, какая могла бы родиться на его родине. Но сердце было брошено к ногам, и от такого не отговариваются. Валентин оказался куда смелее Алвы. Но что он мог ему ответить? Дурацкая прихоть разгадать Валентина выросла из любопытства. Но когда перестала ей быть? Алва сам не заметил, как, пытаясь забраться в чужую душу, ненароком пустил в свою. Повезло — гость осторожничал. Дорожил дружбой и вместе с тем был болезненно откровенен. Алва мог кивнуть и дать понять, что не заинтересован. И не сомневаться — эту тему больше не поднимут. Переживут, запрут на самом дне, ещё и приморозят для надежности, но дружбу сохранят и ни словом, ни жестом никогда не вернутся ни к этой песне, ни к тому, что за ней стояло. Алва давно заметил, что Валентин был из той породы людей, которые либо говорят правду, либо молчат — если не хотят ею делиться. Его можно было пытать, но ответ не изменился бы ни на йоту. Алва хорошо его понимал, потому что и сам был таким же. За свои слова он отвечал — и за те, которые следовало сказать, и уж тем более за те, которые нет, — иначе грош цена была бы его слову. Это качество было редким в людях, и оттого Алва ценил его ещё сильнее. Раз Валентин заговорил сейчас и в такой форме, значит, для себя он всё решил. А что для себя решил Алва? Тема была личная. И не только для Валентина. Именно поэтому её стоило раскрыть до конца. — Звучит как безнадежное признание. Если заменить девушку на юношу, песня ничего не потеряет, а смысл приобретёт. Что скажете, Валентин, я угадал? Сухой кивок. Ответ на то, что угадал, или на то, что это и было признанием в любви? А может, Валентин просто не доверял своему голосу? В конце концов, не каждый день он выносил на чужой суд душу и сердце. Чем ещё могли быть эти стихи?.. Как ни крути, а Валентин дважды спас ему жизнь — когда исхитрился предупредить на суде, и когда спас от неминуемой расправы. И потом — когда надо было разгребать последствия Излома. До сих пор помогал всем, чем мог. И ему не нужна была власть, как не нужна она самому Алве. Для таких, как они, власть всегда была прежде всего ответственностью за жизни тех, кто пошёл за ними. Ровно поэтому Алва согласился быть регентом и никогда не станет королем. Герцог Алва — регент и прочее, прочее — был важен для Талига, но Валентин подставлял плечо не только по этой причине. С Валентина сталось бы заплатить золотом за медяк. Алва спас Джастина походя: один галоп, меткий выстрел и немного времени, чтобы вбить в юную голову теньента тягу к жизни. Сколько таких спасенных было на пути Алвы? Сколько будет? Алва никогда не считал. Никогда не числил за Джастином долга. А Валентин перенял неоткрытый счёт брата. Если о первых двух причинах Алва думал, то о той, что сейчас отзвучала, — никогда. Мимо синих глаз не проходят?.. А разве можно пройти мимо серых?.. Можно ли пройти мимо глаз, от которых не можешь отвести взгляд?.. — Валентин, кто вам сказал, что чувство безнадежное? — Алва не хотел ставить точку в том, что ещё толком не началось. — А разве нет? — голос был тих. Ледяная маска держалась, и Алва не хотел знать, каких усилий она стоила Валентину. Зато хотел ее… нет, не сорвать! А чтобы Валентин сам ее снял. Но сейчас в серых штормовых глазах Алва не видел надежды, только ожидание приговора. Это было неправильным! Эти глаза должны полниться надеждой, радостью, восторгом. Алва уже видел в них отражение этих чувств. Это было удивительно красиво. И он хотел увидеть гораздо, гораздо больше. Может, в этом и крылся его собственный ответ? — Могу я узнать, почему вы так решили? — Я слышал, что вам не близки гайифские страсти. А я, очевидно, не женщина. — Не близки, — не стал спорить Алва. — Когда-то давно я и правда пытался попробовать с другом. С ним у меня ничего не вышло. Но в него я и не был влюблен. Как считаете, это что-то меняет? Маска разбилась беззвучно! Валентин задохнулся, вскинулся. Сначала в Алву плеснуло недоверием, потом — надеждой. Казалось, ею загорелись серебристые глаза, а непослушные губы сложились в улыбку. Неуверенную, но очень искреннюю. За такую не жалко и сердце бросить к ногам. — Это меняет всё.