Посмотри на меня. Увидь меня!

Наоя громко, протяжно стонет, больно сжимая пряди на затылке. Прижимает сильнее, удерживает. Держит, не давая отстраниться, пока его густая, тёплая сперма толчками заполняет глотку Мегуми. Плоский живот Наои напрягается и мелко дрожит под кончиками пальцев. Мегуми отстраненно отмечает, что мягкая, тонкая кожа впустую потрачена природой на такое существо. Когда чужое удовольствие постепенно отступает, сменяясь усталой ленью, Мегуми получает долгожданную свободу: поднимается, опираясь на ладони, перебирается выше – нависает над Наоей. Под ним – уязвимый, потерявший бдительность беспорядок, еще совсем недавно бывший его дядей. Он наклоняется ниже, к нему. Наоя не пытается отстраниться – позволяет чувствовать своё тяжёлое дыхание на коже. Мегуми касается его губ своими. Проводит по ним мокрым кончиком языка. Его дядя – не тупой. Но заторможенный – искра подозрения загорается в затуманенных глазах слишком поздно. Достаточно поздно, чтобы Мегуми успел проникнуть языком ему в рот, скользнуть, протиснуться между зубами – и расслабить собственные сжатые челюсти. Ровно настолько, чтобы заполнить рот Наои его же спермой. Вернуть то, что когда-то было частью самого Наои. Поцелуй ли это – Мегуми не отстраняется. Даже когда глаза Наои расширяются от ужаса. Наоя недовольно мычит, когда Мегуми с силой сжимает его щеки, надавливает, вынуждая открыть рот шире. Чтобы ни единой драгоценной капли мимо. Наоя слабо мотает головой – тщетно пытается освободиться, стряхнуть руку. Находит запястье Мегуми – сжимает. Вернув все, что смог сохранить, Мегуми отстраняется. Но он слишком хорошо знает, каким расточительным может быть дядя – зажимает ладонью его рот. – Мне показалось, что тебя мучает жажда. Свободной рукой Мегуми хватает Наою под бедром – рывком притягивает на себя. Нахмуренные тонкие брови. Покрасневшие уголки глаз с подступившими слезами. Тяжелый глоток, продирающийся через рвотный рефлекс. Недостаточный, чтобы проглотить целиком. Ещё один – судорожный, торопливый. Мегуми удовлетворенно улыбается, убирая ладонь. Раздвигает бедра Наои шире. Прижимается ко входу. Исподлобья замечает, как Наоя вытирает губы тыльной стороной ладони. Забавно. Наоя даже сам себе отвратителен. – Ну же, дядя, – Мегуми грубо толкается вперёд, вырывая болезненный вой. Тело Наои сопротивляется, пока Мегуми готов рвать эту плоть на части. Даже если сам испытает не меньшую боль. – Назови моё имя. Наоя хнычет, жмурится, впивается ногтями в предплечья Мегуми, царапая кожу. – Наглый... ха-ах... сопляк... Мегуми тихо смеётся. Даже так – задыхаясь от боли и удовольствия, с раскрасневшимися щеками и прилипшими к мокрому от пота лбу волосами – дядя остается тем самым дядей. Тем самым, от которого рвёт башню. От чьих иголок зудит под кожей так, что хочется расчесать себя в кровь. Чьи клыки и когти впиваются в сердце, раскалывая личность мазохистским удовольствием. Хочется ускорить темп, до безумия яростно вколачиваться в Наою. Но вместо – Мегуми замедляется, давясь раздражением. Тупое упрямство Наои приводит в бешенство, пережевывает нервную систему – и небрежно выплевывает то, что от неё осталось. Удар. Звонкая пощечина заглушает влажные, развязные шлепки, с которыми их бёдра сталкиваются. Голова Наои резко дёргается в сторону. Кровь из носа ползёт к лопнувшим губам. Затекает в рот. Вид пробуждает животный голод. Ладонь Мегуми горит от удара. Обжигающее ощущение усиливает накатившее желание сожрать. Глаза Наои красные, но ни единой слезы не скатывается по ужаленной пощечиной щеке. Вместо – до хруста стиснутые зубы, чтобы ни звука. И ноги. Эти его блядские ноги с бледными, изуродованными синяками бёдрами, которые как по команде раздвигаются только шире. Насилие открывает Наою сильнее. Врождённый шлюший рефлекс. Мегуми с силой толкает бёдрами вперёд – Наоя не сдерживает стон. Снова жмурится, больнее впивается в его руки. Мегуми усмехается, чувствуя, как Наоя сильнее сжимается вокруг члена. – Интересно, как скоро ты кончишь, если я разобью тебе лицо? Проникающий в окно ночной холод ни черта не остужает. Липкий жар комнаты пристаёт к коже и душит до тошноты. Наоя так легко простужается от малейшего сквозняка, но все же не находит сил оттолкнуть и прекратить. Мегуми хочется блевать от себя и от дяди. От того, как их тела до ироничной жестокости идеально подходят друг другу. Но все же не находит сил остановиться и отступить. Двумя руками обхватывает горло Наои. Сжимает. Рычит, когда и без того узкие стенки превращаются в тиски. – Ты бы хотел, чтобы мой отец трахал тебя так, да? Мегуми медленно отводит бедра назад, неотрывно наблюдая за Наоей. Желает уловить малейшее изменение на чужом лице. Но Наоя только сдержанно прикусывает губу. Хочет вернуть Мегуми на место. Хочет, чтобы тот никогда не оставлял его пустым. Но отказывается показать это, упрямо пытаясь сохранить то, что осталось от гордости. Наоя раздражает. Мегуми резко входит вновь, безраздельно заполняя собой тугой, влажный жар. Блядски узко. Наоя никогда не готов достаточно, сколько бы и как долго его ни брали. Туго до искр из глаз и белого шума в ушах. Наоя выгибается от боли и хрипит. Ритм становится неожиданно плавнее, ленивее. Что-то почти нежное и заботливое. Мегуми наклоняется, осторожно склоняется над ним – будто больше не желает раздавить под собой. Сухими губами касается горячей ушной раковины Наои и мягко шепчет: – Или тебе больше нравится представлять, что вы бы занимались любовью? Аккуратно закидывает ногу Наои себе на поясницу. Лбом прижимается к его пульсирующему виску. Большим пальцем прослеживает контур искусанных губ. Тела прилипают друг к другу от такой близости. Мегуми целует под напряжённой челюстью. Вздрагивает, когда Наоя кладёт руку ему на спину и неуверенно проводит кончиками пальцев вдоль позвоночника, вызывая мурашки. – Но он никогда не любил тебя, Наоя. Рука Наои замирает. А Мегуми чувствует мрачное удовлетворение. Вот оно. Хочется выебать из головы Наои каждую поганую фантазию. Каждую светлую мечту. Растоптать надежду. До фундамента разрушить, по кирпичику разобрать этот ебаный воздушный замок, возведенный во имя Тоджи. Сейчас Мегуми хочет, чтобы каждое чувство Наои было занято только им одним. Вместо до одержимости желанной капитуляции – рука на шее, мягко путающиеся в волосах длинные, костлявые пальцы. – Так же как и тебя, Мегуми-кун. Звон в ушах грозит разорвать перепонки, и Мегуми отстраняется. Впервые за ночь он загнан в угол. Впервые за ночь вместо сопротивления Наои – его улыбка. Пустой, но острый взгляд. Мегуми кажется, что даже мнимым спокойствием Наоя рвёт его душу когтями. Он действительно хочет уничтожить своего дядю. Наоя проводит языком по испачканным кровью зубам. Скалится. Сжимает волосы Мегуми в кулаке и тянет вниз – вынуждает наклониться ближе. – Насколько же жалким должен быть собственный выблядок, чтобы папочка бросил его, м? Кровь стучит в ушах Мегуми. Сердце становится тяжелее, медленно раздувается и сдувается, ломая грудную клетку. Равновесие. То, что принципиально невозможно между ними. Нескончаемые попытки доказать, кто из них пострадал больше. Комната плывёт перед глазами, образ Наои становится размытым. И его глотка – единственное, за что можно ухватиться. Удержаться. Наоя кашляет, задыхаясь. Беспомощно открывает и закрывает рот, хватая воздух. На щеках, под глазами, уже лопаются капилляры. Он может сдохнуть прямо здесь и сейчас. Может больше никогда не подняться. Никогда не сделать вид, что ему плевать. Может закончиться. Но вместо борьбы он цепляется за простынь под собой. Вместо борьбы – пульсирует внутри. Слабо ухмыляется, молча приглашая либо дотрахать, либо убить. Либо и то, и другое сразу – в любом предпочитаемом Мегуми порядке. Когда Наоя слабо обхватывает запястье Мегуми – не прижимает, не отталкивает – Мегуми отдергивает руки. – Что такое? – хрипло шепчет Наоя. – Мои слова обидели тебя, племянничек? Мегуми не знает. Когда-то он совсем не обращал внимания на то, как Наоя, кончая, выстанывал имя его отца в подушку. Плевать. Трахая дядю, он просто обменивал свое самоуважение на возможность спокойно существовать в этом ебаном клане. Теперь с каждой новой ночью, с каждым новым толчком и срывающимся с дрожащих губ всхлипом прежние чувства трансформируются. Во что-то более сложное и уродливое. обидаотчаяниеодиночество. Мегуми был уверен, что давно отпустил отца. Но отец – единственное, почему Наоя до сих пор нуждается в Мегуми. Наоя никогда не даст забыть о Тоджи. Мегуми выходит из Наои и рывком переворачивает его на живот. Не хочет видеть этот постоянно ищущий в его лице чужие черты взгляд. Больно сжимает бедра, покрывая их новыми отметинами – заставляет поднять ягодицы. Лишенный члена Наоя послушный и удобный. Но все не так. Все ещё не так. Блять, все просто отвратительно не то. Дёргает за волосы, заставляет посмотреть в последний раз. – Ты пожалеешь, если я услышу его имя, Наоя. Вместо ответа Наоя только озлобленно смотрит в ответ. Такой же жалкий, как и сам Мегуми. Но эта тишина устраивает. Это самое большое, что может быть между ними. Мегуми медленно, плавно входит. Наоя прикрывает глаза, мягко, тихо выдыхает. Принимает его полностью – больше не сжимает, а обволакивает. Мегуми шипит сквозь зубы. Так хорошо, что отвратительно ещё больше чем от плевков, шлепков и укусов. Наоя поджимает пальцы на руках, кусает губу. Хочется спать. Мегуми отпускает волосы, надавливает ладонью на затылок – вжимает Наою лицом в простыни. Не может отпустить. Я так, блять, напуган, дядя. Начинает двигаться. Ищет темп. Не знает, чего хочет больше – сломать Наое хребет или найти в нем утешение. Напуган, что нужен лишь как чужая бледная тень. Толчки тяжёлые, но сдержанные. Глубокие и осмысленные. Наоя осторожно двигает бёдрами навстречу. Но Мегуми только сильнее вжимает его лицом в грязную ткань. Просто молчи, Наоя. От Наои пахнет полынью. Тяжелая медицинская горечь, давно ставшая привычной. Больше не давит. Успокаивает. Но родной запах сейчас испорчен тошнотворными металлическими нотами крови, засохшей на его бёдрах. Осквернен терпкостью спермы. Изуродован солью на коже. От Наои пахнет роскошной чайной церемонией, на которой он держится с вшитым в него с рождения благородством. Одновременно – от него тянет блядством. Оргией. Спермой и потом от того, как после таких церемоний его благородный дядя неблагородно раздвигал ноги и с готовностью подставлялся мужикам, пьяно хихикая и давясь слюнями и слезами. Наоя до отвратительного великолепно сочетает в себе радикальные противоположности. Лицемерный кусок мяса. До слуха изредка доносятся приглушенные стоны. Но лучше назови моё имя, Наоя. Мегуми постепенно увеличивает темп. Хотя бы секунду подумай обо мне, Наоя. Хотя бы случайно, от безысходности. Даже если сейчас я – лишь причина твоей боли. Но пачкая простынь, пытаясь удержаться на трясущихся от нахлынувшего удовольствия коленях, Наоя молчит. Хотя бы раз, Наоя. Хотя бы раз произнеси моё имя так, будто я тоже имею значение. Прижавшись лбом между лопаток, Мегуми думает только об одном. Спать хочется. Очень.