Витрина для мёртвых бабочек

Они думают, что я сплю. Я слышу их шаги, шёпот, писк приборов. Я лежу с закрытыми глазами, и в моей голове — тишина. Такая же, как в студии, когда гаснут софиты и остаётся только одна девушка перед объективом. Я всегда любил эту тишину. В ней можно рассмотреть настоящее. Меня зовут Харуки Номура. Мне сорок восемь лет. Я фотограф. Художник. Коллекционер. Убийца. Так меня назовут завтра в газетах. Но они ничего не понимают. Они видят только стекло, а не то, что за ним. Всё началось с матери. Я помню её лицо. Не то, которое было на фотографиях, — там она улыбалась, поправляла волосы, смотрела в камеру так, будто хотела сказать: «Посмотри на меня, я красивая». Я помню её настоящую — уставшую, с синяками под глазами, с запахом дешёвого виски и чужих духов. Она возвращалась домой под утро, когда я уже собирался в школу. Иногда она плакала. Иногда смеялась. Иногда смотрела на меня и говорила: «Ты будешь знаменитым. Не таким, как я». Она была права. Я не стал таким, как она. Я стал лучше. Или хуже? Это зависит от того, с какой стороны смотреть. В тот день, когда её нашли в сточной канаве, мне было десять. Я стоял в коридоре морга и смотрел на её лицо. Оно было спокойным. Красивым. Мёртвым. Я подумал: вот оно, настоящее искусство. Смерть делает красоту вечной. Пока ты жив, ты стареешь, портишься, теряешь форму. Но если застыть — если тебя поймать в момент высшего расцвета — ты останешься таким навсегда. Я взял камеру в пятнадцать лет. Старую «Кэнон», которую купил на деньги, заработанные в доставке. Я снимал всё: цветы, улицы, облака. Но больше всего — лица. Я искал те самые, которые могли бы застыть. В шестнадцать я понял, что красивые лица не редкость. Редкость — это чистота. Та особенная пустота в глазах, которая позволяет стать чем угодно. Холстом. Бабочкой. Мечтой. В университете меня заметил один старый фотограф. Он сказал: «У тебя глаз. Но тебе нужно найти свой жанр». Я искал пять лет. Снимал моду, портреты, обнажённую натуру. Всё было не то. А потом я встретил её. Харуко. Она пришла на кастинг в журнал, где я работал ассистентом. Ей было под сорок, но она держалась как королева. Она привела девочку — свою дочь. Лет четырнадцати, с огромными глазами и длинными чёрными волосами. Имя я забыл. Но лицо запомнил навсегда. Оно было идеальным. Пустым. Готовым стать чем угодно. Харуко заметила, как я смотрю. Подошла, спросила: «Вы фотограф?» Я ответил: «Учусь». Она улыбнулась и сказала: «Моя дочь станет звездой. Поможете?» Я помог. Я снимал её дочь, и с каждым кадром понимал: это то, что я искал. Не просто красота. Красота, которая умирает. Девочка была больна — Харуко не говорила, чем, но я видел. Она таяла на глазах. Бледнела. Худела. И с каждым днём становилась всё более прекрасной. Я уговорил Харуко открыть агентство. Сказал, что мы найдём девушек, похожих на её дочь, и сделаем их звёздами. Она согласилась. Мы назвали агентство «Бабочка». Потому что бабочки живут недолго, но их красота — вечна. Дочь Харуко умерла через два года. Я не помню её имени. Но я помню её лицо, застывшее на последней фотографии. Она смотрела в объектив и улыбалась. Я сделал её вечной. После её смерти Харуко изменилась. Она стала жёстче, холоднее. Ожог на её лице — она сказала, что это случилось, когда дочь в припадке ярости опрокинула чайник. Я не знаю, правда ли это. Но я знаю, что после этого она перестала быть матерью. Она стала… моим наставником. Она научила меня искать девушек. Не просто красивых — тех, у кого нет ничего, кроме красоты. Сирот, беглянок, дочерей алкоголиков. Тех, кого никто не будет искать. Она говорила: «Им нечего терять. Они будут благодарны за любой шанс». Она была права. Первая была из Нагои. Шестнадцать лет, длинные волосы, синяки на руках. Она сбежала от отчима. Харуко нашла её на вокзале, привела в студию. Я сделал пробные снимки. Она была неуклюжей, боялась камеры, но в её глазах был свет. Я сказал: «Ты станешь звездой». Она поверила. Я учил их. Модельному шагу, позам, взгляду. Я учил их быть пустыми. Потому что пустота — это холст. На него можно нарисовать всё, что захочешь. Славу. Деньги. Любовь. Они приходили ко мне пустыми, а уходили полными. А потом… потом они переставали быть красивыми. Потому что у них появлялись желания, страхи, мечты. Они хотели домой, хотели любви, хотели, чтобы их не трогали. Они портились. Я не знал, что с ними делать. Харуко знала. Она говорила: «Бабочки, которые перестали быть красивыми, не нужны никому». Она находила для них новые дома. Богатые люди, которые платили за право обладать красотой. Не навсегда, конечно. На время. Девушки получали деньги, подписывали контракты и уходили. Куда — я не спрашивал. Это было не моё дело. Я был художником. Я создавал красоту. А куда она улетает потом — неважно. Со временем я перестал видеть в них людей. Они были бабочками. Я коллекционировал их. Снимал, хранил фотографии, записывал имена, даты. Моя коллекция росла. Десятки, сотни лиц. Каждое — идеальное, застывшее, вечное. Я думал, что так будет всегда. Но потом пришла Юки. Она появилась в студии в 2009 году. Ей было девятнадцать. Она пришла с подругой на кастинг и сразу привлекла моё внимание. Не красотой — красотой тогда никого не удивишь. В ней было что-то другое. Живое. Она смотрела на камеру не как на врага, а как на друга. Она улыбалась не по заданию, а потому что ей нравилось. Я сказал Харуко: «Эта особенная». Харуко ответила: «Все особенные. Пока не испортятся». Юки не портилась. Она работала лучше всех, снималась охотнее всех, её лицо появлялось на обложках, её приглашали в Европу. Она была моей лучшей бабочкой. И я… я влюбился. Впервые в жизни. Не в красоту, а в человека. Я не знал, что с этим делать. Я привык коллекционировать, а не любить. Я пробовал держать её рядом, давал лучшие контракты, лучших фотографов. Она благодарила, улыбалась, но смотрела куда-то в сторону. У неё была сестра. Она часто говорила о ней. «Рика, — говорила она. — Она полицейский. Она такая сильная. Я хочу быть такой, как она». Я боялся, что она уйдёт. И однажды Харуко сказала мне: «Если ты хочешь удержать бабочку, нужно сломать ей крылья». Я не понял. Харуко объяснила: «У неё есть то, что важнее красоты. Семья. Сестра. Если убрать это, она останется с тобой». Я не послушал. Я не мог сделать ей больно. Но Харуко сделала. Она позвонила Юки и сказала, что её сестра попала в аварию. Юки бросилась в больницу, но Рика была здорова. Это была ложь. Юки поняла. Она пришла ко мне и спросила: «Это ты?» Я сказал: «Нет». Она не поверила. С тех пор она изменилась. Она перестала улыбаться, перестала смотреть в камеру. Она стала замкнутой, холодной. Она больше не была бабочкой. Она стала человеком. А люди — они всегда хотят справедливости. Она начала собирать доказательства. Фотографии, контракты, имена клиентов. Она вела дневник. Она встречалась с журналистами. Я знал, но не мог остановить. Я всё ещё любил её. Харуко сказала: «Ты слаб. Она уничтожит нас». Я ответил: «Пусть». Это было ошибкой. В ту ночь, когда Юки должна была передать документы в службу безопасности, Харуко позвонила Араки. Сказала: «Поезжай к ней. Уговори молчать». Араки поехал. Я не знал, что Харуко уже связалась с Накамурой. Сказала ему, что Юки — двойной агент, что она работала на Номуру и теперь хочет всё рассказать, чтобы спасти себя. Накамура пришёл, чтобы забрать документы и наказать предательницу. Я не был там. Я узнал всё потом. От Харуко. Она пришла ко мне утром и сказала: «Юки мертва. Выпала из окна». Я спросил: «Ты?» Она покачала головой: «Накамура. Он толкнул её. Я видела». Я хотел пойти в полицию. Харуко остановила меня: «Если ты скажешь, они узнают про коллекцию. Ты сядешь. Она будет мертва, а ты сядешь. Что изменится?» Она была права. Я промолчал. Я продолжал работать. Коллекция росла. Но внутри меня было пусто. Я снимал девушек, но видел только её лицо. Я искал в каждой новенькой её глаза, её улыбку, её живую, невыносимую красоту. Не находил. Прошло пятнадцать лет. Я думал, что забыл. А потом в студию пришла женщина в белом платье. Я сразу узнал её. Не по лицу — лицо было другим, старше, усталее. Я узнал её по глазам. Те же самые, что у Юки. Живые. Невыносимые. Она сказала, что её зовут Марина. Я знал, что это ложь. Я знал, кто она. Рика Такахаси. Сестра. Та самая, о которой Юки говорила с такой гордостью. Я мог бы убить её. Или приказать Араки. Но я не стал. Потому что в её глазах я увидел Юки. Потому что она пришла, чтобы закончить то, что не смогла закончить её сестра. И я хотел посмотреть, чем это кончится. Она победила. Я не удивлён. Юки говорила, что её сестра сильнее. Она была права. Когда меня арестовали, я почувствовал облегчение. Всё кончено. Можно остановиться. Но Харуко не остановилась. Она ждала пятнадцать лет. Она вытащила меня из тюрьмы, чтобы… чтобы что? Убить? Судить? Я не знал. В лодке, когда мы шли к острову, она сказала: «Я хотела, чтобы ты умер так же, как моя дочь. Один, в грязи, никому не нужный». Я спросил: «Почему не убила?» Она ответила: «Потому что ты должен увидеть, как рушится твой мир. Как все узнают, кто ты. Как твои бабочки станут просто девушками. И никто не вспомнит твоё имя». Я перерезал себе вены в отеле. Не потому, что боялся тюрьмы. Потому что понял: она права. Я создавал красоту, но она была фальшивой. Настоящая красота — это Юки, которая не побоялась умереть за правду. Это Рика, которая не побоялась идти за ней. Это Харуко, которая не побоялась уничтожить всё, что создавала. Моя красота была стеклом. Их — жизнью. Я лежу в больнице. Слышу шаги медсестёр, голоса полицейских. Завтра меня будут судить. Меня посадят. Я буду гнить в тюрьме. Но я заслужил это. Не за то, что делал с девушками. За то, что не смог стать человеком, когда у меня был шанс. Юки, прости. Я любил тебя. Я никогда не говорил этого, потому что не умел. Я умел только фотографировать. Я сделал тебя вечной на своих снимках. Но ты жива там, где никакой объектив не достанет. В памяти сестры. В её сердце. Я открываю глаза. Белый потолок, капельница, полицейский у двери. Она не пришла. Я знал, что не придёт. Но я хотел бы сказать ей: вы победили. Разбейте стекло. Выпустите всех бабочек. Пусть они живут. Даже если недолго. Даже если больно. Потому что жизнь — это не витрина. Это полёт. Но она не придёт. И я останусь здесь, в своей клетке, смотреть на свет, который никогда не станет моим.