Руководство по уничтожению чести Вильгельмины Лонгботтом

      Фреда Уизли в кинематографе всенепременно назвали бы «славный ублюдок». Из той категории людей, которым многое сходило с рук за сверкающий взгляд и ладно слаженную фигуру.       Харизма и умение расположить к себе человека, оставив приятное впечатление, и магнетически притянув к своей фигуре, — эти качества не единожды позволяли закрыть глаза на своевольные поступки.       Но что отличало бесчестных красавчиков от вполне приземленного юного волшебника, так это отсутствие гордости за ситуации, когда он в самом деле перегибал палку.       Без приукрас Фред гордился доведенной до совершенства формулой чесоточно-зудневого порошка, подсыпаемого за шиворот девчонке, заявляющейся в гости с бабушкой по приглашению его матери Молли. Перфекционизм не поднимал своей головы и не причитал, как же можно повторяться в свершении проделок. И Фред, и его близнец Джордж раз за разом украшали одежду показной аристократки раздражающими хлопьями. Действие возымело внушительный эффект, выглядя в точности как жуткое кожное заболевание. И ритмичные почесывания никого бы не разуверили в обратном!       А когда отец их большого семейства, Артур Уизли, из всей детворы только их двойню брал на работу в Министерство магии? Ну не устраивать в местном библиотечном отделе баталии, чтобы Лонгботтом нарывалась на выговоры архивариуса, — по меньшей мере грех.       Зная ее невзаимные отношения с ориентированием в пространстве — указать неверное направление. Когда гордо отмалчивается на розыгрыши и не сдает их родителям — доводить, чтобы сдалась раньше, чем жаловаться направится уже Перси. Когда подымает выше нос, заявляя о планах на Когтевран, заземлить до подземелий и изумрудного флага.       И в моменты ее душевного надлома добить кажущимися гениальными в моменте подколками. Фред бы с радостью отвесил себе (и Джорджу до кучи) подзатыльники всякий раз, как он с братом брался за перо. Передать с сестрой девочке на день рождения не презент, а открытку с волком. Безобидная бы шалость, не будь Вильгельмина Лонгботтом рожденной по вине оборотня. Пергамент терпеливо впитывал краску, но поднимался пеплом в огне вместе с посланиями догадок о таинственном отце и кандидатах на его роль в лице завхоза Хогвартса или жуткого мастера зелий.       В детстве она толком и не плакала, Фред не помнил за подругой детства любых послаблений жесткой маски эмоций и стоявшей колом осанки. Стянутые в пучке черные волосы и пронзительные синие глаза, всегда с толикой превосходства в спорах и любопытства — при столкновении с тайной. Вильгельмина шныряла в Отдел тайн к Невыразимцам и заживляла шрам от столкновения с оборотнем. От издевательств только зверела, изворачивалась в хвате, давила туфлями по пальцам и оставила шрам от сцепленных зубов, ведь остальные уловки в драке не сработали. А в Хогвартсе процарапала грудину, а Оливеру Вуду и вовсе сломала ребро, посчитав, что ее отравили приворотным зельем.       Фред находил удивительным, что от столького напряжения Вилл ни разу за все время, что они знали друг друга, и не всхлипнула. Только выстреливала вспышками гнева, точно отпущенная пружина. Сказать по правде, воя ее он так и не услышал, даже когда Лонгботтом заплакала. Тихо и безнадежно, не желая быть на виду у кого-либо. Не та слизеринка, что бойко бросалась оскорблениями, не оставаясь в долгу. Точно не та, от которой обращения мягче «Вонюченог» было не услышать. Не та, что удивилась, что он замер, впервые услышав «Плут» и настояла продолжить препирательства, чтобы больше не было странно от возникшего молчания.       Уизли считал, что влюбился в тот самый момент. Может, чуть позже, когда Ли Джордан по своему обыкновению искал двойные смыслы, тонкие подтексты и неизменно смеялся, но повторял «Плут и Пройдоха», с хитрецой наблюдая и за ним, и за Джорджем.       Странная изжога одолела его в момент, когда Вильгельмина повалила его на каменный пол Большого зала и ногтями старательно вонзалась в подреберья, заявляя, что подобных издевательств не потерпит, даже когда ее волокла отчитывать Макгонагалл. Вернувшийся с подлеченным ребром Оливер странно посматривал, когда Фред описывал, что с ним произошло, когда на него налетела Вильгельмина.       Но отчетливее всего Фред свыкся с осознанием своих чувств, когда содрогалась трепыхавшаяся от беззвучных рыданий спина Вильгельмины. Фред всегда шутил про симпатии Вилл к его братьям. Но шутка про Джорджа оказалась самой жестокой по отношению к Вильгельмине и к самому Фреду. Ведь Фред никогда не принимал поддевки за истину. Пока замечание о флирте Джорджа с ведьмочками не вонзилось острием стекла, а Оливер не выволок его со всей злобой от разбитой Вильгельмины.       И Фред не был ублюдком. Не до того, чтобы не извиниться, когда взаправду отягощает вина. И не так, чтобы презентовать чувства, будучи уверенным, что предмет симпатии влюблен в его собственного близнеца.       Фреда Уизли никогда нельзя было охарактеризовать деликатным, чтобы он едва дышал возле хрустальных барышень, он не слыл джентльменом. С Вильгельминой они сдружились, и он всегда подставлял плечо. Возил далекую от полетов Лонгботтом на метле, искал ее кота и выручал с зельеварением, накрывал пледом и оставался рядом, когда она засыпала за чтением.       И сколько бы времени ни прошло после неудавшегося признания Джорджу, не верил, что Вильгельмина могла хоть что-то чувствовать к нему.       Вилл была уставшей от попыток донести до Фреда, что траектория ее интересов сместилась с полюса «Джордж Уизли». Лонгботтом еще не поступила в Хогвартс, когда резко изменившегося за лето юношу вдруг перестало быть удобным обзывать троллем (но не мешало еще пару лет обращаться так ко Фреду). Джордж вытянулся, участливо прислушивался в диалоге… и позволял себя любить. Копить теплые эмоции, разрастаться нежностью. В сравнении со своим близнецом он не мог не привлечь. Фред на его фоне оставался гаденьким прилипалой, заботившимся исключительно тем, с каким звуком пугалку подложить гостье Норы.       Вилл одуряюще всматривалась во Фреда. Она сотни раз до этого видела его во время разговора. Слышала его речь. Но будто уши и глаза были не ее, а муляжи, вроде тех, что мастерили близнецы. Не могли ее собственные так сплоховать.       Как можно было не расслышать перекаты тонов, вьющийся в слогах тембр, звучащий мягкой вибрацией? Хотелось приложить руку к его грудине и пальцами ощутить, как почувствуется ее имя при озвучивании.       Скажи он сущую глупость, в голове ее наложится фильтр правильности, розовые осколки слепят картинку калейдоскопа.       Но ведь он еще говорил умные вещи. Как только Вилл улавливала одни глупости?       — Сможешь мне помочь?       — «Да», «Смогу», «Без проблем».       Без лишних вопросов и все с той же вкрадчивостью. С каких пор его голос проникает мягкой ватой, заглушая любые сторонние звуки? Вильгельмина с усилием сосредотачивалась на сидевшем рядом с ней Фреде Уизли. Приходилось напоминать себе о времени и местонахождении.       Расположенный на территории Хогвартса рыбацкий домик давно служил базой для создания вредилок и первых испытательных тестов. Близнецы притаскивали хлам с Хогсмида и обустраивали бытовые удобства. Ротанговый садовый диванчик обкладывался цветастыми подушками и пледами. Книжные стеллажи пестрели коробками с торчавшими инструментами и пробирками, а также бесчисленным количеством блестящей фольги. Вилл оставляла купленные книги, частенько находя в учебниках пометки и замечания, при помощи которых куда легче было разобраться с зельеварением и трансфигурацией. А также замечала, как иногда рисунки в порыве бездельничества перекочевывали на прототипы оберток будущей продукции Уизли.       С приоткрытого люка падали предзакатные лучи, слабый багровый свет, только набиравший силу, усиливал яркость волос Фреда. Вильгельмина откровенно перестала следить за конспектами, погрузившись в размышления о своем друге и бессовестном разглядывании черт его лица.       — Почему так долго смотришь в глаза? — зелено-карие как плодородная земля, как родной край, как дом в любой точке мира.       — Потому что иначе буду смотреть на губы. Не позволяй мне переключаться. Держи взгляд.       Видеть недоумение, сбитость с толку. Столь часто он вызывал обескураживание своими поступками и проделками, свыкнувшись с ролью, что это ему подобает вводить в ступор. Он медленно наливался красным, не сумев отвести глаз. И кожа напитывалась цветом абсолютно точно не по вине занимавшегося алого заката.       Вилл казалось, испытать к нему что-то большее она не в силах. Пока представшая картина не стала откликаться новыми красками, акварелью, которую залило водой. Она заметила, как напряглись мышцы на лице Фреда, на его руках и как от этого выделились вены на фоне кожи.       Вилл, честно, не моргала. Сомкнешь глаза, — и все исчезнет.       Ее губы зудели от прилившей крови.       — Я хочу тебя поцеловать, — странно, она только не моргала, откуда такой сухости взяться во рту. Слова словно перекатывались с песком, а дыхание ее было как из жерла. Все в ней накалилось, пока Фред продолжал смотреть. Он совсем ничего не делал, только мускулы сдавливало изнутри, словно желая прорваться сквозь кожу. Она не выдержит смотреть на это.       Вилл моргнула. Раз, два. Глаза защипало. Губами она уловила слезинку и сглотнула. Она хотела ощутить не вкус горечи. Только время шло, пока они продолжали сидеть друг напротив друга.       — Что мне надо сделать, чтобы ты меня поцеловал?       В Лонгботтом все обвалилось, с грохотом рухнуло. Ее заколотило от слабости к Фреду, от ненависти к себе. «Как надо опуститься до такого вопроса? Я что, совсем не люблю себя?». Только больше выносить страх перед эмоциями она не могла. Держаться за гордость, желание не потерять лицо изводило. Вилл опустила плечи, выдох шёл из всего тела, она опала как тряпичная.       — Знаешь, я хочу быть с тобой. Эти мысли, где ты мне близок, окутывают теплом и дают направление двигаться дальше. Не знаю, как тебе ещё признаться, что я никогда раньше не испытывала желания с кем-то быть. Мне хотелось обладать, мне нужно было согреться и удержаться, не тронуться разумом. А ты не разрядка, ты — то, чего я желаю, к чему я хочу стремиться, с кем я хотела бы узнать жизнь. Никто не вызывал во мне настоящих эмоций, и я не знала, существуют ли они. Фред Уизли, я хочу сказать, что ты заставил меня унизиться, все мое нутро трепещет защитить свою честь. Каждый раз как не веришь, ты топчешь мои усилия и веру. Я в шаге от того, чтобы сдаться. Но всякий раз, как я тебя вижу, все мои принципы вывешивают белые флаги, обезоружены, отбросив палочки. Только перед тобой я готова чувствовать уязвимость.       Какой опоры во Фреде не хватало, Вилл не знала, но она опрокинула стул, когда поднялась к Фреду. Не верил он, что могут выбирать его, а не брата, что безусловно любят только его, а не всю семью, не кого-то еще, что стал приоритетом. Что бы ни стояло за телом юноши, ставшим броней от напрягшихся мышц, Вилл уже не волновало. Она склонялась к нему (перед ним?).       — Стой. — В его рту тоже разошлась пустыня. Мягкого тембра как не бывало. — Ещё немного, и я не сдержусь.       Фред Уизли знал целое разнообразие способов растоптать честь Вильгельмины Лонгботтом. И одному Мерлину ведомо, сколько он их испытал на прыткой девчонке. Он точно перетер ее гордость в порошок, так бездумно ляпнув про Джорджа, когда она была уязвлена влюбленностью в его брата. Фред не был уверен, что Вилл после этого когда-нибудь отпрянет и сумеет с прежней легкостью продолжить их язвительную дружбу. И уж точно не готов был верить, что Вильгельмине взбредет в голову разглядеть в нем объект интереса. Ее попытки воззвать к разуму были слабыми, отлетали от крепких щитов совести, когда он раз за разом упирался.       Сложно не убедиться, когда ее изумрудный галстук при приближении утыкается в угол челюсти.       — Я только этого и добиваюсь, — Вилл вцепилась в широкие ладони крепким хватом. Она наваливалась, нависая над его плечами. Вилл горячо дышала на ухо, сдерживая порывы к укусам. Только повела носом, спускаясь по шее. — Не очень-то ты внимателен.       В моменте было бы актуальным услышать звук лопнувшей резинки. Весьма знаково так разлетелись скрепы Уизли, запреты, повязанные в трубочку и спрятанные в глубины платяного шкафа.       Но Лонгботтом всегда славилась проникновениями в запретные секции.       Его пальцы вцепились в предплечья. Очередная попытка удержать и отстранить. Вилл начала терять контроль. Подступали предательские слезы.       — Ты готова расплакаться, что тебя не поцеловали? Та ли это Лонги, которой Помфри пришивала палец без дачи зелий? — и хотя сам текст мог поддеть уже задетую и ранимую Вилл, в этот раз она расслышала. Тон мягкий и медовый, он источал нежность. И его усмешка смыкалась, приближаясь к девушке.       Он мягко и быстро повел губами. Чмокнул как троюродная бабушка.       Но по тонкой кожице губ прошёлся электрический разряд.       Фред проверял.       — Ты готов меня сегодня бесповоротно разочаровать? — ее слова тоже едкие и прожгли бы насквозь. Только Фреда бьют не они сами, а нитками прошившая их боль. Все его старания удержать контроль она сбивала похлеще, чем разъяренный бладжер.       Фред увел руки за спину Лонгботтом, сцепившись замком на оголенной пояснице из-за поднявшегося топа, и теперь она сильнее вдавливала его в кресло. Компрессия была кстати, он планировал растереть ее рот в порошок и развеять по ветру. Зная Вилл, и так бы не смолкла, но промять губы, напряженно целуя, он был обязан.       Когда Фред оторвался, под нижней губой Вилл остался темный след от давления на кожу, а над верхней распухала краснота. Волосы выбились из хвоста, и тонкие закудрявившиеся кончики протягивались до его лица.       Лонгботтом не отринула, так и продолжив нависать, пока не опустилась с поцелуем до его лица. Она мягко вдавливала арку купидона, делая это настолько медленно, что сердцебиение Фреда не прекращало набирать обороты. Ногтем она повела по выдающейся мышце шеи. Если она жаждала его кончины, он был близок.       — Если для этого надо было унизиться, — голос ее хрип, раздавался из глубины груди, — пусть так.       И прежде чем она нагнулась окончательно, едва коснувшись угла его челюсти, Фред уже держал одной ладонью ее затылок, второй рукой подтягивая Вилл выше. И уловив момент, поймал в поцелуе. Вилл не удержала шумного выдоха, потонувшего в моменте близости.       Фреда, наверное, назвали бы «славным ублюдком» в кинематографе. Но он меньше отца интересовался простецкими вещами, к фильмам не тяготел. Однако он был вполне приземленным юным волшебником. Из всех изведанных способов расправиться с честью Вильгельмины он теперь всегда планировал выбирать поцелуи, по возможности обходясь без доведения Лонгботтом до слез.       А из липнущих прозвищ все-таки предпочитал «Плут» (пусть и после всех проделок вполне мог смириться с «Вонюченогом»). Пусть только Вилл будет счастливо улыбаться, он и на «Тролля» откликнется.