Чудовище

Солнце настырно лезло в глаза и мешало спать. Постель была подозрительно жёсткой. А уж журчание реки и вовсе наводило на мысль, что просыпался Рокэ Алва совсем не там, где засыпал. На Изломе случалось путешествовать мало понятными способами из одного места в другое за невозможное для обычных дорог время, но ни разу Алва не перемещался без понимания, что происходит. И он решительно открыл глаза. Оказалось, головой Алва лежал на коленях Валентина, а тот держал над его глазами ладонь, не позволяя солнцу особенно сильно слепить глаза. Над ними шуршало кроной дерево, а сквозь листву было видно синее небо. Изумительно! Его умыкнули, как какую-то девицу из собственной спальни! Не дай Леворукий, кто узнает — репутации первого маршала настанет скоропостижный конец. Но злиться почему-то не выходило. Алве скорее было смешно. — И как всё это понимать? — подрываться он не спешил, только поднял вопросительно бровь. — Преступное небрежение не своими обязанностями, — невозмутимо отозвался Валентин, убрав руку. И взгляда, зараза, даже не отвёл. Кто говорит, что лёд не умеет гореть?.. Алва точно знает — он способен обжечь, спалить к закатным тварям! И сейчас на дне глаз Валентина Алва видел отблески зарева, которые когда-то приманили его настолько, что захотелось разобраться, что же там внутри такое сияет. Разобраться не вышло до сих пор, но Алва готов был пытаться понять весь отпущенный ему Леворуким срок. Пожалуй, это была единственная кампания, которую он готов был проиграть. Алва хмыкнул. — Ты — чудовище. — Не просто чудовище, — уголок губ приподнялся, обозначая улыбку. — А моё Чудовище, — рассмеялся Алва. — Сколько времени ты нам выиграл? — Твоя ставка? — Недели две? — Два месяца. Восторженно взвыв, Алва порывисто сел и, притянув Валентина к себе, с чувством поцеловал. — Моё восхитительное чудовище! Как тебе это удалось? — Словами, ну и… — … выразительным молчанием? Поставил ультиматум? Какой? В том, что Валентин как никто способен был на такой шаг, Алва не сомневался ещё тогда, когда почти его не знал, а узнав и подавно. Однако вместо ответа Валентин сам поцеловал Алву. И только тут тот понял, Валентин был напряжён. Опасался получить за самоуправство по лбу? Или зачехленной рапирой пониже спины?.. Зря. Алва и сам думал устроить им отдых, но повседневных дел было так много, что сил на организацию отдыха уже не хватало. Всё откладывалось и откладывалось на потом. Важнее было выкроить время наедине здесь и сейчас. А Валентин подумал сделать — и сделал. — Расскажи мне, кто будет всем заниматься? Хотя нет! Я передумал, не говори. Кто бы это ни был, Леворукий ему в помощь. А я ничего не хочу об этом знать, пока мы не вернёмся. Кстати, раз ты меня похитил, то куда мы направляемся? — В Алвасете много дел, которые требуют внимания соберано. — Валентин сделал паузу, дав Алве возможность осознать сказанное, даже подумать, что там действительно что-то случилось. Но раньше, чем тот успел всерьёз встревожиться, Валентин так лукаво улыбнулся, что у Алвы зашлось сердце: — Море, гранатовые рощи, костры под звёздами, песни под гитару, лучшее вино и много сна. Соберано сможет справиться с непосильной задачей: отдохнуть и не думать о делах? — О тебе я думать могу, Чудовище? Как есть — Зараза! — Чудовище разрешает.

***

— Что, променял одного соберано на другого? Валентин похлопал серого мориска по шее и обернулся к Алве. Тот подпирал плечом столб у денника и смотрел с неприкрытым теплом. Когда только успел прийти? Как долго вот так стоял и наблюдал? Рокэ умел подкрадываться бесшумно на зависть знакомым Валентину по службе в Торке разведчикам. А сейчас наверняка и стараться особо не пришлось. Алвасете оказался гораздо более насыщенным впечатлениями, чем Валентин мог себе представить по рассказам. От этой яркости Валентин и сбежал в тишину и полумрак конюшни. — В таких порочащих связях меня ещё не обвиняли. Алва рассмеялся. — Тебя попробуй обвини. По первости было и такое, и о многом Алва так ничего и не узнал. Валентин предпочитал исправлять чужую глупость самостоятельно. И вполне удачно с этим справлялся, пока однажды случайность не привела его к ранению. Тогда досталось всем. Смертникам, которые решили покуситься на того, кого Алва считал своим. Охране, которая упустила Валентина и не донесла вовремя. И Валентину, который позволил себя ранить. Ответными манёврами светское общество впечатлилось. Впечатлилось настолько, что дуэли практически сошли на нет. Герцог Придд и без того слыл достаточно серьёзным противником, чтобы перед вызовом дважды подумать, есть ли хоть какие-то шансы на победу. А с открытым протекторатом Алвы и вовсе стал почти неприкосновенным. Валентин предпочёл бы и дальше решать вопросы чести самостоятельно, но Алва всё провернул, пока Валентин валялся с лихорадкой в постели. А когда пришёл в себя, пришлось принимать ситуацию такой, какой её сделал Алва. — Твоими стараниями даже не с кем подраться. — Как не с кем? А я? Или моего мастерства уже не хватает, чтобы тебя удовлетворить? Валентин подошел к Алве и поцеловал его. Получил улыбку в ответ. — Мне кажется, я никогда не стану тебе достойным противником. — Достойный ты уже, а вот опасным для меня ты не станешь никогда. Просто потому что ты скорее дашь убить себя, чем всерьёз скрестишь со мной клинок. С этим сложно было спорить. И не нужно. Валентин действительно предпочёл бы подставиться сам, чем пойти на предательство. Принесённая когда-то клятва на крови (как сначала думал — никому, а впоследствии оказалось — Алве) и знание о последствиях, которые непременно случатся на шестнадцатый день после нарушения слова, вовсе были не при чём. Предать Алву было всё равно, что предать себя. Или хуже того. — Я думал, ты ещё не скоро освободишься. — Вальин, прелесть бытия соберано в том, что будет так, как я хочу. А я хочу сейчас другого. — Чего же? Алва склонил голову набок, а потом просиял улыбкой, привлёк Валентина к себе и с чувством поцеловал. Раз, другой, третий. Валентин успел зарыться пальцами в волосы, прижаться всем телом и ощутить чужую жажду даже через одежду, когда Алва всё же прервал поцелуй и лукаво ответил: — Научить тебя кэналлийской посадке? Помнится, тебя она заинтересовала. — Да. Но ты уверен, что хочешь тратить на это время? Валентин, например, в своей выдержке не был настолько уверен. Вариант, где они добираются до спальни и запираются в ней до поздней ночи, казался гораздо привлекательнее. Особенно после таких поцелуев. — Определённо. Ты получаешь удовольствие в узнавании нового, а я в том, чтобы порадовать тебя. К тому же тебе нужна передышка. Алвасете оглушает, да? — Чем я себя выдал? Алва просиял. Он всегда радовался, когда понимал Валентина, вдвойне — когда ему удавалось угадать, что у Валентина на уме или сердце раньше, чем это понимал сам Валентин. Не то чтобы Валентин пытался что-то прятать. С Алвой он был откровенен, как ни с кем другим, но выходило, до сих пор оставался для него загадкой? Было бы что гадать! — Ты был безупречно вежлив в этом хаосе восторга, в который нас затянуло по прибытии. Никто ничего не понял. — Кроме тебя. — Кроме меня, mi alma2, — улыбнулся Алва. — Вчера ты мужественно выдержал встречу, но сегодня восторгов меньше не стало, и ты сбежал отдышаться. Ты всегда теряешься, когда малознакомые люди окружают тебя душевной теплотой. Я бы хотел тебя утешить, что это только поначалу так, но не буду обманывать. Тебе просто стоит привыкнуть. Твои желания уступают здесь разве что моим. И то я бы не сказал, что намного. Скорее, нам предоставят решать противоречия друг с другом. В столице об их связи шептались до сих пор. Хотя за столько времени могли бы уже привыкнуть! И в лицо делали вид, что никто ничего не знает. Кроме разве что друзей — те не стеснялись. Здесь не стеснялся никто. И ничего такого странного в связи двух мужчин не видел. Любви здесь уделяли гораздо больше внимания, чем предрассудкам. Эту истину ему ещё предстояло принять, а пока… Валентин улыбнулся, предвкушая скачку с ветром наперегонки. — Научи. — Прекрасно. Седлай Соберано, а я подтяну тебе стремена повыше…

***

Солнце ещё только готовилось показаться из-за горизонта и воспарить над морем, а небо уже расслоилось многоцветьем. Неистовое золото, огненные всполохи чередовались между собой лимонной желтизной и рыжиной созревших апельсинов. Небо полнилось нежными жёлто-голубыми переливами, а перья облаков окрашивались то в красный, то почти в серо-лиловый. Цвета перетекали быстро, и отражением неба менялось и море. Алва так давно не был дома, что и забыл, какими невозможными в Алвасете бывают рассветы. А какие здесь закаты, он непременно вечером покажет Валентину. Тот так сладко спал, что будить его сейчас было бы настоящим преступлением. Бросив взгляд на кровать, где вольготно раскинулся Валентин, Алва подавил желание плюнуть на рассвет и вернуться к сладко спящему любовнику. Но этого у них уже было не отнять, и он непременно вернётся, как солнце вспыхнет над горизонтом, поднимется повыше, небо обретет привычную голубизну, а стены замка засияют в его лучах золотом. Тогда он прикроет ставни, чтобы Валентин мог поспать подольше, вернётся в постель и, наверное, тоже заснёт. А пока было время для этого буйства красок. В сейчас кажущейся невыносимо далёкой Олларии рассветы и закаты были другими. Чаще всего за облаками их и вовсе толком не разглядеть. А если уж разглядеть, то все краски впитывали густые, раздутые облака. В далёкой Олларии так успешно удавалось не помнить об Алвасете. А сейчас не хотелось вспоминать Олларию. В Алвасете было много горя, но и счастья было не меньше. А то и больше. Но когда-то давно горе, казалось, затмило всё. И началось оно с потерь… Карлос не был для Рокэ, как Джастин для Валентина, целым миром, но точно был существенной его частью. Пока был жив старший брат, Рокэ мог себе позволить столько свободы, сколько Карлосу и не снилось. Он был ветром. Даже отец не мог с ним толком совладать. Мог приказать — и тогда пришлось бы подчиниться, но чтобы соберано отдал приказ, Росио надо было сначала изловить, а маневрировал тот с юности блестяще. Как иначе, когда играть приходилось против первого маршала Талига?.. Смерть Карлоса всё изменила. Алва помнил, как накануне его мучило дурное предчувствие. Он всё списал на беспокойство за слегшую от болезни мать. И не покидал Алвасете. Играл до порезанных струнами пальцев, заклиная беду голосом и музыкой обойти дом стороной. Мать тогда даже пошла на поправку, но пришли вести о бое при Хексберге, в котором Алваро Алва выиграл войну и потерял сына. Вместе с его смертью из Алвасете исчезла частичка света и большая часть свободы Рокэ. Он в одночасье стал Росио Алвасете — наследником дома Ветра. Тогда он бы отдал всё за то, чтобы брат был жив. Приезжал из Торки, дурачился, учил новым приёмам, играл на гитаре, валял девок на сеновале, гонял оттуда же любопытного младшего и учил, как выворачиваться из ловушек, на которые так щедр был отец. Мог бы ничего этого не делать, лишь бы был жив… Потеря Карлоса ударила по всей семье, даже по Алваро, хотя тот старался этого не показать, но больнее всего — по матери. Она сгорала у них на глазах. Не помогли ни песни, ни музыка, ни лучшие лекари шады, которых выписал отец. Ничего. Тогда-то Алвасете и перестал быть тем домом, в котором Рокэ хотелось оставаться. Но Алваро не отпустил. К поездке в Лаик единственного наследника стоило подготовить: и если знания Рокэ всегда впитывал быстро, то яды требовали терпения и времени. За то время, что они провели с Алваро вместе, можно было бы увидеть в соберано отца, но не сложилось. Алваро так и остался в памяти Рокэ соберано, первым маршалом и супремом. В Лаик Рокэ уезжал без сожалений. Он мечтал вырваться на свободу, пусть и такую мнимую. Перевернуть страницу, которая отзывалась в нём болью потерь. Но сейчас, спустя годы в Алвасете, Рокэ больше вспоминались не они, а то счастье, которым полнились эти золотистые стены, когда все ещё были живы. Даже отец редко, но всё же одаривал детей улыбкой или похвалой. На этой земле жили его люди. Горели, любили, ненавидели. Если что-то и чувствовали, то от всей души! Щедро и взахлёб. И его здесь ждали. Ждали все эти годы, вопреки тому, что соберано носило по дальним дорогам. А может, всё дело было в том, что в Алвасете он приехал не один? И словно подслушав его мысли, Алва ощутил объятия. Он так глубоко ушел в воспоминания, что пропустил момент, когда солнце вынырнуло из-за края неба, а Валентин незамеченным подкрался к нему. — Ты чего не спишь, querido1? — Валентин уткнулся ему в шею, прячась от слишком ярких солнечных лучей, и душераздирающе зевнул. — Выбираю, что ещё тебе показать, — улыбнулся Алва. Со сна Валентин всегда казался ему ужасно трогательным. И совсем немного мальчишкой. Таким, каким он и должен был быть, если бы Джастин остался жив и Валентину не пришлось так рано взрослеть. Сам Алва окончательно повзрослел даже не после смерти родных, не после предательства на Винной улице, а позже — со смертью Арно Савиньяка, которого про себя называл отцом, а вслух так ни разу и не назвал. Это было очередной его потерей, но к тому времени он уже твёрдо стоял на ногах, и ему не пришлось, как Валентину, жить в доме с семьей, отцом которого он до самой его смерти и даже дольше считал повинным в гибели любимого брата. Валентину хотелось подарить немного… Нет, не детства. Повернуть время вспять было невозможно. Но дать ощутить свободу, которой в Алвасете было так много. Она жила в ветрах, в море, в каждом жителе. Казалось, Алвасете наполнялся новыми воспоминаниями сам собой. Тем, что они делили на двоих. Алве нравилось следить, как Валентин медленно оттаивал. Он был словно замерзший путник, которому предложили согреться, поставив перед ним глиняную кружку, о бока которой можно было обжечь руки. Валентин также тянул их, одергивал и снова брался за бока, стремясь впитать то тепло, которое она могла отдать, даже если поначалу и жглась. Переступал через себя и пробовал новое, а потом светился тихой радостью. Его смелостью легко было гордиться. Им самим — ещё легче. Валентин сонно потёрся носом о шею Алвы. Он явно спал на ходу. Немудрено. Сна им досталось не так чтобы много. Накануне Алва утащил Валентина на местный праздник. Они ели острую еду, пили терпкое вино, танцевали под гитарный бой, вплетали свои голоса в общий хор, прыгали через костры и целовались в тенях, усталые и счастливые. И из-за этого едва не сверзились с лестницы! Это была бы точно самая дурацкая смерть на свете. А вернулись почти под самое утро. Алва так и не заснул и решил встретить рассвет. — Ты знаешь, меня не обязательно развлекать, — сонно и не слишком разборчиво сказал Валентин. — Мне просто нравится быть здесь с тобой. — Знаю. Но мне нравится. Ты ведь не откажешь мне в этом удовольствии? — Всё, что захочешь, querido. Всё, что захочешь. Но может, мы отправимся приключаться попозже? А сейчас ещё немного поспим? — Валентин подавил ещё один душераздирающий зевок. И Алва рассмеялся. — Пусти, Чудовище. Я закрою ставни, и будем спать, пока не наспимся впрок. Одним своим присутствием Валентин возвращал этим стенам свет и тепло, которых они, казалось, лишились навсегда.

***

Рокэ колдовал над жаровней. Он готовил шадди отработанными движениями и мурлыкал незамысловатую мелодию себе под нос. Валентин сидел на кухне и следил за ним из-под ресниц. В Кэналлоа вставали рано, почти всегда с первыми лучами солнца, но и ложились, если не было праздника, также. Алва водил Валентина на Грозовую гору. Думали, будет гроза, но она обошла стороной. Фульг не встретили, молнии не били вблизи мёртвого кипариса, зато какие там были звёзды… Они вернулись, когда Алвасете всё ещё спал. Можно было бы разбудить кого-то из слуг, но Алва утянул Валентина на кухню и теперь священнодействовал. — Будешь на наш манер?.. — уточнил он. — Да. То же самое, что и ты. Валентин много чего перенял от кэналлийцев. В том числе и полюбил шадди, как его пили обычно южане. Без сливок, сахара или печенья. Зато, бывало, с пряностями. Алва всякий раз готовил по-разному, хотя у него и были любимые рецепты. Валентин сам не заметил, как принялся подпевать Алве. Родичи вечно поющих найери обычно молчаливы, но не тогда, когда на сердце так хорошо, что тянет вплести свой голос в знакомую им обоим и звучащую разве что в их головах музыку. Алва просиял улыбкой. Валентин мог бы поклясться: Рокэ сейчас гордился им, и вовсе не тем, что он не фальшивил, а тем, как произносил кэналлийские слова с верными интонациями и достойным произношением. А может, Алва просто радовался моменту, как радовался ему Валентин. Алвасете меняло их обоих: незаметно, но неизбежно. Среди своих людей и на своей земле Алва выглядел так, словно время над ним не властно: скинул минимум с десяток лет, превращаясь из Рокэ по меньшей мере в теньента Рубена, а как бы и вовсе не в Росио. И открывался Валентину с новой стороны, той, к которой тот не имел возможности раньше прикоснуться. Конечно, Валентин был жаден до всего, что ему предлагал Рокэ. Бесцельно мчаться с ветром наперегонки? Заночевать на стоге сена? Выйти нырять за жемчугом в море на рыбацкой лодчонке? Забраться на гору? Да. Да. Да! Валентин соглашался на всё без раздумий. Алве он верил безоговорочно, и даже если идея поначалу казалась ему сомнительной, он ни разу не пожалел о том, что выходило по итогу. Ему нравилось видеть Алву таким беззаботным. Он словно и правда сумел оставить все заботы в столице. Ни разу Валентин не ловил его на том, чтобы Рокэ читал отчёты из Олларии. Он и местным делам уделил гораздо меньше внимания, чем Валентин рассчитывал. Как он там сказал? У рэйя Эччеверии всё было под контролем до Излома и во время него. Что могло измениться после?.. Но послушать всё равно стоит. У Валентина создалось впечатление, что Алва уделил внимание Эччеверии не чтобы вникнуть в дела, а чтобы просто был повод похвалить доверенного человека за блестяще сделанную работу. Видишь: посмотрел и убедился, хвалю с полным пониманием. Своих людей Алва знал хорошо, так, как хороший наездник чувствует лошадь под собой. И точно знал, как с ними лучше всего управляться. Вышедший после разговора с соберано рэй Эччевария просто сиял, даром что давно не юнец!.. Эномбрэдасоберано. Что ещё можно сказать? А соберано, покончив с делами, будто задался целью познакомить Валентина со своей землей. Показывал так, что порой казалось — хвастался, как иные охотники хвастаются добычей. Только Алва охотился на что-то неуловимое и щедро делился памятью, невозможными рассветами и закатами, яркими звездами и легендами, песнями и пьяным смехом, бескрайним и таким изменчивым морем и невозможно высоким небом. Порой Валентину казалось, этот край открывался ему таким, каким был, потому что его за руку вёл Алва. И Валентину нравилось то, что он видел и чувствовал. Хотя иногда впечатлений было так много, что хотелось спрятаться в тишине спальни или библиотеки, отстраниться ненадолго от невозможной яркости, искристых чувств и шумных соплеменников. О да, только побывав в Кэналлоа, Валентин по-настоящему смог оценить тактичность и ненавязчивость прислуги в доме Алвы, а ведь раньше они ему казались чересчур шумными. Нет, это они щадили «дора Валентина». Сами держались на расстоянии. Потому держать здесь на расстоянии кэналлийцев выходило только у соберано. — Чему ты улыбаешься? — полюбопытствовал Алва, ставя перед Валентином чашечку с шадди. Пахло восхитительно. Впрочем, как и всегда у Алвы. — Вспомнил алвасетскую пляску. Захватывающе. — Алвасетская пляска, которая тебя так впечатлила, возникла из схватки на ножах. Кстати, хочешь, научу? — Пляске или бою на ножах? — Пляске, — рассмеялся Алва. — Бою на ножах я тебя и без спроса учить буду, пока у нас есть на это время. Пригодится. Валентин кивнул. Конечно же, он хотел. Ему не надоедало узнавать новое, а Алва умел давать материал так, что в процессе было немного больно, но результат всегда был неизменно хорошим. Если исходный материал, разумеется, был пригодным. Валентин без лишней скромности себя таковым считал, иначе бы Алва не стал терять на него своё время. Раз предлагал — значит его всё устраивало. — Давай, допивай шадди и пойдем, покажу тебе то, что можно увидеть только на рассвете, — улыбнулся Алва. — У нас говорят так: кто видел алые склоны и зелёную воду, тому не нужны рассветные сады. — Рассветные сады мне не нужны по другой причине. — Ты не дослушал. Кто не хочет в Рассвет, тот сильнее любит жизнь. А жизнь способна лишь на ответную любовь: полюбишь ты, полюбят тебя. — Правильно у вас говорят. Так и есть. Но разве мы их ещё не видели? — На рассвете — нет, а оно того стоит. А потом сбежим в купальни. Валентин улыбнулся. И Алва закатил глаза. — Querido, мы не можем спереть алвасетские купальни в Олларию. Там слишком холодно для них. — Я знаю, но мечтать-то об этом можно. — Чудовище. Водоплавающее чудовище. — Ты сам выбрал спрута… Алва не дал Валентину развить мысль: ловко перегнулся через стол и поцеловал. Неприлично отросшие волосы, которые Валентин привык подвязывать на кэналлийской манер лентой, рассыпались по плечам, когда Алва зарылся в них пальцами. Алва оторвался, провёл по шее пальцами. Щекотно, нежно. От взгляда синих глаз у Валентина перехватило дыхание. — Я отлично выбрал. Алва улыбнулся и упал обратно на скамью — допивать шадди. Как раз бодрости должно было хватить на то, чтобы и прогуляться, и после смыть дорожную пыль, а потом — когда всё вокруг начнёт оживать — закрыться и уснуть. — Да, кстати, вечером мне надо будет отлучиться, поужинаешь без меня. А потом приходи в спальню, а не в библиотеку, иначе я потеряю тебя до утра. — Я не настолько хорошо пока знаю кэналлийский. — Вот именно! Читаешь на нём ты пока в два раза медленнее, чем на талиг. А я надеюсь провести ночь куда интереснее, чем в ожидании твоего появления. Прозвучало обещанием подарка. Но разве могло быть что-то ценнее проведенного вместе времени?

***

Валентин явился в комнату чуть раньше срока, но к этому Алва был готов. Он и сам испытывал редкое для него нетерпение. Впрочем, притворяться спокойным Алва умел ничуть не хуже Валентина. Стоило двери открыться, Алва повернулся навстречу вошедшему. Он прекрасно знал, какое впечатление должен был произвести, стоя на фоне окна, подсвеченный лучами закатного солнца. И не ошибся. Валентин ненадолго замер, как бывало, когда он пытался будто бы запомнить навсегда то, что видел. Также он замирал, когда они смотрели на закаты, любовались искрящейся лазурью волн, яркими колючими звездами… Алва с трудом сдержал рвущийся наружу смех. Валентин не посчитал нужным скрыть недоумение и даже своего рода растерянность. Алва был облачён в шёлковый халат, хотя он и хорошо в нём смотрелся, но его вид не был для Валентина чем-то новым. А рассчитывать на это повод был. В конце концов, Алва же пообещал ему сюрприз. Так почему бы не предположить, какой. Все основания полагать, что Алва мог испробовать то, о чём накануне они обсуждали с торговцами, прибывшими из Паоны, у него были. Что там нынче было в моде? Каблуки, чулки и переодевание в женское платье?.. Алва насмешливо улыбнулся. Возможно, как-нибудь они и попробуют, раз Валентина так поразил этот разговор. Но не сегодня. — Разочарован? Валентин подошёл к Алве. — Это невозможно. Но признаюсь, заинтригован. Вместо ответа Алва потянулся за поцелуем, который немедленно получил. Женские тряпки, чулки и каблуки обошлись бы Алве дешевле. То, что он задумал, потребовало гораздо более тщательной подготовки. Процедура была не сказать, чтобы приятная, но если Валентин мог для него такое делать, то и Алва был в состоянии справиться. Алве хотелось поскорее увидеть, какими станут глаза Валентина, когда он наконец поймёт, в чём дело. Но он медлил. Наслаждался поцелуями, тем, как прикасался к нему Валентин. Оттягивал момент не потому, что сомневался в принятом решении, а просто потому, что ему нравилось чувствовать, как загорался Валентин. Пояс халата оказался развязан преступно быстро. Валентин припал поцелуями к шее Алвы, которую тот для него подставил. Коснулся сосков: сначала пальцами, потом приласкал их ртом. Алва не скрыл стона: вид стоящего перед ним на коленях Валентина каждый раз окатывал жаром. Придд был не меньшим гордецом, чем сам Алва, но в близости был так откровенен, как не каждая женщина позволяла себе быть с мужем. Пришлось опереться на подоконник. За то время, что они были вместе, Валентин слишком хорошо выучил, что и как нравилось Алве больше всего, и сейчас не давал ему ни секунды на то, чтобы прийти в себя. Стыдно признаться — доводил до дрожи в ногах! Алва вплел руку в волосы Валентина и потянул, заставив того отстраниться, до того, как желание перехлестнуло через край, вынуждая позабыть о намеченном плане. Валентин с неприличным звуком выпустил его член изо рта. Поднял лицо, и Алва едва не передумал. Припухшие губы, потемневшие глаза, горящие румянцем щёки… Чтобы немного прийти в себя, Алве пришлось прикусить щеку с внутренней стороны. — Иди ко мне, — потребовал он. Стоило Валентину подняться с колен, Алва впился в его губы. Алва потянул Валентина, заставив поменяться с собой местами, а потом с нажимом прижал его руки к тёплому камню. Валентин понял его требование без слов и не попытался дотронуться до Алвы, когда тот отпустил его руки. Зато они ощутимо напряглись, когда Алва накрыл ладонью его пах. Валентин не сдержал стона. — Потерпи и позволь мне насладиться тобой, — шепнул на ухо Валентину Алва. Ответа он не ждал, и даже если Валентин хотел ответить — не смог бы: помешали поцелуи. Жаркие, голодные. И кто кого больше кусал — не разобрать. Обрушив на Валентина ласку, Алва принялся избавлять его от одежды. Одну деталь за другой, пока тот не остался обнажённым. — Ты слишком хорошего мнения о моей выдержке, — не сдержался Валентин. — Я очень хорошего мнения о тебе. И она тебе ещё понадобится. — Алва взял его руку, а потом вложил в неё выловленный из подвесного к халату кармана флакон с маслом. — Держи. Сказал и отступил. Валентин вскинул голову. Глаза у него расширились и потемнели ещё сильнее, хотя казалось, это было просто невозможно. Дёрнулся кадык. И от того, как загорелся только от одного предположения Валентин, Алве перестало быть жаль задницы. Даже если ему не понравится — стоило попробовать. Алва одним движением скинул халат. Шаг назад, казалось, потянул за собой Валентина, как за невидимую нить. Ещё шаг — и Алва опустился на постель. — Querido… Забравшись повыше, Алва растянулся на постели и приподнялся на локтях. Когда-то ему хотелось быть красивым для одной девушки, с предательством желание умерло. Стало всё равно, кто и что думал на его счёт. И так оставалось долгое время до того, как его путь не сплелся с дорогой Валентина. Для него Алве захотелось быть астером, перед чарами которого обычный смертный не мог бы устоять. Валентину силы воли бы хватило, но не нашлось ни одной причины сопротивляться. — Что, думал, будет как всегда? Нет, уволь. Ты, Вальин, сам мне сказал, что моя задача — отдыхать. Взялся расслаблять — расслабляй до конца. За насмешкой пряталось признание — хрупкое, бесценное. Алва отдал Валентину почти всё, оставалось только подарить себя ещё и так. И Валентин правильно всё понял. Чтобы в этом убедиться, Алве хватило увидеть нежность в ответной улыбке. — Чудовище, — шепнул Валентин. Сквозь перехваченное горло слова давались ему с трудом. И он поцеловал Алву в колено, потом в бедро, навис над ним. — Не просто чудовище… — лукаво поддразнил его Алва и забросил ногу на бедро. — Моё чудовище. Ох, моё. Раньше от поцелуев Валентина можно было загореться, сейчас — сгореть. Казалось, он вспыхнул так ярко, как никогда раньше, но это было не так. Алва держал этот огонь уже в руках. Но теперь он позволил Валентину творить всё, что ему взбредёт в голову, оставалось надеяться, что, насмехаясь над его выдержкой, своей хватит всё это пережить и не вылететь как мальчишке! А Валентин оставлял мало шансов. На Алву словно обрушился летний дождь из поцелуев, прикосновений, покусываний и посасываний. Приходилось то сгребать простыни в кулаки, то хвататься за плечи Валентина или волосы. — Вальин! Ты решил испытать меня на выносливость? — выдохнул Алва, когда Валентин сполз вниз к его члену и устроился между ног. Тот лукаво улыбнулся в ответ и подул на член. Алва закусил до крови губу, зажмурился, переживая дрожь, а в следующее мгновенье распахнул глаза. Он приподнялся на локтях и убедился — не показалось. Валентин успел сдернуть с волос ленту и повязал её у основания члена Алвы. — Чудовище! — содрогнулся не то в ужасе, не то в сладком предвкушении Алва и упал обратно на постель. Валентин, похоже, собрался свести его с ума. Алва хотел было сказать, чтобы Валентин и не думал медлить, но не смог: Валентин принялся сосать. Давно остался позади первый неловкий минет, который ему подарил Валентин. Сейчас он принимал со знанием того, от чего Алва будет забываться настолько, чтобы начать подаваться бёдрами. Проникновение смазанного маслом пальца Алва не то чтобы не заметил, но за прочими ощущениями эти терялись. Тем более — он с собой во время подготовки был гораздо более груб. И Валентин мог бы быть! Алва точно ничего не имел против этого. Против имел сам Валентин. Он не послушался ни требования прекратить и уже взять его, ни просьб, не дал и насадиться на пальцы. И что сорвало Валентина, Алва так и не понял — просто в какой-то момент его наконец-то взяли. Показалось или нет, но когда Алва уже несвязно угрожал. Чем? В памяти не осталось. Только благодарность, что, проникнув внутрь, Валентин сумел остановиться и дать Алве привыкнуть к вторжению. Вдвойне от того, что потом он уже не останавливался до самого конца. И не забыл ослабить клятую ленточку на члене. — Querido, ты живой? — тихий, немного встревоженный голос проник сквозь негу, в которой пребывал Алва после оргазма. — Если это смерть, я согласен на ещё, — лениво протянул тот. И улыбнулся, услышав облегчённый выдох совсем рядом. Алва и не подумал открыть глаза. Валентин покинул его, потом вернулся и принялся обтирать влажной тканью. Алва сдержался и не поморщился. Пожалуй, завтрашние планы придётся перенести на попозже и заменить на игру на гитаре, сон и, возможно, смену диспозиции. Закончив, Валентин прильнул к нему с одного бока. Шевелиться всё ещё не хотелось, но он пересилил себя и зарылся пальцами в волосы Валентина и принялся перебирать их. Молчание было уютным. Сон хоть уже подкрался вплотную, но ещё не вступил в свои права. И Алва тихо спросил: — Куда поедем отдыхать в следующий раз? — Куда захочешь, — сквозь зевок невнятно пробормотал Валентин. — В Придду? Покажешь мне, где прошло твоё детство? И, быть может, откроем его с новой стороны… Как смог открыть для себя Алвасете Алва. Рассказы Валентина про Васспард были пропитаны горечью, но её можно было разбавить новыми впечатлениями. Чтобы Валентин не каменел всякий раз, как ему приходилось возвращаться по делам в родовое имение. Вот и сейчас Валентин напрягся, а потом Алва почувствовал поцелуй, куда Валентин смог дотянуться, и согласие, которое наполнило его гордостью за любовника. — Может быть, нам это удастся. Спи, Чудовище. Чудовище закрыло глаза и позволило себе заснуть с твёрдой уверенностью: какие дороги они бы ни выбрали, пока они будут вместе, рассветные сады им будут без надобности, а закату придётся очень сильно подождать.