Добровольно принудительно

— Как это понимать? Алва дёрнул руками, но путы держали крепко. Повязка на глазах не давала разобраться в ситуации. В богатой на подлости жизни Рокэ Алвы случалось всякое, но ещё ни разу ему не доводилось просыпаться связанным, ослеплённым и нагим. Многие в жизни клялись ему отомстить, но с такой выдумкой к делу ещё никто не подходил. Шантаж, попытки убийства на дуэлях, при помощи яда и чужими руками стали давно рутиной. Алва бы непременно отдал должное изобретательности, если бы не был беспомощен и оттого вдвойне зол. Послышался шорох. Потом постель прогнулась, принимая вес чужого тела. — Так и будем играть в молчанку? Назовитесь. Я желаю знать того труса, который решил опуститься до подобных мерзостей. Ответом ему была тишина. Кем бы ни был его пленитель, но действовал он решительно. И совсем не так, как ожидал Алва. Ему не пытались причинить боль или трахнуть. Нет! Мерзавец — а то, что это был мужчина, Алва понял быстро: у женщин совершенно другие руки, даже у крестьянок, и уж тем более у благородных — неторопливо его ласкал. Хотел бы Алва сказать, что ему было противно... Очень бы хотел. Но это было бы неправдой, и очевидной неправдой для любого, кто не был слеп. А кем бы ни был его молчаливый мучитель, слепцом он очевидно не был, поскольку удвоил свои старания. Время от времени Алва пытался вывернуться из пут, но вязали его на совесть. И даже позаботились, что было странно для насильника и палача. Алва мог шевелить руками и ногами. Недостаточно свободно, чтобы свернуть мерзавцу шею или пнуть — просто не дотянулся бы, — но достаточно, чтобы не навредить. — Если это месть, то дурная. Побоялись встать на линию? А в ответ только тишина. И едва заметная пауза между ласками. Мерзавец не был глух, но и только. Если бы можно было укусить, Алва бы укусил, а при случае и перегрыз бы глотку, но так ему никто подставляться не собирался. Зато его тело против воли откликалось на прикосновения. Опасность, казалось, только обостряла ощущения. Как и беспомощность. Алва кипел от ярости и ощутимо дрогнул, когда мерзавец обхватил влажной ладонью член. Масло? А потом плотно повел вверх-вниз. — Если, наигравшись, вы не планируете меня убить… — Алва старался контролировать дыхание, и ему это почти удалось, но взять паузу, чтобы глотнуть воздуха, всё же пришлось: — То стоит позаботиться о своих прижизненных делах. Я найду вас. И убью. Угрозы не произвели на мерзавца впечатление. Если бы он их опасался, то наверняка заткнул бы Алве рот кляпом. И вовсе не начинал эту непонятную игру. Прикосновение языка к головке обожгло, невнятный звук сорвался с губ Алвы. Такой развращённости тот не ожидал. В какой-нибудь Гайифе брать в рот, может, было и не зазорно, но не в Талиге. За всю свою жизнь талигойскую аристократию Алва оскорблял в разы сильнее, чем чужеземную. — Не знаю, что вы пытаетесь достичь этим, но едва ли вы это получите. Показалось, или в ответ действительно раздался едва слышный смешок. Что смешного он сказал? Догадка, как молния, ярко мелькнула перед глазами, как вспышка — или это его так пробрало от того, что член в рот всё же взяли?.. Может, мерзавец уже получал всё, что хотел? Его? Но зачем? Невесть какое сокровище — возможность пососать чужой хуй! Не то, ради чего можно было рисковать жизнью, если, конечно, мерзавец не конченный псих… Кстати, сосал любовник неумело, но с большим энтузиазмом. И это явное желание сделать Алве приятно вызывало недоумение и вместе с тем — подкупало. Мерзавец то приноравливался было, то терял ритм, и Алва не сразу понял, что время от времени раздающиеся стоны — его! Понял и принялся кусать губы — не хватало ещё стонать, когда его… так старательно доводят до оргазма! Алва никогда бы не позволил себе кончить любовнице или любовнику в рот, но не при сложившихся обстоятельствах. И с удовольствием сквозь шум в ушах услышал кашель. Подавился, скотина! Желать мерзавцу сдохнуть от спермы было бы неразумно. Но Алва всё равно пожелал. Впрочем, тот и не подумал так нелепо умирать. Наоборот, поднялся с постели, отошёл, но недалеко. Похоже, решил напиться и, возможно, смыть вкус Алвы. Пить Алве не предложили, хотя он, пожалуй, не отказался бы. Зато дали время прийти в себя после оргазма. Алва не мог ничего сделать, кроме как вслушиваться в то, что происходило в комнате. Он ловил вдохи, задержанное дыхание, выдохи, звон… — Если вздумали повеситься, сначала освободите меня. Не желаю так бессмысленно заканчивать жизнь. Ответа не последовало. Алва уже понял: его угрозы никак не влияли на мерзавца, разве что, быть может, забавляли, но никак не могли остановить. Впрочем, ничего такого ужасного, что приходило ему в голову, и не происходило. Пока не происходило. Чем бы ни занимался мерзавец, он закончил и вернулся к Алве. — Что ж вы дрочили в сторонке? Раз зашло так далеко. Надеетесь, вас это спасёт? Бесила в ответ тишина. Бесило, что он ничего не мог изменить. И то, что тело с готовностью откликнулось на прикосновения, будто предавая. Укусы, посасывания, поцелуи, ладони по всему телу разжигали огонь, который растекался ядом по венам. Хотелось бы усилием воли приказать себе не реагировать, но не выходило. Мерзавец оказался упорным, не оставлял его вниманием. Встало, куда бы делось! Тяжесть стала неожиданностью — ещё больше, что его направили и сели сверху! Насилие выходило каким-то неправильным. Обжигающим. Не поддающимся контролю. От Алвы ничего не зависело. Совсем ничего. Он даже не мог распорядиться оргазмом. Темп задавал не он, останавливался не тогда, когда это сделал бы Алва. Доходил до края и замирал. И вскинутые бёдра ничуть не приближали к финалу. Невыносимо, но сладко так, что не осталось ни одной мысли. Только желание, жажда тела и неожиданное ощущение лёгкости, когда ничего не нужно было решать. Свободы. Почти позабытое чувство. Пьянящее. Освобождающее. Так волна в шторм сбивала с ног, накрывала с головой и делала беспомощным, но счастливым от того, что остался жив. И темнота. … Голова была такой тяжёлой, какой редко бывала после самых разгульных тентьентских попоек. Алва неплохо переносил последствия своих возлияний, но, похоже, и у его тела были ограничения. — Кувшин с водой справа от вас. Придд. Голос Валентина Алва не спутал бы ни с чьим другим. А вот резко садиться в постели было опрометчивым шагом с его стороны. С дурнотой удалось справиться и, он наконец разобрался в происходящем. На кровати аккуратно лежала его одежда. Валентин предусмотрительно изъял всё оружие, которое было при Алве вчера — шпагу, засапожный нож и пистолет. К слову о последнем — Придд держал свой со взведённым курком и недвусмысленно целился в Алву, предостерегая того от поспешных действий. — И как всё это понимать? Алва поморщился. Голос был такой, будто он его сорвал. Скрежущий. Хвататься за одежду и поспешно облачаться, как какая-то девица, которую застали за постыдным, Алва не стал. Он потянулся за кубком и выпил едва ли не половину, потом поставил обратно и снова посмотрел на Придда. По его лицу было ничего не понять. Обычно Алве нравилась выдержка герцога, но сейчас она его бесила. — Рядом с вами лежит бумага. Прежде, чем мы продолжим разговор, прошу вас с ней ознакомиться. Придд и не думал опустить оружие. Умная Зараза. И зачем такому умнику совершать подобную глупость? Алва не сомневался: Валентин ценил его расположение весьма высоко, чтобы ради сиюминутной и весьма сомнительной прихоти поставить её на кон. Как и свою жизнь. Любому известно, Алва убивал и за меньшее! Так и не разгадав взглядом загадку, Алва нашел сложенный вдвое лист бумаги, развернул и не поверил своим глазам. «Всё, что сделано подателем сего…» Алва прочитал документ дважды. Слова были ему понятны, но смысл ускользал — слишком невозможным казалось прочитанное. Видно, на такой случай Придд потребовал написать расшифровку непонятного набора слов на талиг. А Алва написал текст изобретенным им лично шифром: по-гальтарски морисскими буквами на кэналлийский манер. Если бы до этого у него могли бы возникнуть сомнения о подлинности документа, хотя сложно было бы не признать собственный почерк, то с учётом последнего — ни тени сомнения не осталось. Подавив в себе желание перечитать, казалось бы, невозможный документ в третий раз, Алва поднял взгляд на Придда. Тот по-прежнему держал его на прицеле. Промахнуться с такого расстояния было бы невозможно даже женщине, не то что военному. — Можете убрать оружие, убивать вас я не планирую. Валентин изучил его внимательным взглядом и опустил пистолет. Впрочем, не убрал. Предусмотрительность при столь щекотливом вопросе была совсем не лишней. — Теперь я готов ответить на ваши вопросы. — Что вчера произошло? Алва спустил ноги с постели и потянулся за одеждой. Притворяться, что он что-то помнил, было глупо. А Валентин не станет лгать. Он вообще, по наблюдению Алвы, старался обходиться без лжи, предпочитая просто не отвечать на неудобные вопросы или отвечать так, чтобы собеседник сам всё решил, притом так, как надо было самому Валентину. — Насколько я понял с ваших слов, вы приехали ко мне после неофициальной встречи с гайифскими послами. Что-то такое мелькнуло в голове Алвы, и он медленно кивнул. Выпили они, конечно, много, но не настолько, чтобы он потерял голову. Если ушлые послы не добавили нечто в вино. Яд бы Алва распознал быстро, но он знал много других средств, которые ядами не являлись. Его выдержки хватило на то, чтобы завершить встречу с послами, а потом… Потом? Алва натянул рубашку, следом панталоны и потянулся к штанам. — Я приехал к вам? — Да. Вы пожаловались, что вам не по себе. Я предложил послать за лекарем, но вы запретили и потребовали вина. Какое-то время мы обсуждали гаийфские вопросы, а потом… — Валентин замолчал, словно подбирал слова. — Говорите уже как есть, Валентин. — Вы пожаловались на то, что вам надоело за всех всё решать, и хотелось бы, чтобы за вас кто-нибудь всё решил. Алва опешил. Ничего себе его понесло! Так, пожалуй, его даже на Каммористе не разматывало. — А потом речь зашла о постели? Валентин кивнул. — Женщине подобное не предложишь, поскольку эта задача мужчины — делать всё так, чтобы она ушла довольной. А среди мужчин либо сплошные трусы, либо нет самоубийц. — Репутация в чём-то работает на вас, а в чем-то против? — предположил Алва. Он об этом и правда думал, но никогда не предполагал, что поделиться с кем-то своими размышлениями. Тем более, что выслушать его доведётся Придду. Алва помнил, что они пили, потом он отказывался уезжать, потом спорили (о чём?), а после… после, похоже, его отключило. И в себя он уже пришёл в известной позе. — Предположим, со мной прояснилось. Но почему вы, Валентин, взялись развенчивать миф о том, что в Талиге не осталось смелых мужчин? Валентин наконец отложил на стол пистолет. Видимо, посчитал, что Алва на него не кинется. Правильно, к слову, посчитал. Придушить Заразу всё равно хотелось, но придушить, а не убить. — А почему нет? Вы ни за что не расскажете о том, что здесь произошло. А после этой бумаги я почти ничем не рисковал. Почему бы не пойти навстречу и не удовлетворить: в вашем случае — потребность, а в моём — любопытство? Алва стремительно пересёк комнату. Валентин дёрнулся, но Алва уже был рядом, прижал руки к креслу и заглянул в серые глаза. — Удовлетворили? — Немного. — И что дальше? — Дальше? — Валентин приподнял один уголок губ, так Алва поднимал бровь. — Дальше решать вам. Но не обязательно прямо сейчас. — В нашей близости мне кое-чего не хватало. — Чего же? Вместо ответа Алва отпустил руки Валентина, зато зарылся пальцами в волосы и потянул за них, заставив запрокинуть голову. В серебристых глазах плыло недоумение и что-то ещё. Он почти был уверен, что дело не ограничивалось простым любопытством. Но сейчас он готов был выяснить только один вопрос: а какие у его любовника губы на вкус. Остальное ждало завтра, послезавтра и того дня, что непременно последует за ними.