Из равнодушия

      Равнодушно.       Равнодушно заходишь в комнату.       Равнодушно проходишь, зная, что я не смею тебе сказать ни слова поперек. Скинул бы одежду, но и сам готов ко сну, словно перепутал комнаты.       — Ты не спишь. — констатируешь факт, набивая звенящую пустоту комнаты своим голосом. Открываешь окно, где уже брезжит рассвет? Или это отблески заката? Я не помню…       — Ты тоже не спишь. — голос, кажется, вылетает из открытого окна с первым порывом ветра, хотя я только шепчу. Тебе — и даже с другого края Штаба я уверен — ты бы услышал.       — Не спится.       Сегодня мы говорим фактами, словно открыли какой-то старый словарь и пытаемся найти синонимы к слову «одиночество», но не находим иных, находим только «бессонницу» .Тебя не интересует то, за чем я провожу вечера и ночи. Планы, отчеты, сверки, акты. Тебя не волнует. Приходишь так, как тебе самому хочется, как тебе самому вольно.       Я не смею тебя принуждать.       Но даже зная, чем это закончится — ты приходишь. По тебе можно сверять календарь — каждый месяц.       Боишься, что я привыкну к тебе?       Или зализываешь раны каждую минуту после?       Все еще несмел.       А был ли когда-то? Слетают маски, слетают должности. Обновление боли каждый месяц, на растущую луну.       Главное — первый шаг. Я восхищаюсь твоей решимостью каждый раз. Рукой — по шее, словно бы готов ее мне свернуть. Рукой — ниже, под ворот едва расстегнутой рубашки. И на ухо. Знаешь, что я люблю?       — Как насчет посещения кровати?       Никакой в тебе лирики, никакой в тебе любви.       Но острой нитью — от самого уха, ниже. Закрывается книга. Больше нет никакого Разведкорпуса, с момента как пальцы расстегивают непослушные пуговицы. Нас нет, и никогда не было.       Я бы хотел вдыхать запах мыла с твоей кожи. Хотел бы, жаждал. Но ты сух. Тебе ни к чему мои поцелуи — ручьем по спине, безумным. Я хотел бы тебя облизывать, вылизывать, обожать и лелеять. Но ты только меня наказываешь. Ты безучастен. Только едва коснувшись коленом моей кровати — стаскиваешь брюки. Не пытаешься даже расстегнуть рубашку.              Расстегнешь только когда будет жарко. И это жест практичный, прагматичный.       Никакой любви.       Вид тебя на коленях — достаточный, чтобы тебя хотеть. По крови разгоняется похоть и ни одна мысль не удержит ее в узде. Рукой — по-хозяйски — от поясницы до спущенного к коленям ремня.       — Снимай.       Я тоже могу быть равнодушным.       Хочешь, я буду?       — На кой хер?       — Не пререкайся.       С колен — подняться, окрестить меня недоумевающим взглядом. Я бы хотел твоей любви, но могу забрать только твое тело, потому что Эрвин Смит не может поселиться в твоей голове.       Ворох одежды шуршит, падая на деревянный пол. Свечи на столе скоро погаснут, мне нужно успеть тебя увидеть. Ты бесстрашен. Потому что не боишься. Меня? Себя?       Тонкая нитка слюны — вязкой, плотной. Едва смочить тебя, едва коснуться пальцами. Достаточно, чтобы вызвать вопль возмущения, плохо гаснущий в подушке. Нас услышат. Завтра Ханджи будет задавать вопросы. И плевать, когда я могу достать до самого недра твоих кишок.       Сучий ты потрох, Капитан Леви.       — Ты сдурел?!       — Заткнись… — Усмирять это животное. Обратно — почти на всю длину, лишь оставить кончик головки в тебе.       Толчок.                   Чувствуешь, как тебе без меня одиноко, а?       Толчок.                   Как тебе без меня пусто?       Сжимаешь зубы, я словно слышу этот скрежет. Но слышу лишь стон собственной кровати, когда в очередной раз вхожу в тебя. Ни капли жалости. Я готов трахать тебя насухо.       Я хочу, чтобы ты кричал.       В своем равнодушии — разбить тебя. Как глиняный, без изысков горшок — об пол.       — Мне больно.       — Я знаю.       Схватить за кисти, зажать в ладонях. Ты силен, но выкрученные руки — это боль. А ты к ней уже привык.       А я?       Падая лицом в подушку — стон.       Еще раз — до звона кожи об кожу, когда вбиваю в тебя свой член.       Еще — когда выкручиваю тебе руки еще выше, чтобы ты это ощутил. Как больно тебя любить, Леви.       — Ты псих. — Едва повернув голову, но спустя мгновение — тихий стон. Ты выдыхаешь, словно я — главная твоя горесть. И я согласен с этим. И с еще одним выдохом, где-то играющим на связках.       — Да, я псих. — Проще признать, чем пререкаться, и вывернутые руки — это достаточное тому доказательство, разве нет?       И ярко, в воздух, услада — я слышу как тебе хорошо. Хорошо же, верно? Почему ты стонешь открыто, дергая стеклянные ниточки утра, зарождающегося за окном? Куда делось твое равнодушие? Неужели перестал быть таким холодным?       — Выеби меня.       — Что? — Перехватывает дыхание, сбивается, но нельзя сбить ритм. — Размеренный, холодный, чтобы прочувствовать что у тебя внутри кипит. То, чему я сам виной.       — Вы-е-би. Ты что, глухой?       Но покуда есть силы, чтобы огрызаться, значит есть возможность принять еще больше? Чувствуешь, когда я застываю в тебе? До стерильного — вычищенный, выбритый зад. Ты так старался для меня…       Отпустить руки, и они плетьми хлещут по моей кровати. Не двигайся. Но только подводит руки к лицу, ставит их в упор.       — Извращенец. — шипишь. Еще бы не шипел. Но на тебе все заживает как собаке, а я хотел бы иметь тебя как животное. Быть им. Не зависеть от тебя. Просто тебя хотеть. И получать каждый раз, когда я хочу. Каждый раз, когда ты приносишь бумаги. Каждый раз, когда ты скандалишь в моем кабинете. Каждый чертов раз — закрывать глаза и обращаться в животное, которому доступна твоя задница во все времена года все двадцать четыре часа в сутки. Чтобы трахать тогда, когда я захочу. И как захочу. Потому что ты никогда не хочешь иначе.       — Да, я. — шиплю. Легкое движение бедрами — я тебя разбил, ведь этого достаточно, чтобы ты хотел меня ненавидеть, верно? Потому что ты не хочешь признаваться, что я для тебя что-то значу. Даже сейчас. Даже когда ты открываешь рот и смотришь в стену. Я знаю, что ты хочешь. Что тебе это нужно не меньше, чем мне.       Внутрь. Еще немного. Еще. Упереться в тебя по самые кости. И уже оттуда — движение легкое, дразнящее. Но выйти. Выйти полностью. Ты будешь говорить про гигиену, фырчать, но я уже почувствовал этот вкус. Вкус силы. Власти над тобой.       Неужели ты так слаб, Леви.       Схватить за узкие твердые перемычки коленей. Перевернуть на спину. Одним движением — жестоким, холодным. Ударишься головой только о старый матрас, но эти мелочи выветриваются из моей головы. Испуган? Видишь это в моих глазах?       Сгусток слюны — в ладонь. Ладонь — наощупь, где-то между полушарий твоей задницы.       Войти в тебя, чтобы видеть — блеск в глазах.       Войти, чтобы слышать — тихий тонкий выдох.       Смотреть, как ты меняешься в лице.       Все еще равнодушен? Все еще холоден?       Лицом — к лицу. Ладонью — выше головы, по простыне. Второй — за бедро, чувствуя, как ты напрягаешься. Так близко. Не касаясь тебя, но чувствовать, как ты дышишь. Как ты стонешь мне в лицо, когда я в тебя вхожу. Я только выполняю твое желание. Или ты уже не рад?       До отвратительного пошло — мои яйца по твоей заднице. Подряд-подряд-подряд, мелко, чтобы зудело там, внизу. Сейчас. Потом. Мокрой кожей — по мокрой коже. Знаешь же, что кончу в тебя. Знаешь, что оставлю синяки. Но сегодня у меня есть шанс расправиться с этим — с тем, что ты тоже используешь меня цинично и даже больно. Просто как машину для траха.       И свечи гаснут. А ты даже не будешь себя касаться. Слишком для тебя постыдно? Слишком тяжело показать, что ты тоже меня хочешь? Словно я не знал или не видел? Не слышал в соседней комнате?       — Я достаточно хорошо тебя..?       — Да, Эрвин, да… — Захлебываясь в собственном дыхании, в ледяном воздухе из окна, охлаждающем взмокшую кожу. — Еще.       Сглатываешь, словно бы ком в горле. Слышны только звуки. Быстрые. Четкие. На губах — вкус крови моей. Чуть ниже — не потерять звука твоих легких, работающих судорожно, в сипе и лихорадке.       На губах — вкус слюны.       Чужой.       Мир переворачивается.       Когда я кончу, ты не останешься ни на минуту. Но на утро я только пойму, что на простыне остались следы спермы. Твоей. И след осознания. Моего.       Ты бы мог сам сломать мне руки.       Сам мог бы свернуть мне шею.       Мог бы сделать со мной множество вещей за те, что я делал с тобой несколько месяцев, но ты всегда возвращался.       Не значит ли это, что я ошибался?       Не значит ли это, что я в череде бумаг и совещаний потерял твою любовь?