Морские чудовища и не только

— О чем задумался, Вальин? Алва подкрался неслышно, или это Валентин слишком ушёл в свои мысли, но как бы то ни было появление, по всей видимости, стало для него полной неожиданностью. — Не верится, что такое море может вселять ужас. Алва оглядел раскинувшийся перед ними вид. Лазоревого цвета вода, казалось, сияла под солнцем. Так и манила оставить всякие глупые мысли на берегу, скинуть одежду и порезвиться в ней. Но заработавший уже дважды солнечный удар Валентин благоразумно выбрал не искушать судьбу: скрылся в тени и не спешил покидать своё убежище. Отсюда тоже всё прекрасно было видно. Мудро. В самый разгар дня Алва бы тоже не рискнул: не с его нетипичной для кэналийца светлой кожей совершать такие необдуманные поступки. Впрочем, если бы не потерял Валентина, он бы сюда и вовсе не пришел, а предпочел бы переждать самую жару в одной из “прохладных” комнат родного замка. — Такое и не может. Но море, Вальин, может быть разным. — Я понимаю, что бывают шторма, и штиль порой может обернуться не меньшей опасностью, но видя такое море, не верится, — пожал плечами Валентин. — Ты меня для чего-то искал? Алва усмехнулся, дотянулся и поцеловал. — Да вот думаю, куда запропастилось мое чудовище? Вдруг полезло знакомиться с родственником? — С каким родственником? — С золотым спрутом с твоего фамильного герба. Гигантским и ужасным, который своим появлением приводит в дрожь моряков, а море взбаламучивает так, что оно оборачивается вратами в Закат. Валентин хмыкнул. И шутливо пихнул Алву в плечо. — Что? Не веришь? А между прочим, самые правдивые рассказы об этом можно услышать только здесь, и, пожалуй, ещё на Марикьяре. Когда Алва хотел, он умел говорить любую чушь с таким видом, как будто ничего правдивее в жизни не было. Похоже, и сейчас удалось, несмотря на дурашливое настроение, сказать так, чтобы чуткий на подвохи Валентин призадумался. — А расскажи. — Тебе надо было родиться не в Придде, а здесь. Такая тяга к морю, — улыбнулся Алва. — А может, я расскажу тебе это у нас в спальне? — У нас в спальне есть шанс, что я ничего не запомню. А мне интересно. Алва рассмеялся. Опасения были не напрасны. Сдавалось, Валентин запомнил из той легенды, что недавно пытался прочесть в их спальне, не больше того, что запомнилось Алве, когда в Олларии Валентину пришло в голову отвлечь его от документов самым действенным способом. Он тогда ещё сказал, что “занят”, и понадеялся, что Валентина это остановит. Не то, что не остановило, даже не замедлило. Валентин покладисто кивнул и предложил ни на что не отвлекаться, а сам опустился на колени и… Документы пришлось изучать утром заново. — Старики рассказывают, что если разгневать Унда, то из глубин поднимается многорукое чудовище. Оно настолько велико, что взбаламучивает всю воду. И это не шторма, к которым наш брат привык, это нечто иное. Гораздо более страшное и неодолимое. — Надо же… — задумчиво протянул Валентин. — И ты думаешь, что это спрут? — Я думаю, что никакого спрута там нет, а у страха велики глаза. — Алва усмехнулся. — Впрочем, Лионель, помнится, буран принял за коня. Почему бы и этой катастрофе не принять облик того, что зорий мог бы понять и представить. — Любопытно. В одной из хроник, что я читал в Васспарде, утверждалось, что Юстиниан Придд в Бергмарк слышал песню о юноше агме, который поймал огромного лилового спрута с золотой отметиной. Он принёс его в дом. Вопреки просьбам матери оставить море, он продолжил ходить под парусом и сыскал себе славу и богатство, как отчаянный капитан. — Валентин задумчиво и пытливо смотрел на море, будто надеялся, что то сдастся и выложит ему все свои тайны. Чаще всего этот его взгляд Алва замечал на себе. Но как и море, старался не выдавать слишком многого. Валентин так восхитительно допытывался сам, что грех было лишать его удовольствия. А заодно и себя: как, скажите на милость, не дразнить Валентина, когда он столь изобретателен в своих изысканиях? — Но кончилось, как водится, всё гибелью. Бергеры хоть и осели на земле, но ещё долго крепко помнили о своем морском прошлом. Сейчас таких песен, пожалуй, и не найдешь, но скорее всего в те времена были ещё в ходу, если Алва правильно понял, о каком Юстиниане шла речь. — Дай догадаюсь, он что-то упустил из виду, и это что-то его и погубило? — Ты читал эту легенду? — Нет, просто если читать достаточно много, то начинаешь замечать, что пусть народы и разные, а легенды часто построены на один лад. Судя по всему, я угадал. — В щупальцах убитого юношей спрута прятался маленький спрут. Он смог ускользнуть от убийцы. Прошли годы. Юноша обзавелся семьей. И как-то раз вышел в море, чтобы принести ему дары. Тогда-то и появился гигантский спрут и погубил все корабли и всю его семью. Чужую родословную Алва помнил не так хорошо, как собственной семьи. Но некоторые догадки тут же образовались. — Не тогда ли Придды сменили герб? — Тогда, — отозвался Валентин. Алва приобнял Валентина за плечи, хотя предпочёл бы обниматься в более прохладном месте. — Тебе больше подходит тот, что есть сейчас. — Герб? — И герб, и девиз, — рассмеялся Алва. — Вальин, давай я скажу волшебное слово, и ты пойдешь со мной домой. Валентин не сдержал улыбки. — Это какое? Купальни? — Раскусил меня. Но раз раскусил, то придется что-то добавить сверху. Слышал ли ты когда-нибудь легенду о птице-рыбо-деве-дуре? — О ком? — не понял Валентин, но, как и рассчитывал Алва, поднялся вслед за ним, гонимый любопытством и жаждой знания. Валентин никогда не отказывался от нового, и эта его черта нравилась Алве безмерно. Никогда невозможно было с уверенностью сказать, что Валентин уже знал, а что нет. — О птице-рыбо-деве, — улыбнулся Алва. К морю они могли вернуться и позже. На закате, когда вода становилась самой теплой и ласковой. Если, конечно, они вообще о нём вспомнят. — Если ты достаточно долго пропутешествуешь в компании Марселя, будь готов к некоторым словесным искажениям. — Скажи спасибо, что он всё ещё не начинает каждый разговор с притчи, как граф Рафиано. — И правда стоит поблагодарить. Зато рифмует всё подряд. — Не отвлекайся. Ты обещал мне историю, — вернулся к заинтересовавшей его теме Валентин. Небо казалось светло-голубым, воздух дрожал от жары, а солнце слепило глаза. Радовало только то, что до Алвасете было рукой подать, и Алва знал тропинку, которая по большей части шла в тени кипарисов. — Ты слышал что-нибудь о Гальбе? Валентин задумался. Он никогда не торопился с ответом, если в нём не был совершенно уверен. Насколько Алва успел изучить любовника, тот не любил ошибаться и старался этого не делать. При этом в нём прекрасно уживалась готовность признать то, что он чего-то не знает. — Это вроде земля по пути в Фельп? — уточнил Валентин и удовлетворившись кивком Алвы продолжил: — Там сейчас соленые озера. Но раньше был город Гальбрэ. — Верно. Помнишь что-нибудь ещё? — полюбопытствовал Алва, в который раз пообещав себе, что он непременно покажет Валентину весь мир, до которого они смогут добраться. Не дело знать его по книгам. Валентин недовольно сжал на миг губы в тонкую линию, а потом признал: — Что-то вертится, но не могу никак вспомнить. — Не переживай, я сейчас напомню. Город Гальбрэ был богат, но очень хотел стать ещё богаче. По легенде в город пришел посланник Леворукого и предложил вознести Гальбрэ над Гальтарой. Нашёлся тот, кто возжелал большего и принял Закатный венец. Не находишь забавным: всегда находится тот, кому мало. — Хотелось бы не жить с ними в одни и те же времена, — серьёзно отозвался Валентин. Излом остался позади, но шар Судеб, как говорили правнуки Кабиоховы, ещё долго катился по Золотым землям. А последствия они были вынуждены разбирать до сих пор. — Но параллелей много. Интересно, не происходила ли эта история на Изломе… — Об этом легенда умалчивает. Но как мы увидели, если заразился один, считай, заразились многие. — Алва кивнул и с облегчением выдохнул. Они наконец добрались до замка. Разговор ненадолго пришлось прервать. Но стоило им вновь остаться наедине, как Алва продолжил с того места, на котором они остановились. Будто и вовсе не прерывались. — Так или иначе, город погряз в скверне. Дальше всё банально. Алва принялся деловито раздеваться: смыть с себя пот хотелось немилосердно, а вода в купальне манила свежестью и обещанием прохлады. Впрочем, как бы Валентин ни упрямился, а от Алвы не остал. Одно время они просто сидели молча, наслаждаясь и тишиной, и водой. Так бывало: разговор не то чтобы не был интересным, просто мог подождать. Но вот плеснула вода, и Валентин первым нарушил тишину. Алве стало любопытно: а просто ли так Валентину взбрело в голову выяснять о море и его причудах?.. — Кому-то явилось знамение, предупреждающее о грядущем? — По легенде одному купцу приснилась та самая дева и посоветовала уходить из обреченного города. — Но с тем же успехом купец мог узнать о готовящемся пришествии и из иных источников, — кивнул Валентин. — Вполне. Но предлог выбрал мастерски. Счёт воображаемой деве не предъявишь, особенно когда о ней людям рассказывает почитаемый всеми отшельник. Андию удалось невероятное: убедить оставить позади всё нажатое и увести людей от сытой жизни. — Или купцу, — тихо заметил Валентин. Алва кивнул. Или ему. Рассказал одному другу, тот — своему, а когда пришёл Андий, часть уже была согласна, а остальные решили поверить в тех, кто уходил. Не будут же уважаемые люди бросать нажитое и уходить в никуда просто так!.. — Неважно. В нашей истории важно другое. Они успели дойти до Фельпских холмов, встали там на ночёвку и увидели, какая судьба их миновала. Море отступило от берега, затихли ветра, однако, затишье было временным. Земля дрогнула, и гигантская волна уничтожила и город, и некогда цветущий край. Валентин не спешил с очередным вопросом, Молчал, а Алва не торопился в свою очередь выспрашивать, зачем ему понадобилось узнавать о море больше того, что Алва ему уже рассказал и спел. Он им просто любовался. Через отверстия в потолке, закрытые стеклом, в купальню попадал рассеянный свет. Казалось, в воде отражалось звездное небо. Масляные цветные лампы, стоявшие в нишах, добавляли красок. И Валентин казался настоящим найером. Так и тянуло проверить, не спрятал ли он в воде хвост? Особенно хотелось, когда он пел. Сейчас он молчал, но выглядел так соблазнительно, что Алва едва не решился нарушить его задумчивость далеким от неясных материй, но таким приятным способом. — Съентифики наверняка объясняют это какими-то циклами, а клирики кивают на Создателя, а ты что думаешь? — Пришествие гигантского спрута, который поднялся из глубин и вызвал своим явлением эти волны, вполне вписывается в зверя, посланного исполнить задуманное. Если там были бесноватые, и другой возможности покончить с ними не было, то вполне могу такое допустить. — Но я не слышал ничего о том, чтобы спрут появлялся вблизи Кэналлоа, или Марикьяры. — Верно. Мы чтим клятвы, что ему тут делать? — улыбнулся Алва. — Не смотри так, будто хочешь укусить. Я говорю правду. Просто не всегда его явление связано с тем, что на побережье исчезает очередной город. Алва изловчился, поймал Валентина за руку и притянул к себе. Теперь было идеально: Валентин — у него в руках и достаточно прохладно, чтобы обниматься. Алва пристроил подбородок на плечо Валентина и уже ему на ухо принялся рассказывать обещанное. — В наших песнях поют о гигантских чудовищах, которые, проплывая по своим делам, бывает задевают корабли. Не всегда это ведёт к гибели, иногда служит предостережением, а иногда ради красного словца. Валентин хмыкнул. Наверняка, вспомнил недавний вечер, когда Алва пел ему, а потом весело рассказывал, что в истории правда, а что приврали для красоты. Последнего было гораздо больше, чем первого. — Но всё же что-то такое случается. — Случается, просто обычно без таких последствий, как гигантские волны. — Алва улыбнулся и принялся ненавязчиво поглаживать Валентина. — Представь, идешь знакомым курсом, внезапно на спокойной воде корабль словно налетает на подводную скалу. Первое, о чём думает любой моряк: пробоина! Пробоина подобна смерти, особенно если серьёзная и в открытом море. Но пробоины нет. А удар был. Что делать, кроме как убираться из этого места поскорее? — И что же? — Не поддаваться панике и закинуть лот, чтобы проверить глубину, иначе на картах потом появляются острова-призраки и отмели, которых нет. — А бывает и серьёзнее? — Бывает, что при полном затишьи такие удары, что выбивают паклю из щелей между досок, и корабль может дать течь. А ещё мачта может переломиться. — Алва повернул голову и поцеловал шею, раз, потом другой и шепнул в самое ухо: — Бывает, море превращается в заигранный кошками Леворукого клубок. Внезапно вздымаются высоченные волны, а иногда и столбы воды, а течения приходят в полный беспорядок. Валентин сглотнул. Оставалось надеяться, не из-за нарисованной Алвой страшной картины. — И что делать? — Точно не стоит прыгать за борт. На корабле ещё есть шанс выжить, без — никакого. — Валентин подставил шею под поцелуи. — Слушаться капитана и надеяться на то, что корабль уцелеет. Больше, пожалуй, и нечего. — Думаю, если это действительно шевеление зверя, можно попробовать укротить его и отвернуть. Если, конечно, на борту найдутся те, кто способны увидеть его и что-то предпринять. Валентин размышлял так, будто предполагал встречу. Алва и сам предпочитал иметь план на любой случай. Но сейчас, в купальне в Алвасете, решительно не желал видеть иных чудовищ, кроме тех, что эту купальню заняли. Даже умозрительно не желал. — Опасаешься за будущий поход к Бирюзовым землям? — попытался угадать Алва и, судя по застывшему словно изваяние Валентину, угадал верно. — Не переживай. У твоего родственничка нет ни единой причины просыпаться. Если что, на борту буду я, а я справлюсь с любым спрутом. У меня, знаешь ли, есть богатый опыт. Вальин, мы сходим туда и обратно. Я чувствую, это просто надо сделать. Ты не ощущаешь того же? Валентин вздохнул: — Надо. — Просто предпочёл бы отправиться со мной, а не оставаться в столице? Валентин не ответил, но и без слов было понятно, что это так. А ведь казалось, они поход уже не раз обсудили, и Валентин ни разу не возразил против решения Алвы. Однако выходило, что просто не нашёл таких аргументов, чтобы тому тут же расхотелось спорить. Похоже, его очередь устраивать всё так, чтобы Валентин до последнего шёл провожать регента в дальнюю дорогу, а затем самым неожиданным для себя образом оказался с ним на борту. Впрочем, всё это было делом будущего, а сейчас стоило заняться настоящим. Настоящее вполне недвусмысленно потянулось за поцелуем, ставя точку в этом разговоре, и начиная другой, в котором слова были уже не так важны.