Религиозное чтиво

Москва, 1922 год. Год, когда земля ещё не просохла от крови Гражданской, а воздух уже пропитался новым страхом — холодным и безликим. Церкви закрывались одна за другой, колокола молчали, а слово «Бог» стало опаснее матерной брани. Стас Васильев шёл по кривому переулку Замоскворечья, проваливаясь в мартовскую грязь. Сапоги разъезжались, но он не замечал. В голове шумело не то от самогона, не то от воспоминаний, которые он тщетно пытался залить этим самым самогоном. Пять лет назад он был другим. Тогда, в окопах под Перемышлем, он ещё верил и в Бога, и в царя, и в то, что вернётся домой к невесте. Вернулся. Невесту схоронили ещё в семнадцатом от тифа, а веру — в восемнадцатом, когда расстреляли его деревню за сопротивление продразвёрстке. С тех пор он знал только одно: мир — дерьмо, и люди в нём — дерьмо. А те, кто говорит иначе, либо дураки, либо продались. И вот теперь ему сказали, что в одном из домов по ночам собираются «сектанты». Молятся, сволочи. Надо бы проверить. Стас усмехнулся? Работу он ненавидел, но делать надо. Дом оказался неприметным, с заколоченными ставнями, хотя внутри горел свет. Стас постучал условленным стуком — три коротких, два длинных. Дверь приоткрылась, чей-то глаз блеснул в щели. — Я от ***, — буркнул Стас, и его впустили. Внутри было тесно, накурено и странно тихо. Человек десять сидели на лавках вдоль стен, а в центре, у самодельного столика, стоял он. Стас узнал его сразу, хотя прошло лет восемь. Тонкие черты лица, волосы цвета каштана, зачёсанные назад, и эти глаза: тёмные, глубокие, в которых всегда плескалось что-то такое… непонятное. Раньше Стас думал, что это ум. Теперь понял: это пустота. Пустота, царящая внутри него. — Мир вам, — тихо сказал Александр, и его голос звучал мягко, почти ласково. — Присаживайтесь, брат. Стас не сел. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел. Александр вёл службу — читал что-то на латыни, потом переводил. Говорил о любви, о прощении, о том, что сила не в оружии, а в сердце. — В чём сила, братья? — спросил он, обводя взглядом прихожан. — Не в винтовках, не в декретах. Сила в любви. Только любовь способна победить зло. Стас фыркнул. Слишком громко. Несколько голов повернулись к нему. После службы, когда прихожане начали расходиться, Стас задержался. Подошёл к Александру вплотную. — Здорово, Штеф, — сказал он, не скрывая усмешки. — Не узнал? Александр смотрел на него несколько секунд, и в его глазах мелькнуло что-то живое вроде удивления, а потом снова та самая маска кроткой святости. — Стас? — тихо переспросил он. — Стас Васильев? Сколько лет… — Восемь, — перебил Стас. — Ты тогда ещё не был таким… святым. Помню, спорили мы с тобой про Петра Первого. Другой ты был человек. Александр опустил глаза. — Я был молод и глуп, — тихо сказал он. — Господь вразумил. — Или просто прикрытие ищешь? — Стас шагнул ещё ближе. — А, Саша? Гонения нынче, священникам несладко. Вот и прикидываешься блаженненьким, чтоб не тронули? На мгновение маска дрогнула. В глазах Александра мелькнуло что-то злое, острое — прежний Сашка, с которым они когда-то готовы были грызться до хрипоты. Но он быстро взял себя в руки. — Ты не понимаешь, Стас, — мягко сказал он. — Вера — это… — Кончай, — перебил Стас. — Я таких, как ты, насквозь вижу. Маска — и под ней пустота. Или всякий мрак непроглядный. Одно из двух. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Но вернулся через неделю. Потом ещё через три дня. Потом через два. Он сам не мог объяснить, что его тянет. Может, старые счёты? Может, просто охота позлить этого напыщенного лицемера? Они спорили каждый раз. Стас нападал, Саша защищался своей мягкой, но логически выстроенной риторикой. И с каждым разом Стас замечал странную особенность: Александр не просто отвечал — он учил. Поучал. Снисходительно, терпеливо, как нашкодившего щенка, возвращал к одному и тому же тезису, сколько бы Стас ни пытался увести разговор в сторону. Но с каждым разом защита становилась слабее. Стас бесился, метался по комнате, сыпал аргументами, но Александр невозмутимо возвращал его к той же фразе, снова и снова, как мяч к стенке. И в этом было что-то гипнотическое, почти унизительное, словно Саша держал его на коротком поводке, заставляя думать «правильно». Но иногда Стас ловил в его взгляде что-то странное, будто Александр смотрит на него не как на врага, а как на… В один из вечеров они остались вдвоём. Александр провожал последних прихожан, когда Стас, пьяный сильнее обычного, ввалился в дом и рухнул на лавку. — Опять ты, — без удивления сказал Александр, запирая дверь. — Опять я, — согласился Стас, глядя в потолок. — Слушай-ка… А ведь ты не веришь. Я знаю. Александр замер. — С чего ты взял? — С того, — Стас приподнялся на локте, — что когда верят — по-другому говорят. А ты как актёр: роли учишь, а сам в них не живёшь. Тишина повисла в комнате, густая, как кисель. — Ты прав, — вдруг тихо сказал Александр. Стас даже протрезвел на мгновение. — Чего? — Я не верю, — повторил Александр, и голос его звучал странно — без привычной мягкости, без маски. Он подошёл ближе, сел напротив. — Не знаю, верю ли вообще. Может, и нет. Может, никогда не верил. — Тогда зачем? — Стас смотрел на него во все глаза. — А зачем ты пьёшь? — усмехнулся Александр. — Затем же и я. Спасаюсь от себя, от мира, от того, что внутри. Знаешь, каково это? Просыпаться каждое утро и не знать, кто ты? Пустота в рясе или актёр без роли? В его глазах плескалась такая тоска, что Стасу на мгновение стало не по себе. — Сашка… — начал он. — Не надо, — перебил Александр. — Ты хотел правды? Получил. А теперь иди. Или оставайся… Мне… знаешь ли, всё равно. Стас не ушёл. Они просидели до утра, говорили, впервые не споря и не воюя. О войне, о смерти, о том, как страшно жить, когда не за что зацепиться. Александр рассказывал о деструктиве в семье, об алкоголе, о том, как научился прятаться и сепарироваться от реальности ещё в ранние годы. — Псих, — усмехнулся Стас. — Мать твою, Сашка, ты ж больной на голову. — Знаю, — кивнул Александр. — И что? — А то, — Стас вдруг положил руку ему на плечо, — что я, кажется, тоже. Только я в говне этом варюсь, а ты в святости прикидываешься. Александр посмотрел на его руку. Потом в глаза. В комнате стало вдруг очень тихо. Они встречались теперь часто. Споры не прекратились, но стали другими — более личными и оттого опасными. Стас замечал, что ищет встреч, и это бесило его до скрежета зубовного. Саша же — что ждёт его, и это пугало. В один из вечеров, когда за окнами выла мартовская вьюга, а в комнате было натоплено так, что хоть раздевайся, они снова заспорили. О Боге, о добре и зле, о том, есть ли в человеке хоть что-то светлое. — Нет в человеке света, — горячился Стас, расстёгивая ворот гимнастёрки. — Всё хуйня! И любовь твоя тоже! — А ты проверял? — вдруг тихо спросил Александр. — Чего? — Проверял ли ты, что такое любовь? — Александр подошёл ближе, и в его глазах был тот самый опасный блеск, который Стас видел лишь раз — в ночь признания. — Или просто врёшь себе, как и я? — Ты себя со мной не равняй, — огрызнулся Стас, но голос предательски дрогнул. — Почему? — Александр был уже в сантиметре. — Мы одинаковые, Стас. Оба сломаны, оба прячемся. Только каждый по-разному: я в Боге, а ты в ненависти. — Заткнись… — Или что? — усмехнулся Александр. — Ударишь? Ну давай. Ты же это умеешь. Стас замахнулся, но Саша перехватил его руку. И не отпустил. Смотрел в глаза долго, тяжело и с каким-то безумием. — В чём сила, Стас? — снова прошептал он. — Только любовь… — Завались, — перебил Стас, но уже почти без голоса. — …способна победить зло. Даже такое зло, как мы. И тогда Стас рванул его на себя. Но не для удара. Поцелуй был грубый, злой и отчаянный. Так целуются люди, которые ненавидят друг друга и не могут без этого жить. Александр ответил с той же яростью, его пальцы впились в плечи Стаса, сминая ткань гимнастёрки. Они целовались, спотыкаясь, падая куда-то в сторону топчана, сшибая по пути стул. Стас чувствовал под руками худое, горячее тело, слышал, как Саша выдыхает что-то: не то молитвы, не то ругательства. — Jesteś szalony… (Сумасшедший…) — прошептал Александр ему в губы. — Ты просто безумен… — Сам такой, — выдохнул Стас, стягивая с него рясу, путаясь в многочисленных пуговицах. — Сам такой… Ряса упала на пол. Под ней была простая рубаха, мокрая от пота. Стас рванул и её, открывая бледную, почти прозрачную кожу, старые шрамы и острые ключицы. — Господи… — выдохнул Александр, запрокидывая голову, когда губы Стаса коснулись его шеи. — Какого господа? — хрипло усмехнулся тот, покрывая поцелуями его плечо. — Ты ж не веришь. — В тебя верю. И в то, что ты сейчас рядом, — вырвалось у Александра прежде, чем он успел подумать. Стас замер. Посмотрел на него — сверху вниз, тяжёлым, опьянённым взглядом. Их губы снова встретились, и всё исчезло — споры и ненависть, война, Бог. Осталась только темнота, жар и двое мужчин, которые нашли друг друга на краю пропасти. За окнами выла вьюга. Где-то в городе хлопали выстрелы — ЧК работала по ночам. А здесь, в маленькой комнате, среди икон и прокуренных стен, начиналось то, что не имело названия. То, что было опаснее любой веры и любой безбожности. То, что могло их обоих убить или спасти. Стас склонился ниже, чувствуя, как под его пальцами бьётся чужое сердце — часто, отчаянно, в унисон с его собственным. И впервые за много лет ему показалось, что он не просто падает в бездну, а летит. Вместе с тем, кого должен был ненавидеть. — Сашка… — выдохнул он. — Я с тобой… — ответил Александр, обвивая его шею руками. — Я буду с тобой. А за окнами всё так же выла вьюга, заметая следы.