Комиксы

Дни бегут со скоростью света. Иногда Майку кажется, что время будто нарочно ускорилось, не давая ему ни шанса ухватиться за настоящее, задержаться в нём хотя бы ещё на немного. Сегодня он проснулся намного позже обычного: ночью ему было совсем не до сна — мощный поток навязчивых мыслей завладел его разумом, перекатываясь в голове, как волны, не позволяя утонуть в покое. Он ворочался в постели, смотрел в потолок, прислушивался к дому, который спал, и чувствовал, как внутри него что-то медленно, но неумолимо сжимается. Ему казалось, будто только вчера они собрались все вместе за столом в подвале его дома, чтобы провести свою прощальную кампанию в D&D, будто ещё совсем недавно кубики звенели по столешнице, а голоса друзей перекрывали друг друга. Но с тех пор прошло уже около двух месяцев — целая маленькая жизнь, в которой многое успело измениться, даже если внешне всё оставалось прежним. На самом деле они почти не виделись уже больше месяца. Формально у всех находились причины: сборы, документы, разговоры в семье, бесконечные «потом» и «давай как-нибудь на неделе». По словам друзей и родителей, Уилл был постоянно занят — то с мамой, то с переездом, то с какими-то делами, которые невозможно отложить. Майк кивал, принимал это как должное, убеждал себя, что так и должно быть, что сейчас у всех суматоха и хаос. Головой он понимал: просто время такое. Просто жизнь начинает ускоряться. И всё же где-то глубже, там, куда он старательно не заглядывал, жила странная, бесформенная тревога — будто между ним и Уиллом уже пролегла тонкая, почти незаметная трещина, о которой никто вслух не говорил. Иногда к Майку заходил Дастин — ненадолго, между делами, с привычной болтовнёй и смехом. Пару раз Майк выбирался в кино с Лукасом и Макс. Всё это было… нормально. Почти так же, как всегда. И всё же в этом «почти» зияла пустота, которую он старательно не называл по имени. Майку тяжело даётся осознание того, что буквально через пару дней всё в его жизни начнёт постепенно меняться. Это медленное расслоение привычного мира: он и Уилл разъедутся по разным городам — Майк всего лишь в соседний от Хоукинса, Уилл же — в Монток, на другой конец страны, — в то время как Дастин, Лукас и Макс останутся в их родном городе. Формально в этом не было ничего трагичного. Майк даже не уезжал «по-настоящему»: пару часов на автобусе — и он снова дома. Он всё ещё мог возвращаться чаще, чем думает, видеть друзей, которые остались в Хоукинсе, не терять связь. Со стороны это выглядело почти смешно — будто он прощается, даже не уходя. И всё же внутри него это ощущалось иначе. Не как переезд, а как начало распада. Как если бы что-то знакомое, надёжное, цельное медленно начинало трескаться, расходиться по швам. Каждый из них начнёт учёбу в университетах, обзаведётся новыми знакомствами, новыми мирами. Их дороги не разойдутся в одно мгновение — они просто начнут смотреть в разные стороны. Майк понимал это разумом. Но сердце реагировало так, будто он теряет всё. Жизнь пойдёт дальше, не оглядываясь. Впереди их ждёт огромное количество новых возможностей, впечатлений, целей и мечт. Это именно то, к чему они все так долго шли. Именно то, о чём мечтали после всего, что произошло. И это, по сути, прекрасно... Но только не для Майка. Не для него. Для него это звучит как прощание, растянутое во времени. Он снова и снова повторяет себе, что боится именно этого — распада компании, ослабления связей, исчезновения того «мы», которое делало мир устойчивым. Он убеждает себя, что дело в этом. Что его тревога — про всех. Про друзей. Про команду. Про прошлое. Так проще. Так безопаснее. Несомненно, они поклялись не забывать друг друга и периодически планировать общие встречи. Они говорили об этом уверенно, с улыбками, будто заключали нерушимый договор. Но Майк пытается быть честным с самим собой — хотя бы в этот раз — и понимает: медленно, но верно их связь будет слабеть, ведь со временем взрослые дела и проблемы окутают их с головой. Встречи станут реже, звонки — короче. А иногда ему в голову приходят совсем безумные мысли, за которые ему самому становится стыдно: «Вот бы вся эта чертовщина с Изнанкой и Векной никогда не заканчивалась — лишь бы только быть рядом с людьми, которые так дороги, лишь бы мы остались вместе». Он знает, насколько жестоко и неправильно это звучит. Он знает, сколько боли им всем принесло то время. И всё же часть его души готова была бы снова пройти через ад — лишь бы не отпускать. И да… Оди. Конечно, Оди. Он не переставал думать ни о ней, ни о её выборе, ни о её возможном побеге. Майк знает, что она где-то там, у трёх водопадов, — обретает свою независимость и любовь к себе, стремится к спокойствию и тихому счастью, которого так заслуживает. Он представляет её утро: прохладный воздух, шум воды, свет, пробивающийся сквозь листву. Представляет, как она учится дышать полной грудью без оглядки на страх, без необходимости быть сильной ради других. После долгого и кропотливого анализа того, кем же являлась Оди для самой себя, Майк понял: ей давно было необходимо познать себя за пределами её привязанности к нему и их общим друзьям. Всё это время она жила словно между строк чужих историй. Она заслуживает наконец обрести собственный путь и свободу — такую, в которой не нужно быть чьей-то надеждой или оружием. И пусть их прощание было, наверное, самым тяжёлым и душераздирающим событием в их жизни, Майк знает — сейчас Оди там, где должна быть. Он повторяет это себе снова и снова, будто заклинание. Она найдёт дорогу. Найдёт дорогу к самой себе. И будет сиять ярче солнца; будет сиять так, будто небо вспомнило, что оно — свет. Но жалеет ли Майк о том, что в последний раз не сказал ей тех самых слов, которые должен был сказать? Безоговорочно — он жалеет, как никто и никогда, проклиная себя за молчание, за страх, за несвоевременность. Но… жалеет он немного о других несказанных словах. Иногда, в самые тихие минуты, он ловит себя на ощущении, что внутри этой боли есть ещё один слой. И он не может понять — какой. Последняя неделя выдалась сумбурной. В доме Уилеров повисло беспокойство, смешанное с напряжением, будто воздух сам стал гуще. Карен — мама Майка — озабочена скорым отъездом сына в другой город и нервно перебирает вещи, заранее подготовленные Майком, чтобы ничего не забыть, хоть до переезда ещё два дня. Она перекладывает рубашки, снова и снова проверяет списки, будто пытается удержать контроль хотя бы над этим. Холли совсем не отлипает от старшего брата: она постоянно расспрашивает его о том, как будут проходить его дни вдали от дома, какие занятия у него будут в университете, с кем теперь он будет играть в D&D. Но больше всего ей, конечно, хочется говорить о том, как сильно она будет по нему скучать. Нэнси старается не давить на Майка излишним беспокойством по поводу его отъезда и лишь выражает слова поддержки. Она, само собой, заметила, что в последнее время он стал более закрытым и задумчивым, что его взгляд всё чаще теряется где-то между мыслями. Но Нэнси понимает: сейчас ему нужно время, а не наставник с советами. Иногда тишина помогает больше, чем любые слова. Спокойным остаётся лишь один — Тэд, отец Майка. Всё та же поза за столом с газетой, от которой его взгляд отрывается лишь изредка, всё тот же равнодушный, на первый взгляд, настрой. Он словно остаётся островком неизменности в этом доме, где всё приходит в движение. — Птенцы тоже покидают свои гнёзда, — отвечает он на переживания Карен. В его голосе нет ни укора, ни холодности — лишь простая истина, которую он принимает как должное. Он, безусловно, гордится своим сыном и хочет, чтобы тот добился успехов в учёбе. И несмотря на свою внешнюю невозмутимость, он искренне желает Майку лучшего. — Майк, тебе стоит ещё раз перепроверить свой чемодан, — говорит Карен, раскладывая обед по тарелкам. В её голосе слышится тревога, спрятанная за заботой. В это время Майк сидит, положив локоть на стол и подперев голову ладонью. Он смотрит в окно, погружённый в мысли, будто за стеклом может найти ответ. Его взгляд скользит по знакомому двору, по дороге, по небу — всему тому, что, как он считает, совсем скоро станет частью прошлого. Ему кажется, что он прощается не только с этим домом. С чем-то гораздо более хрупким. И он всё ещё называет это «прошлым». — Майк? — повторяет Карен, нахмурив брови. — Ты недостаточно серьёзно относишься к своему отъезду. Майк резко переводит взгляд на миссис Уилер, убирает руку под стол и начинает часто моргать, пытаясь вспомнить, о чём она только что говорила. Слова матери будто прошли сквозь него — он слышал голос, но смысл ускользал. — Э-эм… нет, мам… прости. Ты права, мне не стоит сейчас отвлекаться. Я ещё раз перепроверю чемодан, когда буду собирать оставшиеся вещи в день отъезда, не волнуйся. Он говорит это автоматически, так, как будто давно выучил нужную роль: «ответственного сына, который понимает, что происходит». Но внутри всё сопротивляется. «Переезд» звучит как что-то абстрактное, чужое, почти нереальное — как будто речь идёт не о нём. Нэнси как раз подходила к кухне и слышала этот диалог. — Мам, а ты разве сама сегодня не проверила всё раза четыре? — мягко произносит она, садясь за стол рядом с Майком. — Да… да, точно. Я… совсем на нервах. Простите, мне стоит немного успокоиться, — Карен подаёт тарелки с обедом детям и Тэду. Нэнси замечает напряжение Майка и, положив ладонь ему на затылок, слегка взъерошивает волосы, стараясь хоть немного его отвлечь — как раньше, когда всё было проще. — Эй, Нэнс! — с лёгкой ухмылкой говорит Майк и поправляет торчащие в разные стороны пряди. — Может, тебе стоит сменить причёску? Сделать покороче. Думаю, небольшие изменения помогут тебе лучше адаптироваться на новом месте. Ну, знаешь… как будто в «новом» месте «новый» ты начинает «новую» жизнь... понимаешь? И в этом был какой-то смысл. Нет, дело вовсе не в причёске и не в «новом» месте, но ему и правда хотелось измениться. Не внешне — глубже. Ему хотелось что-то переключить внутри себя, будто выключить рубильник, чтобы перестать чувствовать то, что он чувствует сейчас. Чтобы не было этого постоянного комка в груди, этой глухой тревоги, которая не имела чёткого объяснения. Он убеждал себя, что боится распада компании, что ему страшно взрослеть, что он будет скучать по всем. Эти мысли звучали логично. Удобно. Они объясняли всё — и при этом ничего не проясняли до конца. — Может, ты права, — с лёгкой улыбкой выдыхает Майк. — Я подумаю об этом. Слова Нэнси действительно запали ему в душу — не из-за причёски, а из-за самой идеи: «новая жизнь». Он хотел верить, что сможет просто… начать заново, будто прошлое можно аккуратно сложить в коробку. После обеда он решил наконец разобраться в своих чувствах, успокоить и убедить самого себя, что всё не так страшно, как ему кажется. Он сидит на кровати в своей комнате, окружённый вещами, связывающими его с родным городом и друзьями. Сейчас, в собственном доме, он чувствует нехватку воздуха и потребность на время абстрагироваться, чтобы ничто не мешало его раздумьям. Постеры, книги, фигурки — всё здесь говорило о «вчера». Он смотрел на эти вещи и пытался понять, чего именно боится лишиться. Друзей? Города? Себя прежнего? Ответ всё время ускользал. Внизу раздаётся звонок телефона, и через несколько секунд Карен громко зовёт: — Майк! Тебя к телефону, это Уилл! Это Уилл. Сердце Майка будто делает сальто, грудная клетка сжимается, на секунду он замирает. Это чувство не похоже ни на обычную радость, ни на простое удивление. Скорее — на резкий толчок изнутри, как будто кто-то внезапно коснулся самой чувствительной точки. — Спускаюсь! Он быстро бежит по лестнице — не столько чтобы скорее ответить, сколько чтобы убежать от того мгновения, в которое он погрузился, услышав имя лучшего друга, от которого не было вестей уже месяц. От той странной, необъяснимой тяжести, что тут же поднялась в груди. — Уилл, привет. Это Майк. — Майк, рад тебя слышать. Э-эм… помнишь, я одолжил у тебя два комикса? Я их наконец дочитал и… ну, в общем… теперь могу вернуть. — Комиксы? Да… да, конечно. Ты… можешь зайти сегодня, если хочешь. С комиксами. — Да, э-эм… круто. Я сейчас помогаю маме с коробками, поэтому… зайду, как только закончу. — Круто. Буду ждать. Майк кладёт трубку, но ещё несколько секунд не убирает руку — связь оборвалась, но эхо диалога звучало в тишине. "Комиксы?" - Он пытается вспомнить, когда одалживал их Уиллу. Видимо, это совсем вылетело у него из головы. Мысль о самих комиксах кажется второстепенной, почти незначительной. Что ж, в любом случае Майку будет приятно увидеться с кем-то из друзей. Возможно, они поделятся переживаниями, поймут и поддержат друг друга — и ему станет хоть немного легче. Но где-то глубже, под всеми этими разумными объяснениями, уже зреет другое чувство: странное, напряжённое ожидание, будто этот разговор должен что-то изменить. Он ещё не знает — что именно. Проходит не больше двух часов. Время тянется странно: то ускоряясь, то вязко замедляясь, будто нарочно издеваясь над его ожиданием. Несмотря на то, что Майку невыносимо находиться в комнате наедине со своими мыслями, ничего другого он делать не в силах. Он всё так же сидит на кровати, нервно подёргивает ногами и трёт ладони, будто пытаясь стереть собственное беспокойство — как пятно, которое не отмывается. Он снова и снова возвращается к одному и тому же ощущению: будто что-то должно случиться. Не обязательно плохое. Просто… важное. Словно этот разговор может стать границей между «до» и «после», но он не понимает, где именно она проходит и что по ту сторону. Непонятно, что тревожит его больше: то, как пройдёт их, возможно, последний разговор, или мысль о том, что теперь он не скоро увидит лучшего друга. Он ловит себя на том, что не думает о Дастине, Лукасе или Макс с такой же болезненной чёткостью. Он говорит себе, что это просто потому, что Уилл позвонил первым. Потому, что именно он должен прийти. Потому, что они всегда были ближе. Но сердце почему-то бьётся иначе. Интересно, думает ли Уилл о том же? О Хоукинсе? О том, что всё меняется? О будущем, которое пугает? О чём он вообще сейчас думает? Если бы Майку пришлось выбирать суперсилу, сейчас он без сомнений выбрал бы способность читать мысли — хотя бы на несколько минут, чтобы знать наверняка и перестать гадать. Чтобы не бояться того, что он может оказаться единственным, для кого эта встреча значит так много. Раздаётся звонок в дверь. Звук прокатывается по дому, как импульс. Майк, не раздумывая, вскакивает с кровати: — Я открою! — громко произносит он на весь дом. Спускаясь по лестнице, Майк вдруг ловит себя на мысли, что никогда прежде не замечал, какая она на самом деле длинная. Каждая ступень кажется отдельным шагом к чему-то неизвестному. Он предпочёл бы просто телепортироваться из своей комнаты прямо к входной двери — без этого тянущего ожидания, без лишних секунд, в которых успевают поселиться сомнения: "А вдруг всё станет ещё сложнее?» Немного помешкав, он всё же открывает дверь — и улыбка, уже готовая появиться на его лице, медленно сползает. — Сынок, ты будто Санту ожидал увидеть, а не меня, — с ухмылкой произносит миссис Уилер, возвращаясь из магазина с пакетами и заходя в дом. — Мои ключи на дне пакета, мне не совсем удобно было их доставать. Ты ещё кого-то ждёшь? — Да просто… — Майк замялся, подбирая слова, не зная, как объяснить то волнение, которое никак не хочет утихать. Он и сам не может дать ему точного имени. — Майк! — доносится откуда-то с улицы. Он вздрагивает. Этот голос он узнал бы из тысячи. Майк оборачивается и видит Уилла, подъезжающего к дому на велосипеде. Улыбка сама собой появляется на его лице — тёплая, живая, болезненно искренняя. В груди что-то мягко сжимается. Он медленно поднимает руку, чтобы помахать лучшему другу, будто боится сделать это слишком резко, спугнуть момент. Когда Уилл бросает велосипед на лужайке у дома, Майк придерживает дверь и жестом приглашает его войти. — Уилл, здравствуй! Рада тебя видеть, — Карен мягко приобнимает гостя за плечи. — Здравствуйте, миссис Уилер, — Уилл расплывается в улыбке. — Как дела у твоей мамы? Вы уже готовы к переезду в Монток? Уилл переводит взгляд на Майка, который уже смотрит на него так, будто именно от этого ответа зависит нечто большее, чем просто вежливый разговор. Будто за этим вопросом скрывается что-то, что Майк боится спросить напрямую. — Э-эм… ну, да… почти всё готово. Мама в предвкушении, ей уже не терпится поскорее закончить со всем этим. — А тебе? — вырывается у Майка прежде, чем он успевает подумать. Слишком быстро, слишком прямо. Он тут же спохватился: — Ну, тебе, наверное, уже тоже надоели эти разговоры о переезде и всё такое?.. — Да… конечно. Это немного напрягает и сбивает с толку. Хотелось бы уже наконец сорвать этот пластырь, — отвечает Уилл. В его голосе проскальзывает лёгкая дрожь, и Майк улавливает её сразу. Эта дрожь цепляется за него сильнее любых слов. Значит, не только ему трудно. Значит, это не просто в голове у Майка. — Мам, мы… пойдём наверх. Мы хотели перебрать наши комиксы и другие вещи. — Конечно, мальчики, — кивает Карен. — Уилл, я рада, что у вас с мамой и Хоппером всё налаживается. — Спасибо, миссис Уилер. Майк поворачивается к лестнице, ощущая, как внутри него снова поднимается то самое напряжение — тихое, гулкое, не имеющее формы. Он ещё не знает, что именно он хочет от этого разговора. Майк и Уилл молча поднимались по лестнице. Их шаги звучали слишком громко в этой тишине, будто каждый из них эхом отдавался внутри самого Майка. Почему он молчит? — крутилось у него в голове. Ему казалось, что это он несёт в себе всю тяжесть прощания, будто остальные уже приняли неизбежное, а он застрял где-то между «ещё можно» и «уже поздно». Он говорил себе, что боится распада их круга, что его пугает мысль о том, как каждый пойдёт своей дорогой. Но почему тогда сердце так реагирует именно на шаги Уилла рядом? Почему эта тишина между ними кажется важнее любой другой? В комнате Майк снова сел на кровать, машинально потирая ладони. Уилл не спешил что-либо говорить: он медленно шёл по комнате, осматривая её, цепляясь взглядом за знакомые предметы — плакаты, полки с фигурками, старые тетради, стопки комиксов. Казалось, он прощался с этим местом так же, как Майк прощался с самим собой. Будто каждый предмет был якорем в прошлое, которое ускользало. Майк прочистил горло: — Ты сказал… что хотел вернуть мне комиксы. Взгляд Уилла, задержавшийся на той самой картине, подаренной Майку в жёлтом фургоне, резко переместился на него. — Да, комиксы, — он полез во внутренний карман своей ветровки, достал два небольших журнала и медленно протянул их Майку. Тот принял их, почти не глядя, и положил на кровать. Они вдруг показались ему чем-то второстепенным, почти лишним. Повисла тишина. Майк смотрел на Уилла, будто пытался разглядеть в его глазах ответы на все вопросы, которые не решался задать. Он хотел понять, чувствует ли тот то же самое, так же ли ему тяжело, так же ли давит эта неопределённость будущего. Уилл сначала отвёл взгляд — возможно, просто не хотел делать момент неловким, — но спустя пару секунд снова посмотрел на него. И в этом взгляде Майк вдруг почувствовал что-то знакомое. Будто они снова оказались на одной волне, как раньше. Тишина перестала быть тяжёлой — теперь в ней было взаимопонимание, ностальгия, что-то общее, не требующее слов. — Отстой, да? — фыркнул Майк, криво усмехнувшись. — Ещё какой, — поддерживающе кивнул Уилл, не скрывая улыбки. Они рассмеялись — тихо, неловко. Этот смех был скорее защитной реакцией, попыткой спрятаться от того, что оба не знали, как будет дальше. Майк выдохнул: — Что ж… э-эм… похоже, это наши последние совместные дни. Кто знает, когда мы в следующий раз соберёмся все вместе. — Ты прав… Через два дня мы с тобой разъедемся по разным городам, а остальным будет, наверное, немного проще — ведь они остаются здесь. Похоже, только мы можем так хорошо понять друг друга в этой ситуации, — Уилл мягко улыбнулся. И именно эти слова — только мы — почему-то отозвались в Майке особенно остро. Внутри у него нарастало желание разрыдаться от невыносимого осознания конца их истории. Разрыдаться так громко и так сильно, будто этим можно было бы остановить время. Обнять своего лучшего друга так крепко, чтобы ломались кости. Закричать о том, как ему будет не хватать их всех. И как сильно он будет скучать по нему… По... Уиллу? Нет, нет, конечно, он будет безумно скучать по каждому из своих друзей. По их голосам, по их смеху, по вечерам в подвале, по спорам, по хаосу, по ощущению «дома», которое рождалось только рядом с ними. Но почему именно сейчас, именно в этот момент, среди всех лиц в памяти всплыло лицо Уилла? Почему не Дастин. Не Лукас. Почему сердце сжимается именно здесь, именно рядом с ним? Он цеплялся за привычное объяснение — потому что он сейчас рядом, потому что они лучшие друзья, потому что так сложилось. Но эти причины звучали слишком плоско рядом с тем, что на самом деле происходило внутри. Майк не мог назвать это чувство. Он только знал, что мысль о том, что Уилл уедет очень далеко, что он будет где-то там — вне досягаемости, вне его жизни, — причиняла боль совсем другого порядка. Не такую, как мысль о распаде компании. Глубже. Громче. Объёмнее. Слеза незаметно скатилась по его щеке. — Майк… — тихо произнёс Уилл, заметив её. Без лишних слов и колебаний он сел рядом на кровать и крепко обнял Майка. Тот резко вдохнул от неожиданности, его глаза расширились. Тело будто застыло. Майк оцепенел и не смог обнять его в ответ… но почему? Ещё секунду назад он мечтал прижать Уилла к себе так крепко, чтобы ломались кости. А теперь — будто парализован. Совсем новые, пугающие вопросы начали всплывать в голове, и внутренний голос без причины повторял одно и то же: Почему? Почему? Слёзы покатились сильнее — беззвучно, будто на автомате, будто его тело плакало за него самого. И вдруг его осенило: всё это время ему было нужно лишь одно — поговорить. Просто сказать кому-то, как ему страшно. Сказать именно Уиллу. Но вместо этого он запер всё внутри себя, будто сам себе был врагом. Пока Уилл крепко обнимал его и медленно гладил ладонью по спине, Майк почти не дышал. Он не понимал, что ему нужно сделать, как поступить, каким должен быть следующий шаг. Будто он снова стал младенцем, который не умеет ходить и боится отпустить опору. Но тепло — настоящее, живое — постепенно возвращало его в реальность. Тепло от Уилла. От его ровного дыхания у шеи. От руки на спине. От самого факта, что он здесь. Майк, который всегда был поддержкой для Уилла, теперь сам нуждался в ней. Сам хотел быть тем, кто просит о помощи. Уилл медленно отстранился, взял Майка за плечи и посмотрел ему в глаза: — Эй, всё будет хорошо, слышишь? Всё встанет на свои места, — тихо сказал он. Встанет на свои места. Как он может так спокойно говорить об этом? Будто это естественно. Будто они действительно должны разойтись. Будто это не разрушает что-то важное — то, что Майк пока не может даже назвать. — Я знаю… — солгал Майк, и голос предательски дрогнул. — Да, это дерьмово — быть вдали от дома, вдали от родных и друзей и начинать там взрослую жизнь… — продолжил Уилл. — Но посмотри на это с другой стороны. У тебя будет куча возможностей. Ты будешь реализовывать свой потенциал, будешь расти. Я тебя знаю как никто другой, и, поверь мне, ты достигнешь даже большего, чем думаешь. — Я боюсь, что без вас, без моих друзей я просто… никто, — произнёс Майк с отчаянной улыбкой. — Наша связь заставляет меня чувствовать, что я что-то значу. Что я часть этого мира. Уилл сглотнул ком в горле. Ему было непонятно, как Майк может так говорить о себе. — Эй, не говори так. Ты всегда был «кем-то». Ты всегда будешь «кем-то», и тебе не нужно подтверждение извне. Он видел, как Майк немного расслабляется, как его плечи опускаются, и сам выдохнул с облегчением. — К тому же, — продолжил он, — ты говоришь так, будто окажешься на другом конце света без возможности увидеть друзей. На лице Уилла появилось лёгкое недоумение. — Да, но всё же это другой город, хоть и недалёкий… Я всё равно не представляю, как буду справляться без вас, — Майк пытался убедить его, что всё это серьёзнее, чем кажется. — Да брось, — фыркнул Уилл. — Ты будешь буквально в соседнем городе и сможешь возвращаться в Хоукинс чуть ли не каждые выходные. Будешь видеться с Дастином, Лукасом и Макс, и… В общем-то, да, мне кажется, ты слегка… сам делаешь из мухи слона. Ранил. По спине Майка резко пробежал холод, будто кто-то окатил его ледяной водой. «Делаешь из мухи слона». Вот как Уилл воспринимает его страх — как преувеличение, как слабость, как пустяк? В груди что-то болезненно сжалось. Майк отвёл взгляд, чтобы Уилл не заметил, как эти слова ударили глубже, чем он мог бы предположить. Значит, для тебя это не так важно, — мелькнула мысль. Значит, ты не боишься потерять меня так, как я боюсь потерять тебя. Уилл, вероятнее всего, надеялся, что эти слова должны были подбодрить Майка, но он просчитался. Они ударили по самому больному — будто Уилл собственноручно вдавил палец в глубокую, давно гноящуюся рану. — Я сказал что-то не так? — Уилл заметил, как изменилось лицо Майка. — Прости, если это тебя задело, я не хотел… Просто… — он замолчал, собираясь с мыслями, а затем произнёс на выдохе: — Ты же когда-то сам мне говорил, что мы не можем до конца жизни сидеть в твоём подвале, играть в игры и всё такое… Уилл сглотнул. — Ты же не думал, что мы все вместе останемся в Хоукинсе навсегда? До конца жизни? Убил. Так вот, что он делает? Он отыгрывается? После стольких лет он всё ещё помнит ту ссору? Использует его же слова против него? Это подло. Это так подло. В груди Майка вспыхнуло горячее, колкое чувство. Злость смешалась с болью, и он уже не мог её сдерживать. — Нет, Уилл! Нет, я так не думал! — резко произнёс он. — Но я думал, что мы понимаем друг друга больше, чем все остальные. Он опустил взгляд в пол, будто боялся увидеть в глазах Уилла подтверждение своим страхам. — Но я ошибался, — глухо добавил он. — Мы не понимаем друг друга совсем. На лице Уилла отразился страх. Он не понимал, почему Майк так говорит, почему всё это задевает его настолько глубоко, почему он будто отталкивает каждую попытку поддержать. — М-Майк, не говори так… Мы же… всегда были командой. Я понимаю тебя как никто другой. Ты же знаешь, что я тоже уезжаю в Монток, а это даже не соседний город — это другой конец страны! Голос Уилла дрогнул. — Поверь, я напуган не меньше твоего. Но мне придётся выносить это расстояние намного дольше и… глубже, чем тебе. Я даже… даже н-не знаю, когда увижу вас в следующий раз. А вы с ребятами можете встречаться хоть каждые выходные, если захотите… Он осторожно положил руку Майку на плечо. — Майк… Я уеду очень далеко от вас. Представь, каково мне будет там — совсем одному. Без вас… — он замялся, — без тебя. У Майка скрутило живот. Грудную клетку будто дробили на мелкие осколки. Он больше не понимал, что именно чувствует. И вдруг — — Вот именно, Уилл, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Я прекрасно представляю, как тебе будет там без нас… потому что я вообще не понимаю, что буду делать без тебя. Тишина. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, неправильные, слишком точные. Майк сам замер, будто услышал их со стороны. Но остановиться уже не мог. — Ты говоришь, что тебе будет сложнее, но как же я? — голос дрогнул. — Ты думаешь, для меня нормально будет… видеться со всеми, кроме тебя? Как будто ты — просто… грёбанная страничка в этой огромной книге? Он запутался, сбился, но не остановился: — Как будто ты… не отдельный человек. Как будто тебя можно просто… убрать, и ничего не изменится. Он резко замолчал. Слишком много. Слишком прямо. Слишком честно. Уилл смотрел на него так, будто впервые видел. — Майк… — тихо сказал он. — Ты даже не представляешь, что сейчас сказал. Я уже начал думать, что это волнует только меня. Ты… ты никогда об этом не говорил. И вот тут Майка накрыло. Осознание не пришло — пришёл страх. Что я вообще сказал? Почему это прозвучало так? Почему это звучит так, будто… Нет. Нет, нет, нет. Это было слишком. Он не привык так говорить. Не привык так нуждаться. Не привык, чтобы это было настолько очевидно. Он резко одёрнул себя назад — не физически, а внутри. Конечно, это нормально. Просто лучший друг. Просто страх потерять близкого человека. Ничего больше. Он вцепился в эту мысль, как в спасательный круг. — Да… — он отвёл взгляд, голос стал тише, ровнее. — Нам обоим будет тяжело. Пауза. Майк продолжает: — Но это к лучшему, правда? Всё… наладится. Как всегда. Мы привыкнем. Поэтому ты прав, Уилл. Мне просто нужно меньше об этом думать. Он кивнул, будто убеждая самого себя. Слова прозвучали слишком аккуратно. Слишком правильно. Как будто он только что стёр всё, что сказал до этого. Уилл это почувствовал сразу — как будто перед ним закрыли дверь. Он хотел что-то сказать — остановить его, вернуть разговор туда, где он только что был, — но замер, не зная, за что зацепиться. Майку нужно было это остановить. Прямо сейчас. Пока он не сказал ещё что-нибудь — ещё более неправильное. Он сглотнул, заставляя голос звучать ровно: — В общем… спасибо за комиксы. Может, ещё увидимся до отъезда. Если… если у нас не будет дел. Это прозвучало чуждо. Сухо. Уилл на секунду просто смотрел на него. — Может быть, — тихо ответил он, кивнув. Но в этом «может быть» не было ни лёгкости, ни надежды. На его лице застывало что-то сложное: растерянность, обида и злость. Не на Майка даже, а на происходящее, на этот разговор, на то, как всё внезапно стало неправильным. Он не понимал, почему он его отталкивает. Горло сжалось. Слёзы подступили слишком резко. Уилл отвернулся, прежде чем Майк успел это заметить. — Увидимся, — бросил он уже почти на ходу. И, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты. Дверь захлопнулась быстро и чуть громче, чем нужно. Тишина, которая осталась после, оказалась оглушающей. Майк ещё долго не мог пошевелиться. Не мог поднять глаза. Не мог вдохнуть полной грудью. Он сидел, будто врос в место, и чувствовал, как внутри него рушится что-то важное — то, чему он даже не успел дать имя. Не «дружба». Не «детство». Что-то глубже. Что-то личнее. Его голова кипела, а тело было обморожено. Мысли метались, сталкивались друг с другом, обрывались на полуслове, превращались в бессмысленный шум. Он чувствовал себя так, будто внутри него бушует пожар, но снаружи — вечная зима. Будто его разрывает надвое: разум не даёт дышать, а тело больше не в силах держать его в вертикальном положении. Через какое-то время Майк просто рухнул на кровать от бессилия. Он даже не успел укрыться — ноги всё ещё свисали с края матраса, рука была сжата в кулак, будто он всё ещё продолжал держаться за что-то, что давно ускользнуло. Сон накрыл его мгновенно, тяжёлый, вязкий, без сновидений — как отключение. *** Майк проснулся от шума, доносящегося из кухни внизу. Звук тарелок, стука столовых приборов и звонкий, беззаботный смех Холли вырвали его из темноты обратно в реальность. Он моргнул, пытаясь понять, где находится. Потолок комнаты казался чужим. Воздух — плотным. Тело — ватным. Сколько времени он спал? По ощущениям — не меньше двух суток. Будто он провалился в пустоту, где не существует ни времени, ни боли. Он медленно повернул голову к часам: Майк спал всего четыре часа. Он сел на кровати, ощущая, как каждая мышца протестует. В груди всё ещё жило то же чувство — глухое, ноющее, будто туда залили холодный свинец. Он начал вставать… и вдруг задел ногой что-то на полу. Комиксы. Те самые комиксы Майка, которые принес Уилл. Они разъехались по ковру, раскрытые, беззащитные, будто кто-то намеренно разбросал их, чтобы напомнить. Живот снова скрутило. Это был не сон. Это действительно был последний разговор с Уиллом. Майк медленно наклонился, поднял журналы дрожащими пальцами и включил лампу. Тёплый свет упал на страницы, на яркие обложки, на рисунки. По его щеке снова покатилась слеза. Он не стал вытирать её — просто позволил ей упасть на страницу, оставив тёмное пятнышко между панелями. Он начал листать. Сначала — почти машинально, будто пытался зацепиться хоть за что-то, что ещё связывало их. Как за доказательство, что встреча была настоящей. Что Уилл был здесь. Что это не просто очередная трещина в памяти. Но чем дальше он листал, тем сильнее внутри росло странное чувство. Недоумение. Что-то не сходилось. Майк замедлил движения, стал всматриваться внимательнее. — Это не мои комиксы… — прошептал он. Сердце пропустило удар. — У меня… у меня никогда не было этих комиксов. Он знал свою коллекцию почти наизусть. Эти обложки были чужими. Эти истории — незнакомыми. Он видит их впервые. Мысли сорвались с места: "Он перепутал? Взял не те? Почему он их принёс?.. Нет… почему он сказал, что хотел вернуть мне мои комиксы, которые даже не мои? Когда я вообще мог одолжить ему что-то, чего никогда не видел?" Память молчала. "Это был предлог? Чтобы встретиться? Чтобы поговорить? Чтобы… что?" Поток мыслей оборвался. "А разве друзьям вообще нужны предлоги?" Майк закрыл глаза. — Вот дерьмо… Его будто ударило током. Всё встало на свои места — резко, болезненно, ослепляюще ясно. Комиксы были лишь поводом. Крошечным, хрупким мостом. Попыткой Уилла прийти. Заговорить. Быть рядом. Он понял это так же отчётливо, как понял другое: он больше не может причинять боль тем, кто ему дорог. Не может больше прятаться за страхом, за привычкой молчать, за хаосом внутри себя. Он вдруг увидел, что именно разрывало его всё это время. Я больше не хочу его терять. Я это знаю. Не «друзей». Не «команду». Не «прошлое». Его. Сердце болезненно сжалось, но в этой боли впервые появилось нечто другое — решимость. Тихая, упрямая, почти отчаянная. Майк вытер лицо тыльной стороной ладони, встал и подошёл к окну. За стеклом медленно темнело. День уходил. Время, которое он мог потерять навсегда, уходило вместе с ним. — Я не позволю этому закончиться вот так, — прошептал он в пустоту комнаты. Он больше не колебался. Завтра он пойдёт к Уиллу. Скажет, объяснит, исправит. Пусть криво. Пусть неуклюже. Пусть не понимая до конца, что именно рвётся у него внутри. Но он докажет. Докажет, что Уилл нужен ему так же, как воздух. Так же, как жизнь.