Переданное с кровью

Тонкая подростковая фигура, стоящая в тени здания, выглядела как что-то, что не должно находиться в грязном переулке одной из улочек Лондона.  Классические выглаженные штаны, заправленные в массивные, слегка пыльные ботинки, туго затянутые на худых щиколотках, резко контрастировали с выцветшей широкой чёрной футболкой, растянутой у горла. Бледное лицо, будто высеченное из мрамора лучшими скульпторами, высокие чётко очерченные скулы, тонкий, похожий на лезвие нос, и тонкий шрам, молнией рассекающий высокий лоб. Но в глаза, помимо завораживающей красоты и изящности, бросался острый взгляд ярких зеленых глаз и широкая, даже сумасшедшая улыбка на пухлых губах.  Парень лет двенадцати оглядывается, склоняет голову в бок и тут же тянется длинными пальцами, на каждом из которых было надето простое черное кольцо, к вьющимся иссиня-черным волосам до плеч. С интересом оглядывает потрепанные годами магазины, будто находится тут в первый раз, и, заметив в окне антикварного магазина пялящегося на него старого мужчину, только шире растягивает улыбку — хотя секунду назад это казалось невозможным.  Мистер Бродлер, который, собственно, и являлся тем самым мужчиной, еле сдерживает рвущуюся с губ молитву. Мальчишка, что сейчас с лихорадочным блеском смотрел на него, откровенно пугал. Даже не тем, что, принося качественные сервизы и вазы в его лавку, сдирал с него целое состояние, а его противоречивостью, качествами, которые, казалось, не могли бы ужиться в одном человеке.  Даже в своем юном возрасте он обладал странной способностью напускать на людей неконтролируемую дрожь, заставляя соглашаться на всё, лишь бы оказаться от него подальше. Мистер Бродлер видел много оборванцев, снующих по старым, давно забытым аллеям, но этот мальчишка не походил ни единым движениям на тех испуганных и озлобленных людей.  Когда колокольчик над дверью звякает, мужчина вздрагивает, тут же переводя взгляд на бесшумно шагающего парня. Мурашки пробегают по спине: его хищность, сквозившая в каждом движении, его завораживающая мерцающая зелень, его улыбка, больше похожая на оскал. Всего этого было слишком много, и мистер Бродлер не может не задуматься, что чувствуют те, кто находится рядом с ним ежедневно.  — здравствуйте, — весело здоровается тот, снова поправляя упавшую на лоб чёрную прядь, пока кольца сверкают под вечерним солнцем, — я снова к вам.  — добрые вечер, — стараясь как можно меньше выдавать свою нервозность, говорит мужчина, — что у вас на этот раз с собой? — чайный сервиз, двадцать один предмет, — парень, смотря точно в глаза, стаскивает рюкзак с плеч и на прилавок ложится большая темно-зеленая коробка (и как только умудрился запихнуть?), — костяной фарфор, можете проверить. Викторианская классика, сделан в Англии в 60-х.  Мистер Бродлер аккуратно притягивает к себе коробку, медленно открывая крышку.  *** Петунья Дурсль, высокая светловолосая женщина, обеспокоено поглядывает на круглые настенные часы. Время уже давно перевалило за десять, однако её племянника всё ещё не было дома.  Она вовсе не переживала о том, что странный, даже моментами пугающий мальчишка не вернется — на самом деле она об этом мечтала. Просто люди в крошечном Литтл Уингинге имели одну одинаковую черту, уже как одиннадцать лет действующую против семейства Дурслей — сплетни о ненормальном мальчишке, который или слишком широко улыбается, шарясь глазами по местность и не замечая ничего вокруг, или сидит с ужасно трогательным лицом, вызывая у всех сочувствие, мечутся по городку еженедельно, что, надо сказать, удивительно.  И миссис Дурсль совершенно не понимает, чем именно мальчишка цепляет окружающих его людей. Сама она, как и её сын и муж, считают маленького урода ненормальным, а его проделки, которые он начал вытворять несколько лет назад, приводят всю семью в почти смертельный ужас.  Взять в пример хотя бы резко вспыхнувшую штору, когда она всего лишь окрикнула сорванца. Огонь едва не перебрался на мебель, а тот как стоял с ничего не выражающим лицом, так и продолжал стоять.  Или сломавшаяся рука её мужа, Вернона, когда он хотел влепить подзатыльника зарвавшемуся уроду. Не было ни касания, ни даже дуновения ветерка, но Петунье и не нужно было подтверждения, что её племянник ненормальный. Она это знала с того самого дня, как она нашла его на пороге собственного дома.  А когда её сыночек, милый Дадли, упал с лестницы и сломал несколько ребер после попытки столкнуть с этой же лестницы кузена, она была вынуждена капитулировать. Миссис Дурсль желала, чтобы её семья была здоровой и счастливой насколько это было возможно в присутствии ненормального, поэтому потребовала от Вернона и Дадли единственное, что могла, чтобы обезопасить их — не лезть к мерзкому Поттеру.  И тот стал почти невидимым: она редко видела его за столом, иногда замечала за работой в саду, выполнять которую не просила, да и в течении дня тот почти не попадался на глаза. Где именно тот ходил — неизвестно, и ей даже нравилось, что она могла больше времени проводить со своей семьей, нормальной семьей.  Моментами мальчишка пропадал с самого утра до полуночи, как, собственно, и сегодня, и заставлял переживать. Что могут подумать соседи, если увидят, как двенадцатилетний мальчишка возвращается домой так поздно? Такого пятна, помимо прочих, на своей репутации миссис Дурсль вытерпеть не могла, поэтому стойко ждала своего племянника, чтобы поговорить.  Тот пришел в первом часу ночи, с виду усталый и даже слегка потрепанный. Волосы были собранны в небольшом пучке на затылке, и передние пряди завораживающе обрамляли лицо. На мгновение Петунья даже растерялась — пустое выражение на бледном лице выглядело почти умиротворяюще, если бы в следующую секунду его яркие глаза странно не сверкнули, тут же возвращая свое прежние состояние. Это отрезвило, поэтому женщина, не медля, перешла сразу к делу.  — где ты пропадал? — вкладывая как можно больше строгости в свой голос, она хотела поставить много позволявшего себе мальчишку на место, однако тот оставался всё таким же спокойным. — какая разница? — стаскивая с плеч черный школьный рюкзак и бросая его на диван, вопросом на вопрос ответил мальчишка, этим сразу же выводя из себя миссис Дурсль.  — ты живёшь в моем доме, а значит я имею право знать, где ты ошиваешься.  — будто мне есть дело до того, какие права ты имеешь, — скривив полные губы, он подходит к столу, на который с тихим стуком ставится круглая темно-фиолетовая табакерка, на крышке который аккуратно были выведены три лилии.  Запал Петуньи сразу пропадает, стоит её взгляду зацепиться за орнамент. Внутри неё быстро вспыхивает и так же быстро гаснет яркий всполох эмоций, разгадать который сейчас слишком сложно для усталого мозга. Она ещё раз смотрит на племянника, которому от её некогда милой сестры остались лишь зелёные, как два изумруда яркие глаза, и говорит: — больше не приходи так поздно.  — да-да, репутация и все дела. Я понимаю.  Что именно может понимать в этом мальчишка, миссис Дурсль не знает, но предпочитает об этом не думать — Гарольд Поттер всегда был со своими тараканами в голове, которых разгонять она не планирует.  *** Для Гарольда Поттера утро начиналось ровно в тот момент, когда он всё же раздирал свои глаза. То, что время варьировалось от пяти утра до трех часов дня было не важно, и всё же иногда он заставлял себя не спать сутки, пытаясь восстановить режим. Потому что жить по другому с его родственниками и соседями, которые из-за желания побольше узнать разве что не лично подходят спрашивать, жить невозможно.  Середина июля ознаменовалась отвратительной духотой, чуть ли не прожигающим солнцем и диким желанием запереться где-нибудь в комнате. Дадли Дурсль, его кузен, истеричка и в общем кабанчик, так и сделал, но у самого Гарольда уже были планы.  Лето для него всегда проходило скучно. Если в учебное время он большую часть дня сидел за книгами в школьной библиотеке и учился, то с наступлением каникул эта самая библиотека закрывалась, а в городскую хода ему изначально не было. То, что он в итоге выторговал себе возможность посещения сладкими речами, стесняющимися улыбочками и шаркающей ножкой — дело другое, но в Литтл Уингинге из развлечений были разве что милые кошки миссис Фиг, которые были намного лучше чокнутой хозяйки, да статуя основателя самого городка — с лысой проплешиной на затылке, на которую часто гадили голуби.  Так что пришлось быстро осваиваться, выгребая мелочь из огромный банки дяди Вернона, которая стояла в гараже. В Лондон он выезжал не часто, потому что иначе денег не напасёшься куролесить из пригорода в столицу, а сам мальчик предпочитал потратить деньги на одежду, потому что носить поношенное тряпье кузена не позволяло чувство несоответствия и какая-то неправильность.  Так что сервизы и вазы тетушки Петуньи смело выгребались с чердака и теряли свой след в одной из лавок старого переулка Лондона. И Гарри был уверен, что пропажу обнаружат не скоро. Тётя Петунья вообще, кажется, не любит всё, что связано с её жизнью до замужества, потому что о своих родителях та никогда не упоминала — ничего не рассказывала Дадли, никуда не вешала или ставила их фотографии, а на любое их упоминание кривила свое лошадиное лицо.  Если женщина так явно ненавидит своё прошлое и в том числе семью, то неудивительно такое плохое отношение к нему. Ведь он был буквальным напоминанием о том, что у неё всё же были родные, было прошлое и была история, которую она рьяно избегает.  Так что когда он столкнулся с тетушкой взглядом, выходя из крошечного чулана под лестницей, то вовсе не удивился, что её лицо едва заметно перекосило. Она почти сразу отвела взгляд и ещё громче загремела посудой в мойке, что могло означать только одно — встал он вовремя, и на часах было около восьми утра.  Дядя Вернон уезжает на работу в без пятнадцати восемь, а из телевизора, стоявшего в совмещенной с кухней гостиной, не слышна однотипная речь ведущего новостей, которая обычно начинается в восемь. Следовательно, Гарри встал в пятнадцатиминутном промежутке, и, отметив у себя в голове эту деталь, улыбнулся.  Быстро умылся, натянул свободные классические брюки, плотно сидящие на бедрах, покрепче зашнуровал массивные ботинки, за которые пришлось вывалить почти целое состояние, накинул чёрную футболку и нацепил на все пять пальцев правой руки однотипные кольца из какого-то камня — продавец распинался минут десять, но в тот момент Гарольд был в невменяемом состоянии, так что всё прошло мимо ушей.  Под неодобрительным взглядом тётушки на скорую руку сделал себе два бутерброда, закинул два яблока в рюкзак, который сегодня выглядел особо толстым — всё из-за толстовки, которую он наденет уже после обеда, когда будет ехать в Лондон, — и вылетел из дома подобно пробке от шампанского.  Настроение было на высоте. Сегодняшний поход за одеждой хоть и был запланирован к обеду, но тем не менее вызывал чуть ли не тряску. И хотя за подобную любовь к выбору одежды его разок едва не отпинали — Дадли, кажется, не нравилось, что ему позволяют выглядеть лучше, чем бездомному — свой восторг он не может и не хочет сдерживать.  Но нужно мелькнуть на районе: в противном случае кто-то, зная, что племянник Дурслей гуляет каждый день, спросит у тетушки, почему сегодня бедняжку Гарри не видно, и даст понять Петунье, что он куда-то уехал, а это приведет к ещё большим проблемам. И хотя они установили перемирие, командирские замашки из тетушки не вытравить.  Быстро поднявшись на второй этаж ничем не примечательного здания, Гарольд толкнул двухстворчатые деревянные двери под потолок, открывая вид на сотни книг, расставленных по стеллажам.  За стойкой, находящейся возле окна, сидела худая женщина, чьи черные волосы в некоторых местах уже тронула седина, и что-то чёркала в лежащей перед носом бумажке, состроив строгое, почти жестокое лицо.  Вообще миссис Феналл была даже в некоторой степени забавной. Когда она разговаривала с Гарри, то постоянно строила безучастное лицо, хотя в глазах у неё ясно читалась симпатия к мальчику, который с таким упорством несколько раз в неделю наведывается в библиотеку. А ее попытки не показывать это едва не вызывают у Гарольда улыбку.  Бросив слова приветствия, тут же скрылся между стеллажами. Путь он держал к одному из самых дальних стеллажей, где освещение было настолько плохим, что проще было выколоть себе глаза, чем пытаться что-то разглядеть. Благо, стоящая на письменном столике лампа была довольно яркой, и, захватив с нижней полки учебник по физике, тут же за него уселся.  Хорошо учиться ему запрещали лет до десяти, а потом, поняв, как именно работает то, что порой вырывается наружу невидимыми плотными сгустками, Гарольд почти с удовольствием отвоевал себе право жить без голодовок, избиений и разных запретов.  Аукнулось это сумасшествием. Оно появлялось переодически, непостоянно, накатывало подобно волне и уносило с собой почти все адекватные мысли, посещающие его голову. Проявлялось нечасто, раз в несколько недель, и всё же некий катализатор, столько же непонятный, как и его неестественные силы, присутствовал. Обычно голову сносило после особого запаха, который всегда был разным, но что-то неуловимое в нем было одинаковым. Легкий, с привкусом железа, мог ощущаться как горный воздух, способный окрылить, а мог чувствоваться как что-то неприятное, на подобии гари или ядреного перца.  Гарольд предполагал, что запах исходит от людей, но чувствовал это настолько редко, что иногда сомневался в своих выводах. Окружающих его людей он делил на две категории: те, кто не пахнет вообще никак, разве что чем-то своим, появляющимся в течении всей жизни, и те, кто пах настолько слабо, что нельзя было даже разложить аромат на составляющие.  Первых, конечно, было больше, да и от вторых крыша не текла и отличить их от обычных никак нельзя, поэтому Гарольд вообще перестал обращать на это внимание — слишком муторно копаться в том, что, как он думал, никогда не поймет.  В полтретьего он уже стоял в начале шумной улицы Лондона: люди сновали туда сюда, чуть ли не цепляя друг друга плечом; шум машин был отчетливым, проезжаясь по ушам, и Гарольд слегка морщится от своих нервных движений. Хотелось поскорее зайти в какое-нибудь помещение, лишь бы поскорее избавиться от столь давящего ощущения.  На такой людной улице было появляться опасно: полиция наверняка не сидит без дела, и, несмотря на то, что ему уже не восемь, они наверняка обратят внимание на одинаково подростка.  Однако самые вкусные пирожные были в одном из заведении, расположенном на другом конце аллеи. Драли там в два раза больше, но он готов был заплатить и в три, лишь бы снова ощутить таящую выпечку во рту.  У самого входа, где уже сквозь панорамные окна можно было увидеть выложенные в стройные ряды изделия и явно заполненное людьми пространство, Гарольд случайно задевает на вид довольно хрупкую женщину, сразу же оборачиваясь.  Брови на изящном, холодном женском лице нахмурились, и когда та поворачивается к парню, явно собираясь упрекнуть, её роскошное закрытое платье в пол из темного-зеленого бархата колышется у ног, открывая взору тонкие шпильки чёрных глянцевых каблуков. Белоснежные волосы, передние пряди которых собраны сзади, блестят на солнце, и в момент, когда их взгляды сталкиваются, Гарольд едва не дергается от ярко-голубых глаз, чье сияние похоже на сияние звезд.  Следом он чувствует её ярко выраженный запах морозного утра, и его челюсть сводит от резкого, почти разъедающего вкуса крови. А после понимает, что ему срочно нужно уходить — движения окружающих его людей смазываются, с каждым вдохом гвалт голосов стихает, как и звук шин об асфальт, и едкий, отравляющий, непонятно откуда взявшийся восторг наполняет его изнутри.  Хочется шарахнуться ближе, поглубже втянуть новый, ранее не известный запах, однако слабый голос разума почти умоляет — не смей.  Он знает, как сейчас выглядит — глаза блестят, губы сложены в широкую режущую улыбку, движения пока что дерганые; это потом он привыкнет к ощущению того количества энергии, которая будто бежит по его венам, и сможет управлять ей более точно.  — прошу прощения, — горло першит, но он только склоняет голову. Перед тем, как раствориться в толпе, глубже втягивает носом её плотный запах, бросая взгляд на побледневшее лицо.  Она шарится по Гарольду взглядом, будто рассматривает его черты, вовсе не пугается дикому, почти озверевшему выражению лица, и, как кажется парню, видит там что-то знакомое, родное, но когда она уже делает крошечный шаг вперёд и собирается что-то сказать, срывается с места.  Его не окрикивают, но стук её каблука врезается в сознание, заставляя шагать быстрее — ему, в конце концов, не нужны проблемы.