Имя твоё — ах, нельзя!

      Я предполагал, что после поездки в Германию забуду немецкий, как сон. Не самый страшный, но бесполезный. Благо, выучить я успел не так много, поэтому лишние слова улетучивались бесследно, и только периодические встречи с Салливан по делам Цепного пса ещё держали в моей памяти несколько слов, преимущественно паразитов, а иногда и добавляли новых.       Ничем выдающимся слова не отличались. Разве что, можно было лишний раз подразнить Себастьяна неподобающим для графа выражением. Но одно, длинное и топорное, заинтересовало меня, так что я даже переспросил, как оно верно произносится. «Ге-бор-ген-хайт». Ощущение безопасности. Geborgenheit.       Чувство неприкосновенности. Детское «если я не вижу, значит, ничего не происходит»? Я пережил своих родителей, и я не знал — и всё ещё не знаю — кто был их врагом и кто убил их. Но пока мой дом не сгорел, я считал его стены по меньшей мере неприступными. Для чувства безопасности, видимо, факт безопасности не обязателен, хотя именно я сбегал от грозы в тёмные ночи и крепко спал с отцом и матерью, и только время спустя узнал, что бояться стоит не непогоды.       А сейчас? Гроза уже есть, нужно ли укрываться? Размениваться на мелочи, чувствовать защищённость в присутствии демона, который убьёт меня? Заяви я что-то подобное Себастьяну, он поднимет меня если не на смех, то на издевательское хихиканье, а потом съест, пока душа совсем не превратилась в непотребство на демоническом уровне. Всё это было лишено здравого смысла, а я уже был наивен и обманут, и не мог позволить себе повторить своих прошлых ошибок.       Я старался думать о делах, обложившись как можно бóльшим количеством документов, однако мысли всякий раз удавалось миновать строки отчётов. Четвёртый раз прочитав бумагу от начала и до конца и не вникнув, я остановил работу. Кроме того, уже подошло время чая, и я приказал подать его в оранжерее.       — Вы сегодня несколько рассеянны, мой господин, — заметил Себастьян, когда я спустился. Какое-то время я изучал его молча, пока он расставлял на столе посуду и сервировал десерт.       — Я… вспомнил про одно немецкое слово, — сообщил я, когда молчание почти затянулось.       — Какое? — Себастьян вопросительно глянул на меня.       Собравшись с силами и знаниями немецкого произношения, я назвал ему слово.       Себастьян усмехнулся. Именно так, как он это делал, когда сталкивался с наивностью людей, то есть, постоянно. «Целое одно слово… К предполагаемой старости успеете изучить по одному на каждую букву алфавита». Ожидая такой реакции, я даже расслабился, но ровно настолько, чтобы дать повод подумать, что я совсем не контролирую ситуацию.       — Насколько мне известно, это слово непросто со стороны его трактовки, — уронил Себастьян.       — Ты ведь знаешь, что оно значит?       — Я понимаю все слова всех человеческих языков, — не преминул напомнить Себастьян. — Так что — да.       — И?       — Вам, наверное, виднее — вы же его изучили, ваша память свежа.       — Я хочу услышать твою интерпретацию, — я лениво ткнул ложкой в десерт, натянув на лицо равнодушие.       — Люди говорят, что этим словом описывают ощущение отсутствия угрозы. Если не ошибаюсь, то глагол, от которого оно образовано, значит что-то вроде «таить в себе», — вид у Себастьяна был такой, будто он уже держал наготове свои овальные учительские очки.       — Необычное, не находишь?       Себастьян глянул на меня едва снисходительно.       — Слова… Разные языки… Вы только всё усложняете.       — И как бы люди иначе понимали друг друга?       — Люди тратят годы на изучение языка, чтобы поговорить с человеком из соседней страны и узнать, что он точит копья и примеривается, с какого расстояния их лучше бросить, — Себастьян лукаво улыбнулся. — Уместнее распределить время на ковку щитов, чем тратить его на очевидные откровения. Хотя… этот пример слишком утрирован для вас.       — Тем не менее, я уловил мысль, — оборвал я. — Но я не о том. Само слово. Оно же не значит, что опасности нет, только, что человек так считает.       — Ну… По-моему, это более чем соответствует природе людей.       — Тогда почему нет других похожих слов. Например, чувство собственного превосходства без каких-либо на то причин.       — Человеческие фантазии непредсказуемы даже для меня, — казалось, Себастьян намеревался тихо свернуть мои лингвистические поползновения.       — Ты когда-нибудь встречал человека, который испытывал нечто подобное?       — Полагаю… любой ребёнок в объятиях матери подойдёт под описание.       — В таком случае, почему слово редкое? Оно же не переводится на многие языки.       — Вам было бы проще, будь это слово в английском?       — Я вряд ли бы за него зацепился.       — Почему этот концепт вас так впечатлил? Предположу, что это не первое немецкое слово, которое вы принесли от ваших… друзей, — интонация, с которой он произнёс слово «друзей», выдавала, в ящике какой формы и предназначения он видел дружбу.       — Мне любопытно. Но дети — это другое. А взрослые с опытом.       — Если сочинили, значит, должны быть…       — Люди знают, что такое верность. И всё равно предают, — чуть резче, чем необходимо, сказал я. — Как ты думаешь… ты смог бы испытать подобное чувство?       — Милорд… — Себастьян едва усмехнулся и опустил взгляд. — Вы желаете невозможного. Я всего лишь демон.       — Я не желаю, — заявил я, но тут же опал. — Я… уточняю.       — Как минимум, объятий матери мне узнать не довелось.       — Прискорбно.       — Не жалуюсь. Могу ли я убирать со стола?       — Нет. Лучше… сядь. Не мельтеши, — хотя движения Себастьяна были далеки от того, что можно было назвать мельтешением, мне захотелось осадить его.       — Не пристало слуге сидеть за одним столом с хозяином.       — Тогда возьми стул и сядь вон туда, — я указал на уголок, где увядали некие розовые цветы.       — Вы полны загадок.       Себастьян глянул на меня — мне показалось — с любопытством, и, как любой предвкушающий представление зритель, опустился в своё импровизированное кресло. Впрочем, в его фигуре было что-то от хищника перед прыжком.       — Ты знаешь слова, но не понимаешь, что они значат на самом деле. Ты ведь не чувствуешь. Тогда какой толк в твоих знаниях, если они поверхностны? В них сути нет.       — Но этого достаточно. Кроме того, это не отличается от знаний и опыта большинства людей.       — Мне нет до остальных дела. А ты самоуверен.       — Я только делаю выводы из того, что вижу, — Себастьян улыбнулся почти невинно. Сверкнули клыки.       — Ты наблюдаешь, но не участвуешь.       — Наблюдение — тоже участие, но не активное. К тому же, наблюдая, я могу трезвее смотреть на ситуацию, нежели чем если бы я был непосредственным участником.       — Тогда что же ты испытываешь? Когда тебе ничто не угрожает.       — Не так много существует вещей, которые способны уничтожить меня, — я не определил, было ли в этом большей частью самодовольство или только констатация факта. — А что касается вас, господин? Вы чувствуете себя в безопасности рядом со мной?       — Ты ради моего спасения даже под удар жнеца спину подставишь, — заметил я.       — К счастью для моей спины, это не часть ежедневной рутины.       — Ну конечно. Закрой глаза, — сказал я.       — Я могу спросить вас, почему?       — Можешь, но я не обязан тебе отвечать, — я ощутил, как предательски трепыхнулось в этот момент сердце. Сволочь.       Себастьян смерил меня взглядом, в котором смешались раздражение и… любопытство? — и подчинился.       — И не открывай, пока не скажу, — добавил я.       — Боюсь, что в случае опасности или иной необходимости мне придётся выйти за границы ваших… пожеланий.       — Удачно, что здесь безопасно. Правда?       — Возможно, вам так кажется.       — Кажется? То есть, ты не гарантируешь мне безопасность? — спросил я, встал из-за стола и приблизился к нему.       — Я никому не позволю вам навредить, — ровно ответил Себастьян. Черты его лица будто заострились.       — Подними голову.       Долю секунды помедлив, он послушался. Я занёс над ним руку. Как собаку, я мог бы его ударить или погладить, он бы всё снёс. Отбросив с его лба волосы, я, неожиданно для самого себя, взял в ладони его лицо, сложив их в подобие чаши — будто зачерпнул воды из глубокого родника. Ресницы Себастьяна дрогнули, и сам он напрягся, но тут же расслабился сильнее прежнего, хотя оставался собранным внешне.       Только не смей смотреть.       — Так как ты сам думаешь — я испытываю рядом с тобой чувство безопасности? — лениво протянул я. —Ты ведь меня защищаешь. А я всего лишь человек, который может подумать, будто расплата — это проблема будущего меня. А будущее далеко, и кто знает, что произойдёт.       — Люди часто надеются, что их не настигнет, — движения губ Себастьяна были едва скованы из-за моего захвата, но в голосе сквозила насмешка. Так тонкое лезвие мелко надрезает кожу. — Я наблюдал много таких не сбывшихся надежд.       — Как ты поступал с теми, кто позволял себе… Обмануться?       — Это всё равно, что стрелять себе в висок и думать об осечке.       — А если бы ты знал точно, что да? Ты бы меня убил?       — Лишние переживания отвлекают, — Себастьян помолчал, будто взвешивая слова, прежде чем бросить их. Краем глаза я видел, как по стенам оранжереи поползли тени. — Вспомните Вольфрама. Он выжил… Мне не близка идея «чуда», но…       — Почему лишние? Если просто… Есть сторонние факторы, которые… не мешают, — смешавшись, я склонился к его лицу.       — Если вы называете их факторами, значит — мешают. Так происходит всегда, — мне показалось, что он надумал вырваться. Острые тени за моей спиной сгустились, и я с трудом подавил в себе желание сбежать, продолжая только смотреть на него.       Слышал ли он в моих словах одну только наивность? Если так, за ней последовало бы разочарование, и я бы сейчас здесь не стоял. Обнаружив, что я слегка сдавил его щёки, я едва расслабил руки, но оставался на месте, а Себастьян совсем замер, как хищник в ожидании жертвы, и если бы не растущие тени, я бы решил, что он равнодушен. Или он пытался заставить меня так подумать? Наверное, он догадывался, как я поступлю, ещё до того, как я сам на что-то решился.       Дело ведь даже не в том, что нельзя, а в том, могу ли я. Кожа Себастьяна согрелась от моих рук. Маска чудовища, за которой — сплошь тьма.       — Мне не страшно, потому что я знаю, кто ты, — сказал я и, будто плеснув себе ледяной воды в лицо, поцеловал Себастьяна в закрытые веки.       Губами я ощутил совсем человеческое тепло от прикосновения. Ничего лучше я не придумал, и ничего хуже и не сделать. Себастьян как-то неясно двинулся то ли ко мне, то ли от меня — так трескается лёд весной, когда идёшь по реке. Хотя он слушался приказа и не открывал глаз, я вдруг ощутил на себе его диковатый взгляд и понял, что всё ещё держал его. Быстро сбросив с него руки, я отошёл к цветам по другую сторону стола, откуда незаметно для меня пропали чёрные тени, глубоко вдохнул и выдохнул. Говорят, зелень успокаивает… Рухнуть бы в неё. Или отмотать всё назад. Зачем? Себастьян не двигался.       — Можешь… смотреть, — разрешил я, глядя только на него.       Он распахнул глаза резко, и они мерцали красным, но зрачки, если до того и становились вертикальными, уже оформились в человеческие точки. В миг мне показалось, что я зарвался, и я почти успел пожалеть о своей безрассудности, но мысленно остановил себя. По-другому я не хотел.       Не сводя с меня взгляда, Себастьян опустил подбородок. Он не пытался схватить меня или обездвижить, но я и сам бы не сбежал, ни сейчас, ни потом. Казалось, я ждал, что он заговорит. Иначе можно было бы подумать, что он делал выводы, суть которых останется для меня неизвестной. Себастьян моргнул и вздохнул, будто до того забыл о том, что он играл по-настоящему и должен был дышать хотя бы для вида.       — Подобные усилия… недостойны графа, — со снисходительной полуулыбкой произнёс он и одним движением поднялся.       — Какие ещё усилия? — я выдержал его взгляд, которым он меня вскрывал, как ножом. — Я думал… в первую очередь о себе.       — Вы самоуверенны, — всё так же лукаво улыбаясь, бросил он и сделал шаг по направлению ко мне.       — Делаю выводы. Я не особенный, — прошипел я.       Радужки Себастьяна вновь на долю секунды вспыхнули, и он вдруг остановился, наткнувшись на невидимую стену в воздухе. Сложив руки на груди, я посмотрел на него с вызовом, будто давая пощёчину, и он снова склонился, но я заметил его сдержанный и почти нежный оскал. Тогда я отчётливо понял, что сейчас он меня не тронет, и задержал в сжатых руках этот один момент, это бесполезное лживое слово, секунду мнимого превосходства.       Поэтому и горят дома.       Улыбка Себастьяна вновь обнажила его клыки.       — Мой господин. Вы… можете позволить себе быть уверенным: до завершения нашего договора с вами ничего не случится.