Больше не

      День. Нога с лёгкостью проскальзывает сначала в одну штанину джинс, затем в другую. Протёртости сзади и спереди выдают возраст этой вещицы, но на Джиене почти всё смотрится как на модели, поэтому побелевшая истончившаяся ткань вполне сойдет за дизайнерское решение. Голые коленки и молочная кожа, то и дело выглядывающие при движении — такое же дизайнерское решение, только на этот раз взаправду. Он их такими покупал нарочно.       Ряд зубов оголяется, Джиен чуть ли не прыгает на месте.       — Я в них влез! Боже, сколько им лет?!       Ему, конечно же, подбадривающе отвечают. Потому что у Джиена редко когда не бывает гостей в квартире.       Он убирает маленький скатавшийся кругляшок, застрявший в уголке глаза из-за черной подводки — вчера проходил его личный фанмитинг, на котором он решил вместе с любимыми поклонниками окунуться ненадолго в ностальгию и подкрасить слизистую нижних век подводкой и карандашом.       Он открывает дверь, и в него дует теплейший ветер. Он открывает дверь, и кожу освещают лучи не менее тёплого солнца. Он делает шаг в своих новых тёмно-красных ботинках навстречу тем, кто ждёт его на улице, в машине, в кафешке. Он открывает дверь, и ему кажется, что для него началась не новая, но другая жизнь. Прекраснее всего, что было до.       — Remember back in the day, — напевает Джиен слова знакомой всем песни, но незнакомой ему, каждый раз рассказывающая ему что-то сокровенно новое о самом себе и о мире вокруг.       Он качает головой в такт музыке в голове, сводит губы трубочкой, когда засматривается на мелькающие сообщения на экране телефона, щурится и поправляет очки, когда приоткрытое окно машины впускает солнечные лучи.       — М-м, безумно вкусно! — комментирует Джиен блюдо перед собой, активно жуя.       — Поэтому я тебя сюда и позвал, — собеседник водит руками по своим ляжкам.       — Заставил прийти, — изо всех сил сдерживает улыбку Джиди, чтобы создать впечатление серьезного человека, которого отвлекли от дел мирового масштаба.       — Тогда уж притащил, — посмеивается низкий голос. — Тебя из-за альбома не вытащишь последнюю неделю из дома.       — Ты жалуешься? На меня? — голос Джиена взлетает вверх быстрее любого самолета. Он поворачивается к собеседнику и дает воображаемый подзатыльник, неодобрительно кивая. — А-а.       — Ешь давай, — кивают ему на тарелку. — Чтобы всё съел.       — Модельный бизнес — зло, — заключает вслух Джи, возвращаясь к еде. — Я-то нормально ем, это ты зациклен на еде, как сумасшедший какой-то. Всё говоришь, и говоришь, и говоришь про то, сколько есть и когда.       — О, прости, что забочусь о тебе.       — Ты это неискренне сейчас сказал.       Собеседник заправляет свою кудряшку за ухо и доедает своё блюдо.       — Вообще ни разу не искренне, — продолжает Джиен, смотря в пиалу с почти закончившейся едой. — И тебе надо подстричься.       — Вчера ты говорил мне никогда не стричься, — сказано с интонацией «между делом».       — Потому что мы по телефону болтали, — Джи тычет в воздух палочкой, с кончика которой стекает бульон.       — Позавчера я приходил к тебе, и ты сказал, что оторвешь руки сначала парикмахеру, а потом мне, если я что-то с собой сделаю.       — Я передумал, — хмыкает Джиен, улыбаясь одним уголком губ.       — Отрывать руки?       Джи злобно хохочет.

***

      Ночь. Черные волосы отражают свет свечей, которые зажег Джиен с целью помедитировать в расслабляющей атмосфере. Эти волосы, всё ещё волнистые, блестят благодаря раскачивающемуся туда-сюда пламени, которое потревожил вошедший.       Когда дверь в квартиру открылась, Джи, сидящему в гостиной на коврике, даже не пришлось спрашивать, кто пришел к нему. То ли по шагам различает, то ли подсознательно уже знает, что это он. Часто он. Давно он. Всегда он?       Джиен не открывает глаза, сидит в позе лотоса со смешными цветными носками, продолжая дышать и стараться не думать.       Его гость ему не мешает, не тревожит, в отличии от пламени свечей, не спешит превращаться в собеседника. Он всегда так делает, потому что он ценит и заботится. Джиен это любит.       Гость тихо перемещается по квартире, и Джиену это нравится.       Гость оценивает еду в забитом холодильнике и готовит что-то незамысловатое, но вкусное, и Джиену это нравится.       Гость подойдет сзади, когда его позовут, назвав по имени, надавит на плечи, осторожно потянет вперед, в стороны, потом назад, и Джиен это любит.       Это повторяется из раза в раз.       Но пока Джиен делает долгие вдохи и выдохи и молчит, балансируя в своей вселенной без гравитации, к нему ни за что не подойдут. Потому что любят. Потому что заботятся. Потому что уважают.       Потому что внутри Джиена уже удобно устроился другой гость. Он часто молчит, но наглости ему при этом не занимать: он иногда бьет в грудную клетку, вынуждая тяжело вдохнуть, а порой режет по сердцу, заставляя плакать. Этот гость давно покинул его сердце, но много лет продолжает бродить в лабиринте Джиеновой души, в которой, скорее всего, нет выхода конкретно для этого гостя. Двери наружу просто не существует, ведь выпусти — и ничего не останется, стены разрушатся, а сады завянут, потому как гость этот управляет здесь многим: притворяется кукловодом и заставляет Джиена двигаться, как тому вздумается — обычно похожими на его движениями, — и говорить о том, о чем стоило бы промолчать; порой строит из себя недофилософа и начинает размышлять о жизни, часто нарочно о чем-то грустном: «а что, если бы», «а вот тогда в прошлом»…       Джиен выгоняет его каждый день. Не из себя, выхода-то нет, но куда-нибудь подальше, чтобы не мешался. Чтобы не ныло. Не болело. Это как включить режим «не беспокоить» или «в полёте», только для души.       «Не бередить».       Гость внутри хаотично и громко перемещается, и Джиену это не нравится, но нравилось раньше, когда вживую, когда он видел, слышал, кричал и бесился на шум, на то, что его отвлекали.       Гость, что проживает внутри, но когда-то жил снаружи, открывал пустой холодильник и смеялся с того, что жить вдвоем им не вариант — умрут с голоду. Часто этот гость бил посуду, злился, кричал и прятался. А если гость соизволил подойти к плите, то готовил что-то незамысловатое. Иногда импровизированное блюдо получалось вкусным, иногда отвратным, и Джиену это нравилось.       Незваный гость этот подходил сзади, не ожидая, когда его позовут, назвав по имени, наваливался всем телом и смеялся до слез, и Джиен это любил.       Это повторялось раз за разом. Этому не было конца, пока… он не стал гостем.       Невидимый гость возвращается в эпицентр взрыва каждый раз резко, без стука. Джиену остается прятаться, потому что убежать от того, что внутри, невозможно.

Часто он. Давно он. Всегда он.

      Больше не.       «Не бередить».       Когда наступает временная тишина и обратный отсчет до следующего столкновения автоматически запускается по новой, Джиен зовет того, для кого освободилось наконец место здесь, в реальной жизни, кого он может видеть, слышать и трогать.       — Твои руки божественны. В прошлой жизни ты точно был массажистом, — Джиди одаривает комплиментом своего гостя.              Его словам ухмыляются. Джиен знает даже такую мелочь — ему не надо оборачиваться, чтобы понять.       — Тебе помогает это всё? — кивает гость на расставленные свечи, благовония и какие-то разноцветные камни.       — Очень. Смотри, — Джиди тянется за камнем, с закрытыми глазами берет один и протягивает за спину.       — Красивый.       — Это тот самый.       — Какой тот самый, любитель говорить загадками? — улыбается. — У меня плохая память, особенно на камни.       — Тот самый, который я нашел в том месте, где мы впервые медитировали вместе, помнишь? — Джиди крутит в руке камешек.       — Это такой важный камень?        Гостю, признаться, такой поворот событий льстит.       — Я тогда только начинал в это всё погружаться, а ты поддержал меня. С тех пор этот камень всегда лежит чётко передо мной во время медитаций и продолжает меня поддерживать.       — Так вот как ты так наощупь его схватил! А я думал, ты телепатом стал.       Джиен оборачивается, смеется. У него слегка опухшие глаза, скорее всего спросонья, и выглядит он мило. Хочется зевнуть.       — Что за чушь в твоей голове? — Джиди машет перед лицом гостя ладонью, "расчищая" его голову.       — Это же ты. Никто не удивится, если ты окажешься телепатом.       Джиен закатывает глаза и поднимается.       Он скрывается от гостя ненадолго, чтобы выйти к столу в черной водолазке, идентичной цвету его волос.       — Спасибо, что пришел, — Джиен залазит на высокий стул, так как они решили перекусить за барной стойкой, расположенной на кухне. — И спасибо за еду, но холодильник забит…       — Твоя мама замечательно готовит.       — Да, но чересчур много. До сих пор не понимаю, почему она не переключится полностью на внука.       — Потому что ты любимый сын.       — А еще есть любимая дочь и внук, — сопротивляется Джиен.       — Она чувствует твое одиночество, может быть? — неосторожно предполагает гость.       Джиен замирает, но всего на короткую долю секунды.       — Я не одинок. Больше нет. И никогда не буду, даже если останусь один.       — «Если»? — не «когда», хах. — Ты говоришь, что изменился, но ты же знаешь, что в глубине души такой же, да? Мечтающий о любви, дышать без которой не способен? Как будто ты родился прекрасной золотой рыбкой, исполняющей чужие желания, но при рождении тебе самому оторвали жабры.       — Жизнь научила меня тому, что барахтаться в любви бесполезно.       Гость смотрит прямо в глаза. Открыто и остро, без привычного прищура с хитринкой:       — Жизнь или она? Или он?       Джиен складывает ладони и опускает их, зажимая ногами. Ему не очень хочется отвечать на этот вопрос, но он должен это сделать — прежде всего ответить самому себе.       — Тяжело быть однолюбом, — приходит он к выводу.       — Однолюбом? Так из них двоих ты любил только кого-то одного? — выгибает бровь гость.       Джиен может лишь задумчиво потянуть:       — М-м…       Он встает и плавно подходит к проигрывателю, ставя пластинку с медленной музыкой для создания атмосферы, которую, пожалуй, сложно описать: нагнетающая, ожидающая, но одновременно жалеющая, успокаивающая.       — Если ты однолюб, то кого-то из них, получается, использовал, нет? — без осуждения интересуется собеседник.       Незамедлительно следует ответ:       — Я не использую людей.       — Значит, ты не однолюб.       — Может быть и так. Может, я ошибаюсь и я открытая творческая душа.       — Нет, Джиен. Ты однолюб. Ты женат на музыке. Очень много лет. Все об этом говорят, все это видят.       Джиен всё так же медленно подходит к собеседнику, не соглашаясь и не опровергая, пока тот продолжает:       — Жизнь — твоя сцена. Люди — инструменты, на которых ты играешь, пишешь музыку, их жизни — твое вдохновение. То, что ты высасываешь из всех, кто тебя окружает, — без пауз говорит спокойный низкий голос.       — Я много даю взамен. Куда больше, чем беру, — напоминает Джиен и, поставив указательный палец на тыльную сторону кисти гостя, повел им вверх, к плечу. — А ты… боишься проверить сам? — карие глаза темнеют, но не от приглушённого света вокруг. — Ты ведь оказался хитрее их всех, Хёксу. Бродишь рядом, не даешь сыграть на себе. О тебе не написано песен, и это — гарантия того, чтобы быть рядом со мной. Потому что как только строчки о тебе окажутся на моих листах и будут произнесены отсюда, — Джи почти невесомо дотрагивается до своих приоткрытых губ, — ты испаришься.       Сухёк недолго молчит, обдумывая сказанное. Джиен звучал крайне серьезно. Он разрывает с ним зрительный контакт, не в силах устоять под его утягивающим в глубины своей загадочной и запутанной души взглядом.       Люди нужны Джиену как воздух, как рыбе нужна вода, чтобы жить, творить, страдать и снова творить. Ему нужно и одиночество, чтобы потом снова сойтись, создать историю и опять расстаться, забирая с собой пережитые эмоции и опыт. Сейчас одиночество вышло на передний план, стало частью этого тяжелого процесса, всегда было им, но с недавнего времени выступает в его песнях и на сцене в положительном свете. И даже если будет воздух, и если будет вода, без жабр… как ему выжить?       — Не хочу, чтобы ты терял еще одного близкого человека, — отвечает Сухёк. — Я позабочусь о тебе, Джиен. А ты позаботься обо мне.       В это же мгновение тихим эхом где-то внутри Джиена другой низкий голос исходит изнутри, отражается от собственных костей и впивается обратно внутрь:       — Я позабочусь о тебе, Джиен. А ты позаботься о себе.       На место ночи придет день, и Джиена отпустит. Голос внутри будет набирать громкость, пытаться вырваться слезами наружу, снова попробует растерзать сердце и ему почти удастся это сделать. Почти — потому что Джиен, кажется, неубиваем.       Все мы всего лишь гости в жизнях других людей.