на тысячи осколков

Нушрок сделал шаг, закрывая глаза ладонью, и понял в ту же секунду, что это была ошибка. Ошибка, которая стоила ему жизни. Он сорвался с отвесной стены Башни Смерти и теперь стремительно падал вниз. Плащ развевался, точно крылья птицы, но раненой птицы, которая больше никогда не сможет летать. Только камнем падать, приближаясь к своему исходу, последнему аккорду песни его жизни. А какой была его песня? Не мелодия, не гимн, а, скорее, гул барабанов, глухой и монотонный, под который шагали войска, под который падали головы непокорных, под который трепетали флаги его власти. Он сам задавал этот ритм — жёсткий, безжалостный, лишённый всякой гармонии. И вот теперь он падал в такт ему, в такт своей судьбе, которую сам же и выковал. Падение казалось ему бесконечным. Больше ничего не существовало, кроме него, и вечность сжималась до одного мгновения, того, что вот‑вот оборвёт всё, заберёт его жизнь. Злой холодный ветер свистел в ушах, но Нушрок не слышал его. Он слышал только звенящую тишину в голове, ту самую, что годами скрывалась в его душе огромной чёрной дырой. Он прятал эту прореху в груди за маской бессердечности, за стеной жестоких приказов, за пустым блеском власти, которой так дорожил. Все накопившиеся мысли наконец прорвались наружу и теперь разрывали изнутри, как острые осколки. Он строил. Он возводил стены. Он верил, что они защитят его от слабости, от сомнений, от того, что делает человека уязвимым. Но стены рухнули. И он вместе с ними. Нушрок не боялся смерти. К чему бояться того, что и так неизбежно? Он боялся того, что всё, чего он достиг, было иллюзией. Что вся его власть лишь мираж, рассыпающийся от одного неверного шага. Что страх, который он внушал, никогда не был уважением. Что за его спиной шептались не с восхищением, а с ненавистью. Воспоминания вспыхивали перед глазами, как молнии. Первый приказ о казни, тот миг, когда он понял, что жестокость даёт власть. Отражение в зеркале — властный взгляд, прямая осанка, маска, которую уже нельзя снять. Молчание слуг. Не согласие — покорность. Но он принимал её за уважение. Взгляд ребёнка, обреченного на казнь, испуганный, полный непонимания. Тогда он приказал увести его прочь. Теперь же этот взгляд преследовал его в падении. Все эти годы он думал, что стоит на вершине. А оказалось — на краю. И шагнул в пропасть сам. По своей вине. Потому что забыл, что даже камень когда‑нибудь трескается, и даже камень можно пробуравить и расколоть на мелкие кусочки. Как зеркало. Перед глазами были лица. Много лиц. Кто‑то смотрел на него с трепетом, кто‑то — с подобострастием, а кто‑то даже с мольбой. Но он никогда не видел во всех этих лицах каких‑то отдельных людей, личностей — только серую массу, безликую толпу, пешки в своей игре за власть. А теперь понял, что и сам всё это время был пешкой. Пешкой своих амбиций, своей гордости, своей… Пустоты. Сейчас вокруг Нушрока была как раз только пустота, и никого больше. Воздух становился гуще, а земля всё ближе и ближе с каждой секундой. Время безжалостно подводило его жизнь к финалу, не дав даже подвести итоги. Что останется после? Ничего. Не будет ни памятника — бездушного изваяния, каким был я сам, — ни воспоминаний обо мне, ни прощения. Останется только ветер, который развеет по пустынным дорогам пыль зеркальных осколков. Он представил, как люди будут говорить о нём. Не с трепетом — с содроганием. Не как о великом правителе, а как о безжалостном и бессердечном монстре. И будут совершенно правы. Кровь прилила к голове, в висках стучало так, будто сама жизнь отсчитывала последние удары. Он чувствовал, как напряжены мышцы, как сжаты кулаки — рефлекс, бессмысленная попытка уцепиться за воздух, за жизнь, за что‑то, чего уже не вернуть. Нушрок закрыл глаза. В голове не было больше ничего: ни эмоций, ни чувств, ни воспоминаний, только одно: осознание того, что вся его жизнь была подготовкой к этому падению. Что каждый приказ, каждый удар, каждая чужая сломанная им же самим судьба вели его сюда, к финалу, который не позволит ему оставить за собой эпилог. И вот, наконец, случилось то, что должно было произойти. Нушрок упал на камни. Тело его разбилось так быстро, что он даже не успел почувствовать боли — только глухой треск, будто лопнуло стекло. Кровь брызнула на серый камень, алые капли смешались с пылью. Осколки разлетелись по камням, острые, блестящие, почти красивые, но не совершенные. Тысячи зеркальных фрагментов, в каждом из которых на мгновение отразилось небо, башня, и его собственное искажённое лицо. Вместе с телом разбилось и то, что было внутри — его амбиции, его мечты о бессмертии. Всё это разломилось, рассыпалось, исчезло. Наступила тишина. Окончательная, абсолютная. Его больше не было. Он не чувствовал, не боролся, не существовал. Он стал частью той безмолвной вечности, которую так боялся. Той, что не знает титулов, не помнит имён, не хранит памяти о тех, кто считал себя выше судьбы. Остались только ветер, только пыль, только пустота.