Ты есть

But with everybody watching us

Our every move

We do have reputations

Will you keep it secret

Won’t let them have it

(«Once More to See You» — Mitski)

***

— Антон… Меня больше нет… Эти слова ударили по самому больному месту, которое ещё не успело зажить. Да и заживёт ли оно когда-нибудь? До последнего он даже не знал о смерти самого близкого человека. Олежа стал им совсем случайно, незаметно появляясь в жизни всё чаще и чаще, заменяя воздух и вытесняя остальное окружение. С ним время пролетало безумно быстро. Лишь рядом с ним Антон мог чувствовать нечто, что просто невозможно объяснить словами. Такой трепет в груди должен был предназначаться девушке, той самой, с которой он обязан прожить оставшуюся жизнь. Так почему же столь неправильное ощущение тянет его к «другу», которого хочется одновременно и защитить, и ранить, наплевать на его чувства, но при этом забрать лишь себе? Такие резкие противоречия заставляли задумываться о действительной правильности всех его поступков в сторону Душнова. Звездочкин так и не смог вспомнить, когда именно всё началось. Кажется, ещё вчера они должны были… поговорить. Но он не стал слушать. Они поссорились, Олежа ушёл, не захотел больше его терпеть — и теперь Антон осознал, что натворил. После перепалки стало так обидно, пропало желание приезжать к Душнову, какое-то время даже не хотелось верить в собственную неправоту… Вот только извиниться он не успел. Олежи не стало через пару дней. Возможно, если бы он пришёл чуть раньше, если бы… Важно ли это было сейчас, когда дверь в его комнату опечатана? Когда у двери стоит фотография столь излюбленного лица, которое навеки останется лишь в памяти. Одними осколками, с силой разрезая плоть в груди.

***

Олежа приходил по ночам. Сначала в мыслях — обрывки фраз, случайные касания, которые теперь жгли, как ожоги. Потом во снах. Антон видел его улыбку, слышал голос. Они разговаривали, спорили, иногда просто сидели молча, и это молчание было громче любых слов. Оно всегда было слишком приятно. Конечно, он любил и их разговоры — частые, нескончаемый поток мыслей одного и более правильная точка зрения другого. Они всегда находили общие темы… А потом Олежа начал приходить и днём. Краем глаза, в отражении зеркала, в толпе. Антон оборачивался — никого. Толпа расступалась, зеркало показывало только его собственное осунувшееся лицо. Звездочкин готов был наложить на себя руки от отчаяния. Внутри больше ничего не было. Лишь сжимающая сердце боль от невысказанных слов. — Ты себя угробишь, — сказали ему как-то, глядя с тревогой. — Когда ты в последний раз нормально спал? Он не отвечал. Он боялся признаться, что страшится спать. Не потому, что сны были кошмарными — наоборот, слишком хорошими. Слишком реальными. Просыпаться каждый раз и заново понимать, что Олежи нет, становилось невыносимо. Он винил себя, что не смог защитить, не смог высказать всё, что действительно чувствует. Он хотел, писал о своих чувствах на бумаге, но в итоге всё оказывалось в мусорной корзине. Звездочкин вовсе не был поэтом, все его реплики, весь его дипломаторский талант существовал лишь благодаря Олеже. И он до конца не понимал этого, пока всё, к чему они шли, не исчезло. Любое упоминание об Олегсее Душнове ранило. Он пытался найти его убийцу, пытался хоть как-то помочь с раскрытием дела. Но его так и оставили, спихнув всё на «случайность». Это было чертовски обидно. Влюблённое сердце бушевало. Океан внутри не позволял выплеснуть ни капли. Ради него хотелось существовать, под ногами была земля, пока её силой не отняли, отбрасывая Антона глубоко в пропасть сомнений.

***

День был не слишком тёплым, но солнце яростно пыталось прожечь пару дыр в макушках быстро проходящих людей, ищущих укрытие в жаркий летний полдень. Среди них школьники, спешащие на экзамены или к друзьям, мужчины с детьми и без, с жёнами, за долгое время наконец выбравшиеся из домов. Антон не стал исключением. Машина подвела — полетел двигатель, и её пришлось отдать в ремонт. На какое-то время из транспорта у него останутся лишь собственные две ноги. Ненадолго, дня на два, хотя если заплатит, то уже к вечеру можно будет забрать. Впрочем, ничего необычного. Вся жизнь строилась на купюрах. Кому-то они доставались с трудом, упорной работой. А кто-то… просто рождался в богатой семье, с рождения ни в чём не нуждаясь, не вкалывая с подросткового возраста на подработках в замысловатых переулках, где любой второй со спины был готов воткнуть в тебя шприц. Всё же Звездочкин собрал себе максимальное комбо, не принимая близко к сердцу политику, о которой в недалёком будущем он обязательно выскажется, будучи не один раз на волосок от обезьянника. Минусов он явно не видел, тем более что теперь всё чаще мог видеться с ним. С Олежей они познакомились давно. Изначально Антон просто хотел, чтобы ему подкинули пару строк, готов был заплатить, хотя Душнов наверняка согласился бы и бесплатно. Тот был обычным ботаником, работавшим за себя и за других. От него просто-напросто не ожидали отказа, да и засмеяли бы, чего Олеже не хотелось. А если это сделает ещё и такая шишка… Звездочкин был ему знаком по рассказам других, да и не раз они встречались, совсем не обращая друг на друга внимания. Кто же мог знать, что жизнь завернёт в такое русло? Жизнь имела сотни разветвлений, и, по сути, всё могло закончиться тогда, с первых же слов, ляпни брюнет чего-то не того. А могло бы литься дальше, разбиваясь на тысячи более мелких рек и озёр, где Олежа, возможно, был бы ещё ж… — Антон, ты меня вообще слышишь? — с самого утра Душнов был не в настроении. В соседней комнате у кого-то с пяти утра началось насыщенное утро после пьянки и празднования окончания года. А Олежа надеялся поспать хотя бы до девяти… После, пока выходил в коридор, пропустил пару звонков от Звездочкина, благо тот не сильно переживал и дождался его прихода. — Задумался. Ты о чём-то важном? — Да нет, не особо. Ты просто шёл, как зачарованный, я боялся, как бы не врезался в столб — у меня сил не хватит тебя оттащить. Будь Антон в более подходящем состоянии, точно бы посмеялся, пошутил в ответ. Но странная тяжесть в груди не давала даже улыбке мелькнуть на лице. Странный сон о смерти Олежи всё ещё вертелся в голове. Проснулся он в ужасе, моментально проверяя все контакты и успокаиваясь лишь тогда, когда в чате с Душновым увидел вчерашнюю дату и его сообщение «…в 12». Во сне он словно прожил совсем не свою жизнь, параллельную реальность, где каждую зиму, тоскуя по близкому человеку, расчищал его могилку, оставляя всегда лишь одни и те же цветы. Этим утром заснуть Антон больше не смог. Тогда было ещё рано, лишь шесть утра. Со своей пунктуальностью он мог успеть, даже если бы вышел без пятнадцати — всё равно в нужное время уже стоял бы на месте встречи. Но в этот раз Олежа вышел куда раньше, из-за чего встретились они уже на середине пути, решив сменить направление и пойти в безлюдное место. Звездочкин не знал, как это было бы лучше объяснить. Он не был социопатом и людей не боялся, просто темы их разговоров могли услышать те, кто без проблем накатает заявление в полицию, где его точно повяжут. Такое бывало не раз, просто шатену удавалось с лёгкостью избегать проблем, пользуясь тем, что его отца уважают. — Так вот, я думаю, что… Олежа всё ещё не понимал, что Антон его не слушает. Зато точно чувствовал его взгляд: «спустя годы разлуки». А ведь так оно и было. Звездочкин будто переродился, за пару часов стал куда сообразительнее. А самое главное, что было у него под боком, — это Душнов, которого последние минут пять хотелось схватить в охапку и больше не отпускать. И Антон упорно боролся с этим желанием, ведь не только люди не поймут, что он делает с бедным пареньком, но и сам Душнов наверняка окажется в не самом приятном шоке. Он просто не знал, куда себя деть. Руки в карманах перебирали всё содержимое — от телефона до брелоков на ключах, собственно, и те сами лёгким испугом не отделались. А смотреть на самого Олежу… На лицо, на которое падали солнечные лучи, просочившиеся сквозь листву деревьев на аллее, по которой они медленно шли в никуда. Антон готов был поклясться, что за считанные секунды поставил бы на кон весь свой внутренний мир в партии в покер, лишь бы видеть это ещё раз, лишь бы это так глубоко отпечаталось в памяти, чтобы не сходило никогда — приклеилось. Возможно, он медленно сходил с ума, но точно знал, что это был единственный выбор, и менять его он не хочет, даже если бы мог. Ему нравилось чувствовать эту приятную и тягучую боль по всему телу лишь при виде его лица. Это неправильно. Мысль приходит первой, раньше, чем сердце успевает сделать лишний удар. Она цепкая, въедается в сознание где-то на уровне инстинкта: так нельзя. Не с ним. Не так. Вообще не стоит. Но тело уже не слушает. Оно живёт своей жизнью — ловит чужой взгляд через полкомнаты, замирает, когда голос звучит слишком близко, тянется вперёд, когда между ними сокращается расстояние. Пальцы помнят то, что разум запрещает. Они хотят коснуться. Просто так, случайно, невзначай, чтобы потом оправдываться перед собой: это вышло само. Так иногда делают друзья. Мне можно. Но, увы, ничего не выходит само. Всё — намеренно. Каждый раз, когда он ищет его глазами в толпе, каждое лишнее слово, каждый поворот головы туда, где стоит этот человек. Он делает это снова и снова, будто пытаясь добиться таких же чувств, такого же нуждающегося взгляда. Больно, страшно… Пройдёт ли? Не проходит. Внутри разрастается нечто тяжёлое и сладкое одновременно. Давит на рёбра изнутри, перекрывает дыхание, заставляет чувствовать себя слишком большим для собственной кожи. В груди тесно. В горле ком. Мысли путаются, когда этот человек рядом, и пустеют, когда его нет. И самое страшное — не то, что его могут раскрыть. А то, что он сам перестаёт себя узнавать. Раньше было проще. Были понятные вещи: успех, правильные слова для правильных людей. Он знал, кто он, знал, каким должен быть. А теперь — нет. Теперь он смотрит в зеркало и видит чужого человека. Того, кто готов рухнуть ради одного взгляда. Того, кто ловит себя на мысли: пусть никто не узнает, только бы он остался. Это пугает. Не тем, что это стыдно, — а тем, как легко он соглашается на эту тайну. Как быстро привыкает врать. Наигранно улыбаться, пожимать руки, говорить нужные слова, а внутри держать только одно имя. Только одного человека. Который не должен был стать самым важным. Но стал. С ним просто дышится иначе. Как будто воздух вдруг становится плотнее, тяжелее, и каждый вдох отдаётся возбуждающим спазмом где-то глубоко внутри, там, где раньше было пусто. Или, наоборот, слишком тесно. Звездочкин не понимает. Он вообще перестал что-либо понимать с того момента, как осознал: это не пройдёт. Это навсегда. Он злится. На себя, на это чувство, на то, как оно его меняет. Пытается выжечь его логикой, правилами, тем, что «так нельзя». Но чувство не слушает. Оно просто есть — живёт под кожей, пульсирует в такт сердцу, заставляет просыпаться среди ночи с одним именем на губах. Только хуже всего — тишина. Когда Олежи нет рядом, пустота становится оглушающей. Он не знает, что с собой делать. Руки не находят места, мысли возвращаются по кругу: что он сейчас делает? думает ли обо мне? помнит ли? Он ненавидит эту зависимость. И одновременно не хочет от неё избавляться. Потому что это единственное, что заставляет его чувствовать себя живым. Он долгое время жил на цепи, на домашнем обучении, на тысячах кружков. Но в итоге его жизнь стала неправильной, как и он сам. Самое светлое, что в нём есть, стало запретным плодом. От этого отец не спасёт, а лишь сам закроется, дав волю словам: «Ты больше не мой сын». Поэтому Антон прячет. Будет прятать. Потому что правда может всё разрушить. А он не готов потерять даже то немногое, что имеет: возможность стоять рядом, слушать голос, иногда случайно встречаться взглядом, быть намного ближе, чем кто-либо… иметь ключи от его комнаты в общаге… Этого мало. Этого слишком много. Но этого хватит, чтобы сойти с ума. И всё, что остаётся, — молчать. Смотреть. Чувствовать, как внутри всё горит, и знать, что никогда не сможет сказать вслух: Ты — самое неправильное, что со мной случилось. И самое лучшее. Сколько невысказанных слов таятся внутри. Ему хотелось кричать, криком заглушая всё, что может помешать признаться в любви… Такому же парню. Это ненормально, так не должно быть! Но эту теплоту от его улыбки ни с чем не сравнить… Антон даже не заметил, что они уже почти дошли до конца аллеи. Людей здесь не было совсем, лишь Душнов рядом, который, кажется, больше ничего не говорил, просто шёл ближе к Звездочкину, оглядываясь, будто видит всё в первый раз. Сердце вновь пропустило удар. Скажи. Одно слово. Один звук. Разомкнуть губы, выпустить воздух, позволить тому, что живёт внутри уже столько времени, наконец стать реальным. Это так просто. Три слова. Даже не три — четыре, если считать имя. Четыре слова — и всё изменится. Или нет… Или он просто посмотрит с недоумением, нахмурится, спросит, не заболел ли, не перегрелся ли на солнце. Потому что для него это ничего не значит. Для Олежи Антон — друг. Напарник. Человек, с которым удобно работать. Тот, кто всегда рядом, всегда надёжный, всегда правильный. А если нет? Если в его глазах мелькнёт что-то, когда он скажет? Если Олежа вдруг… вдруг поймёт, о чём речь? Если тишина между ними станет не молчанием, а чем-то другим — тем, что страшно назвать даже в мыслях? Скажи. Губы немеют. Горло сжимается. Звездочкин может выходить на сцену перед тысячами, может говорить чужие слова с уверенностью, может врать другим так убедительно, что сам начинает верить. Но здесь, сейчас, перед ним… он — никто. Просто человек, который смотрит на профиль, освещённый солнцем, и чувствует, как внутри всё рушится от одного только его присутствия. Я люблю тебя. Это живёт в нём уже так давно, что он забыл, каково это — просыпаться и не думать об Олеже. Антон ловит себя на том, что все решения, все слова, все поступки — всё завязано лишь на нём. Куда пойти, что сказать, как улыбнуться — он просчитывает каждый шаг, лишь бы тот был рядом. Лишь бы он смотрел. Лишь бы иногда — так, как сейчас, — шёл чуть ближе, чем нужно… «Я буду любить тебя в тишине. В каждой украденной секунде, в каждом взгляде, который ты не замечаешь, в каждом слове, которое я не произношу». Это всё, что ему осталось. — Антон? — голос Олежи вырывает его из мыслей. — Ты чего застыл? Он моргает, возвращаясь в реальность. Рядом — знакомое лицо, вопросительный взгляд, чуть приподнятая бровь. — Да я тут думаю об одном, всё никак не могу забыть… — говорит он. Голос звучит ровно. Слишком ровно для того, что творится внутри. Слишком задумчиво, хотя всё, вроде бы, и так понятно. — О чём? — Олежа, словно радуясь тому, что Звездочкин наконец заговорил (ведь весь путь лишь кивал и невнятно бурчал), старался его разговорить. Антон смотрел на парня с нескрываемой нежностью. Её было столь много, что даже если бы он постарался, ничего нельзя было изменить. — Да просто… — он смотрел в глаза напротив. Душнов не скрывал детского интереса, а Звездочкин старался удержать себя и не ляпнуть лишнего. А ещё сложнее было удержаться и не поцеловать брюнета. — Я тебя… От жгучих слов, которые вот-вот готовы были вырваться наружу, Антона спас проезжающий велосипедист, от которого он неосознанно защитил Олежу, прикрыв его собой и отступив в сторону. Он так и не договорил, да и не собирался. Лишь взял парня за руку и повёл в сторону, откуда они только что пришли, — обратно к выходу. Он был зол на себя. Ужасно зол. Вновь переставая слушать Олегсея…

***

Он даже не хотел сдерживаться. Точнее, спустя столько дней просто больше не мог этого делать. Антон знал, что Олежа будет ждать его здесь. У него в квартире. Душнов нанёс последние штрихи помадой — алой, яркой, той, что делала его неузнаваемым и одновременно настоящим. Маска Дипломатора. Лицо, которое смотрело на него из зеркала, было чужим, но внутри билось то же самое сердце — переполненное, задыхающееся, готовое выпрыгнуть от любви. Он встал, поправил плащ. В зеркале отражался не он. Тот, кто мог. Тот, кто не боялся. Тот, кто мог сказать всё и за всех людей, не боясь при этом государства. Антон вышел. Захлопнул дверь. Ненадолго оставил себя прежнего где-то там, в тишине коридора.

***

По пути домой, в машине, он много раз продумывал, что будет делать. Спокойно поговорить. Сначала объяснить. Подвести к этому разговору так, чтобы Олежа не испугался, не отшатнулся, не посмотрел с тем самым недоумением, которое Звездочкин видел в своих кошмарах. Сказать всё по порядку: я не знаю, когда это началось, но это здесь, это слишком большое, это ты, это всегда был ты. План был просто идеальным. Только вот он рухнул коту под хвост в ту самую секунду, когда Антон открыл дверь квартиры и увидел Олежу. Душнов сидел на диване, спиной к двери. Он листал телефон и, что самое главное, ждал его… Хотя мог просто уйти. — А, явился, — Олежа повернул голову, и на лице мелькнула улыбка — та самая, от которой у Антона подкашивались ноги. — Я уж думал, ты меня тут бросил или что тебя уже поймали… Антон закрыл дверь. Щёлкнул замок. И в этой тишине, повисшей между ними, что-то оборвалось. С большей вероятностью просто его достоинство. Он не помнил, как сделал первый шаг. Не помнил, как преодолел расстояние, которое казалось таким огромным и таким ничтожным одновременно. Он помнил только, что Олежа встал и перестал улыбаться. Глаза расширились, телефон звякнул, упав на диван, и Душнов замер. Напротив остановился и Антон, который всё ещё не мог ничего ответить. — Антон, ты чего… — начал Олежа, и голос сел, потому что тот подошёл слишком близко. Слишком. Даже в автобусах люди стараются держаться подальше, но Звездочкин просто не мог… Он забыл всё, что хотел сказать. Просто наконец сделал то, что хотел месяцами — годами, казалось, всю жизнь. Он схватил Олежу за воротник, рванул на себя, чувствуя, как пальцы тонут в мягкой ткани, и впился в чужие губы. Поцелуй вышел жёстким. В нём было совершенно всё, о чём Антон умалчивал и чего боялся выдавить из себя: боль, страх быть отвергнутым, надежда на взаимность, которая отказывалась умирать, и это бесконечное, сжирающее изнутри я люблю тебя, которое он носил в груди так долго, что оно уже проросло сквозь рёбра и, на удивление, посадило семена душистых лилий. Олежа не оттолкнул. Он вообще не двинулся сначала — только моргнул пару раз, пытаясь понять происходящее. Внутри что-то колыхнулось… Антон был готов провалиться под землю не потому, что в глазах Олежи был страх и презрение. А потому что тот просто засиял. Олежа ответил. Неуверенно, проверяя, не мерещится ли ему. Пальцы вцепились в плащ на груди Антона, сжали ткань, и это стало последним, что сломало в Звездочкине последнюю преграду. Он прижал Душнова к себе, чувствуя, как тот прогибается, подаётся навстречу, как наконец-то открывается ему, и Антон точно понимает, что уже сошёл с ума. — М-м… — выдохнул Олежа куда-то в уголок губ, и Антон почувствовал, как чужие пальцы скользят выше, к шее, обвивая, пытаясь поцеловать ещё раз. Это был не сон. Не игра воображения. Не очередная галлюцинация, от которой он просыпался в холодном поту. Олежа был здесь. В его руках. Тёплый, живой, настоящий. И он целовал его в ответ — сбивчиво и ужасно неумело, но так, что у Антона темнело перед глазами. Он отстранился на секунду — только чтобы вдохнуть, только чтобы вновь взглянуть в эти глаза. Олежа смотрел на него снизу вверх. Губы припухли, глаза блестели, щёки горели, и в его взгляде было что-то, что заставило Антона забыть, как дышать. Но, кажется, он перестал ещё раньше, пока ехал сюда. — Ты… чего это… — Олежа плавал на грани, не один Звездочкин сходил с ума, но и он тоже. Парень тоже считал себя странным, и вырвавшиеся на волю чувства Антона разбудили его собственные, о которых он уже мечтал забыть и сжечь. — Не знаю, — выдохнул Антон. Он правда не знал, что с ним. Не знал, что будет дальше. Не знал, что сказать. Он знал только одно: если Олежа сейчас оттолкнёт его, он умрёт, но то, с какой любовью на него смотрели… Нет, этого уже точно не будет. — Врёшь, — Душнов усмехнулся, но усмешка вышла дрожащей. Пальцы сжимались сильнее, он цеплялся за Антона, как за спасательный круг. — Знаешь. Ты всё знаешь. Только молчал. — Молчал, — согласился Антон, чувствуя, как внутри отпускает что-то тугое, долгое, вымораживающее. — Боялся. — Чего? — Всего. Того, что ты… — он не договорил. Не смог. Олежа смотрел на него. Долго. Пристально. А потом вдруг улыбнулся — мягко, до ужаса нежно. У Антона скрутило что-то внизу, и он готов был поклясться: если увидит это ещё раз, то теперь точно сдерживать себя не будет и повалит Душнова на ближайшую поверхность. — Дурак, — сказал Олежа, и в голосе не было злости. — Ты хоть представляешь, сколько я ждал? Антон замер. — Что? — То, — Олежа встал на носочки, шатен был выше почти на голову. — Что ты перестанешь быть идиотом и сделаешь это. И прежде чем Антон успел осознать, Душнов сам, будто боясь, что его остановят, поцеловал первым. Поцелуй вышел другим, нежели прошлый. Антон обхватил лицо Душнова ладонями — осторожно, будто тот вновь мог исчезнуть. — Я думал, ты никогда… — прошептал Олежа в губы, и Антон почувствовал, что плачет уже не только он. — Я боялся, — повторил Антон, и голос сорвался. — Я так боялся, что ты… — Что я? — Олежа отстранился, заглядывая в глаза. — Что я не захочу? Не замечу? Или что я тоже… — он запнулся, и краска залила щёки. Он смущается… И из-за кого? Из-за Антона? Звездочкин смотрел на него, на этого человека, который был рядом так долго, что стал воздухом. На того, кого он любил в тишине, в каждой украденной секунде, в каждом взгляде, который тот не замечал. Кого он любил в каждом слове, которое так и не произнёс. — Ты тоже что? — спросил Антон, и в голосе дрожала надежда. Олежа посмотрел на него. Взгляд был прямым, открытым, беззащитным. — Тоже люблю. Антон выдохнул. Так, как не дышал, кажется, никогда. Всё, что сжимало грудь годами, вдруг разжалось, и стало легко — до звона в ушах, до дрожи в коленях. — И молчал? — спросил он, и в голосе прорезалась усмешка. — А ты? — парировал Олежа, и его губы растянулись в улыбке — той самой, которую Антон ловил краем глаза и хранил в памяти, как самое дорогое. — Тоже молчал. — Дураки, — сказал Антон. — Дураки, — согласился Олежа. Они стояли посреди квартиры. Звездочкин всё ещё держал лицо Душнова в ладонях, чувствуя, как бьётся пульс под пальцами. Олежа всё ещё обнимал его за шею, не отпуская, будто боялся, что тот исчезнет. — Ещё? — спросил Олежа, и в глазах плясали чёртики. Антон не ответил. Он просто наклонился и поцеловал снова — медленно, чувствуя, как Олежа улыбается. Антон больше не видел кошмаров.