Мой свет.

Холодное октябрьское утро вливалось в узкие улочки спального района медленно и неохотно, словно густой сироп. Серая дымка тумана цеплялась за голые ветви деревьев, а фонари еще горели, хотя ночь уже сдала свои полномочия. В это время город только начинал шевелиться, издавая сонные звуки - редкие автомобили, хлопанье дверей подъездов, далекие гудки поездов. Кофейня «У бодрого кота» была одним из первых островков света в этом предрассветном полумраке. Она располагалась на первом этаже старого кирпичного дома, и ее витрина, запотевшая от перепада температур, излучала теплый, медовый свет, контрастирующий с холодной синевой за окном. Внутри пахло свежемолотыми зернами, горячим молоком и сладкой выпечкой. Воздух был густой и насыщенный, им хотелось дышать полной грудью. За стойкой, отполированной до блеска, двигался один-единственный человек - Занка. Он был строен, почти хрупок. Движения его - плавные, точные, лишенные суеты. Светлые волосы падали ему на лоб, и он время от времени отбрасывал их назад легким движением головы. Черная униформа - узкие брюки и фартук - подчеркивала его стройность, делая его похожим на старинную гравюру. Его лицо с тонкими чертами, высокими скулами и большими, слишком выразительными для мужчины синими глазами казалось сосредоточенным и в то же время отрешенным. Он расставлял чашки, проверял температуру эспрессо-машины, поправлял салфетницы - готовился к открытию. Из-под волос выглядывали длинные голубые серьги, тихо позвякивавшие при каждом движении головы. Внезапно он замер на мгновение, почувствовав странный, почти физический дискомфорт. Ему показалось, что кто-то пристально смотрит на него со стороны улицы, через запотевшее стекло. Он обернулся, но за окном была лишь пустынная улица и медленно рассеивающийся туман. Ни души. Занка слегка вздрогнул, потер предплечья, хотя в кофейне было тепло. - Паранойя, - тихо прошептал он сам себе, и его голос, тихий и мягкий, потерялся в шипении кофемашины. Он ошибался. С другой стороны улицы, в глубине подъезда напротив, стоял человек. Он сливался с тенями, и только слабый пар от его дыхания выдавал его присутствие. Джаббер. Он пришел сюда еще затемно, зная расписание кофейни и того, кто в ней работает. Он знал, что Занка открывает один, в семь утра, и всегда приходит на десять минут раньше. Знал, как тот поправляет фартук, как отбрасывает волосы, как морщит нос, пробуя кофе. Знал всё. И это знание не утоляло голод, а только разжигало его, заставляло пальцы в карманах сжиматься и разжиматься в такт сердцебиению. Джаббер был строен, как и Занка, но в его фигуре чувствовалась иная порода - не хрупкость, а поджарая, текучая сила, готовая в любой момент сорваться с места. Он стоял, прислонившись плечом к холодной стене подъезда, и его длинные дреды были собраны в низкий хвост, чтобы не мешали. Одет он был в темную, практичную одежду - плотную куртку, грубые джинсы, тяжелые ботинки. В его позе читалась собранность, готовность к действию, но при этом - невероятная, абсолютная неподвижность. Только губы его шевелились беззвучно, прокручивая в голове сценарии, которые он вынашивал месяцами. «Ёбаный в рот, какой же он...» - пронеслось в голове, когда Занка наклонился, проверяя что-то под стойкой, и край фартука приподнялся, открывая линию талии. «Как он это делает? Как он может быть таким... красивым?» Джаббер сжал зубы, желваки заходили под скулами. Его глаза были прикованы к фигуре за стеклом. Он не моргал, словно боясь упустить малейшее движение. В его взгляде не было ни вожделения, ни простого любопытства. Это был взгляд исследователя, обнаружившего редчайший, уникальный экспонат, который он должен был изучить, классифицировать и... присвоить. Он наблюдал, как Занка, нахмурившись, пробует на вкус только что приготовленный кофе, как он морщит изящный нос, если что-то не так, как он проводит рукой по стойке, проверяя на пыль. Каждое движение, каждая гримаса фиксировались в памяти Джаббера с точностью видеозаписи. В груди разгорался знакомый жар, который он научился унимать только одним способом - наблюдением. Но сегодня этого было мало. Сегодня он чувствовал, что кокон вот-вот лопнет. Дверь кофейни открылась, пропуская первого посетителя - пожилого мужчину с газетой. Джаббер напрягся. Его пальцы в карманах сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он следил, как Занка улыбается клиенту, и эта улыбка - слабая, вежливая, как луч солнца сквозь щель в двери - вызвала в Джаббере не просто смутную волну, а яростную, ослепительную вспышку. Эта улыбка была не для него. Она была для кого-то другого. Она была... публичной. А все, что было связано с Занкой, должно было быть интимным, личным, только для него, Джаббера. «Улыбается ему, сука... Этому старому пню. Зачем ты ему улыбаешься, Занка!». Но он не двигался с места. Его правило было железным: наблюдать, но не взаимодействовать. Нарушать дистанцию было нельзя. Дистанция была его защитой и его коконом. Но сегодня кокон трещал по швам. Через полчаса, когда кофейня наполнилась утренними посетителями и Занка засуетился, бегая между столиками с подносом, Джаббер вышел из своего укрытия. Он пересек улицу быстрой, уверенной походкой. Его фигура казалась чужеродной среди утонченной атмосферы кофейни. Он должен был подойти ближе. Должен был услышать его голос. Должен был... попробовать. Звонок над дверью прозвенел, оповещая о новом клиенте. Занка, в этот момент взбивавший молоко для капучино, обернулся. Их взгляды встретились. Занка на мгновение замер. Его глаза скользнули по фигуре незнакомца, и что-то внутри него сжалось в холодный комок. Это был не сознательный страх, а древний, животный инстинкт - ощущение опасности. В воздухе между ними будто что-то щелкнуло, и серьги его тихо звякнули, когда он вздрогнул. Джаббер же, напротив, казался абсолютно спокойным. Его глаза холодно и методично осмотрели Занку с ног до головы, будто считывая информацию, - задержались на бледной шее, на тонких запястьях, на голубых серьгах, - и так же быстро отвели в сторону. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но внутри всё кипело. Он уже представлял, как эти серьги будут позвякивать, когда Занка будет дёргаться. Как эта шея будет открыта перед ним. Как этот рот, сейчас сомкнутый в вежливом ожидании, будет открываться в крике. - Кофе. Покрепче. - произнес Джаббер. Его голос был низким, немного хрипловатым, лишенным всяких эмоций. Он звучал как скрежет камня о камень, как обещание. - С-с молоком или без? - голос Занки, обычно такой ровный, дал небольшую трещину. Он чувствовал, как этот человек прожигает его взглядом, как под кожей начинают гореть те места, которых тот коснулся глазами. - Без разницы, - Джаббер бросил на прилавок купюру, не глядя на нее. Его взгляд снова скользнул по Занке, на этот раз задержавшись на его руках, держащих питчер, на тонких запястьях, где под бледной кожей пульсировали синие жилки, на голубых серьгах, качнувшихся при движении. Он уже знал, как эти серьги будут позванивать, когда Занка будет дёргаться. Занка почувствовал, как под этим взглядом кожа на его запястьях горит, как пульс учащается, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Он поспешно отвернулся, чтобы приготовить заказ. Он чувствовал спиной тяжесть присутствия этого человека. Ему казалось, что тот все еще смотрит на него, хотя краем глаза Занка видел, что Джаббер уставился в окно. Но этот взгляд был тяжелее любого прямого прикосновения. Молоко в питчере вдруг убежало, с шипением пролившись. Занка вздрогнул от неожиданности и досады. - Всё нормально? - раздался тот же низкий голос. В нём не было участия. Было предвкушение. - Да! Да, все в порядке, - Занка поспешно вытер лужу тряпкой. Его пальцы слегка дрожали. Он чувствовал, что этот человек смотрит на его дрожь, и это смущение делало дрожь только сильнее. Он приготовил флэт уайт, поставил перед посетителем маленькую чашку. - Ваш кофе. Джаббер кивнул, взял чашку. Его пальцы, длинные, с несколькими шрамами на костяшках, на которых поблескивали простые металлические кольца, на мгновение оказались в сантиметре от пальцев Занки. Занка инстинктивно одернул руку, и этот жест не ускользнул от Джаббера. Он заметил всё: как расширились зрачки, как дрогнули ресницы, как по бледной шее пробежала судорога, как серьги качнулись и звякнули. Незнакомец поднес чашку к лицу, вдыхая аромат, но его глаза были прикованы к Занке поверх края керамики. Он сделал один глоток, поставил чашку. - Хорошо. Спасибо. Он развернулся и вышел из кофейни. Занка выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Он подошел к окну, чтобы посмотреть вслед странному посетителю. Тот шел быстрым, решительным шагом, его фигура легко двигалась в утреннем тумане. Вскоре он растворился в серой пелене, словно его и не было. Обернувшись, Занка увидел, что на стойке лежит сдача, которую тот забыл забрать. Рядом с купюрами стояла почти полная чашка. Он так и не допил. Занка взял чашку. На том месте, где держал ее незнакомец, керамика была все еще теплой. Или это ему только показалось? Он поставил чашку в раковину и снова почувствовал тот же странный, леденящий холодок между лопаток, что и утром. Он резко обернулся. За окном была пустая улица. Никого. Он был один в наполняющейся людьми кофейне, но впервые за долгое время он почувствовал себя абсолютно, пронзительно одиноким и беззащитным. Как будто на чистом листе его жизни только что провели жирную, темную черту, и он не знал, что она означала. А Джаббер, отойдя на несколько кварталов, прислонился к стене холодного дома и закрыл глаза. Дыхание его было тяжёлым, рваным, из груди вырывался низкий, сдавленный звук - не то стон, не то рык. В его сознании с фотографической точностью всплывало каждое мгновение: испуганный блеск в синих глазах Занки, тонкие пальцы на питчере, дрожь в голосе, форма его губ, когда он произносил: «Ваш кофе». Светлые волосы. Голубые серьги. И тонкая шея, открытая, беззащитная, которую так легко было бы обхватить пальцами. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки, пальцы мелко подрагивали. - Вблизи ещё лучше, - прошептал он одними губами, облизывая их, будто пробуя вкус этого слова. - Ох, Зан-Зан, скоро будем вместе! Он улыбнулся, закусил губу, вновь и вновь вспоминая все эти детальки в голове. Комната Джаббера была аскетичной - настолько, что это начинало пугать. Светло-серые стены без единой картины. Голый ламинат, холодный и скользкий под босыми ногами. Узкая кровать, застеленная с такой жестокой аккуратностью, будто это не спальное место, а операционный стол. Ни пылинки, ни соринки. Даже воздух здесь казался вымороженным, стерильным, мертвым. Порядок был для него необходимостью. Единственным способом обуздать хаос, который бушевал у него внутри. И этот хаос сегодня бился в груди с такой силой, что пальцы до сих пор дрожали, когда он снимал куртку и вешал ее на крючок. Движения были резкими, рваными - он сорвал с себя ботинки, поставил их ровно у стены. Он влетел в комнату, не зажигая свет. Монитор ноутбука уже горел - он оставлял его включенным, когда уходил. На экране застыло фото: Занка, улыбающийся кому-то за кадром, голубые серьги сверкают на солнце. Джаббер уставился на это лицо, и внутри него всё перевернулось. - Вот ты где, - прошептал он, садясь за стол. Голос его был хриплым, сбитым, будто он только что бежал марафон. - Вот ты где, мой... Он подключил камеру. Файлы посыпались на экран один за другим, как карточки в бесконечной колоде. Десятки. Сотни. Все - один человек. Джаббер пролистывал их с жадностью, с лихорадочной быстротой, останавливаясь на тех, где Занка был особенно хорош. Вот он выходит из подъезда, кутается в шарф, щурится от утреннего холода. Вот смеется с коллегой, запрокинув голову. Вот задумчиво смотрит в окно, и свет падает на его лицо так, что кажется - он светится изнутри. - Господи, - выдохнул Джаббер, приближая изображение, пока не увидел каждую ресницу. - Господи, какая же ты... какой же ты... Слова кончились. Не было слов для того, что он чувствовал. Только этот жар в груди, эта дрожь в пальцах, эта пульсация где-то глубоко в животе, от которой хотелось завыть. Он отобрал несколько лучших кадров и отправил на печать. Принтер загудел, выплевывая лист за листом. Джаббер вскочил со стула, подошел к стене. Она была завешана фотографиями. Вся стена. От пола до потолка. Они были приколоты кнопками, приклеены скотчем, просто воткнуты в обои. Центральное место занимали самые удачные портреты - крупные, счастливые, живые. Вокруг, как спутники, вращались снимки мест: его дом, подъезд, маршрут до работы, парк, где он гулял по выходным, лавка у пруда, где он кормил уток. Тонкие красные нитки соединяли их в сложную, паутинную сеть. Карта звездного неба, где вместо светил - привычки и пути одного-единственного человека. Джаббер взял свежие отпечатки и прикрепил их на свободное место. Его пальцы провели по изображению лица Занки, едва касаясь бумаги. Он чувствовал каждую линию, каждую черточку. Он знал это лицо лучше, чем свое. - Ты не смотришь по сторонам, - заговорил он, обращаясь к фотографии. Голос его был низким, почти ласковым, но в нем слышалась сталь. - Ты всегда в своих мыслях, Зан-Зан. А мир полон... людей вроде меня. Тебе следует быть аккуратнее, лады? Он улыбнулся. Улыбка была кривой, безумной, полной предвкушения. - Но...я ведь первый тебя приметил, да? Значит...по праву первенства ты будешь...моим? Он отошел от стены и подошел к шкафу. На верхней полке, аккуратно сложенные, лежали его «артефакты». Джаббер взял в руки простую белую чашку из кофейни. Поднес к лицу, вдохнул. Запах выветрился, но он все равно чувствовал - тот самый, утренний, кофейный, с примесью страха и чужого тепла. - Ты даже не заметил, как я её забрал, - сказал он чашке, будто она могла ответить. - Был так занят работой, а? Отвернулся, а кружки уже и не было. Хах, ты такой невнимательный, Занка! Рядом лежал шарф. Серый, легкий, с каплей дождя, засохшей на ворсе. Джаббер взял его, поднес к лицу, сделал глубокий вдох. Глаза его закрылись. Грудь вздымалась медленно, жадно. На лице появилось выражение почти болезненной, жадной нежности. Он прижимал шарф к щеке, к губам, вдыхал, вдыхал, не мог остановиться. - Какой же ты растяпа, - прошептал он в ткань. - Приходиться собирать частички тебя повсюду. Зато смотри, как бережно я отношусь к вещам, а! Никому...никому не отдам. Он аккуратно сложил шарф, убрал обратно в пакет. Порядок. Всему свое место. В его мире - тем более. Вернувшись к столу, он открыл толстую тетрадь в кожаной обложке. На ее страницах - ровный, убористый почерк. Каждая страница выглядела как полевые заметки. «07:14. Вышел из дома. Одет в темно-синее пальто, серые джинсы. Волосы не убраны. Выглядел уставшим. Не выспался?» «13:20. Обеденный перерыв. Сидел на скамейке в сквере. Съел сэндвич с курицей. Читал книгу (название не разглядел). Смеялся над смс от кого-то. (Кто писал?)» «18:05. Закрывал кофейню. Мыл пол. На мгновение остановился, смотрел на своё отражение в окне. Выражение грустное. О чем думал? О чем грустил, Занка? Скажи мне. Я исправлю. Я сделаю так, чтобы ты больше никогда не грустил!». Он взял ручку и начал новую запись. Пальцы сжимали корпус так, что пластик скрипел. «08:10. КОНТАКТ. Он испугался. Я видел. Зрачки расширились, руки дрожали. Он боится. Это правильно. Вывод: восприимчив к вторжению в личное пространство. Требует постепенного привыкания. НО ТЕРПЕНИЕ КОНЧАЕТСЯ!!! Я хочу больше. Я хочу чувствовать его кожу. Я хочу слышать его голос, когда он будет звать на помощь. Я хочу...» Он с силой нажал на ручку, и она хрустнула, сломавшись. Чернила потекли по бумаге, заливая строчки, расползаясь черным пятном. Джаббер отбросил обломки, поднялся, подошел к карте. Его взгляд упал на темный переулок за кофейней. Он уже обвел его красным. Несколько раз. Так, что картон промок, а краска потекла, как кровь. - Здесь, - прошептал он, водя пальцем по карте. - Встретимся тут, а? Наверное ждёшь меня, Занка! Уверен, что ждёшь! Он выключил компьютер. В комнате стало темно. Только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в жалюзи, падая полосами на стену с фотографиями. Лица Занки в полумраке казались призрачными, нереальными, голубые серьги на снимках поблескивали в отраженном свете. Джаббер лег на кровать, не раздеваясь. Руки сложил на груди. Дреды разметались по подушке. Он смотрел в потолок, и в его голове прокручивались кадры сегодняшнего дня. Вспышка страха в синих глазах. Дрожь в тонких пальцах. Звон чашки о блюдце. Он закрыл глаза и представил, как его пальцы сжимаются на этой шее. - Скоро, - прошептал он в темноту. - Скоро, Зан-Зан. Улыбка растянула его губы. Он закусил нижнюю губу, прикусил почти до боли, и эта боль была сладкой. Неделя, прошедшая после визита странного посетителя, выдалась на удивление спокойной. Постепенно ледяной комок страха, засевший под лопаткой у Занки, начал таять - медленно, как лед под солнцем, с каждым утром становясь всё меньше, всё незаметнее. Он списал тот случай на собственную перегруженность и мнительность. «Сыграло воображение», - утешал он себя, взбивая молоко для очередного латте, и голос его звучал почти убедительно. Октябрь сменился ноябрем, и город накрыло серым, промозглым покрывалом. Дни стали короткими и тоскливыми, и единственным утешением были теплый свет кофейни и долгие вечерние разговоры с Энжином. Их общение развивалось стремительно и ярко, как вспышка салюта в предрассветном небе. Энжин был громким, непосредственным, он ворвался в жизнь Занки вихрем красок, музыки и бесшабашных идей. Он был антидотом от тишины и одиночества. Именно после одного такого вечера, проведенного в мастерской Энжина за разговорами о картинах и глупыми шутками, Занка вернулся домой в приподнятом настроении. На губах у него играла легкая улыбка, а в памяти всплывали обрывки их смеха - громкого, живого, настоящего. Он поднялся по лестнице к своей квартире, на ходу роясь в кармане в поисках ключей. И замер. У его двери, на холодном кафельном полу, лежал небольшой букет. Не броский, магазинный, а скромный, перевязанный грубой бечевкой. Ирисы. Несколько изящных, темно-фиолетовых бутонов. Улыбка медленно сошла с его лица, как будто её стерли влажной тряпкой. Он огляделся по сторонам. В подъезде было тихо и пусто. Ни души. Только далекий гул лифта где-то внизу и его собственное дыхание, которое вдруг стало слишком громким. Серьги тихо звякнули, когда он наклонился. Он поднял букет. Цветы были свежими - на лепестках блестели крошечные капельки воды, стебли были влажными, обернуты мокрой тряпицей. Кто-то принес их совсем недавно. К ним не было прикреплено никакой открытки, никакой записки. Только цветы. Только ирисы. Те самые, о которых он говорил коллеге за мытьем посуды. Просто обмолвился, не придавая значения. - Странно, - пробормотал он вслух. Голос прозвучал громко в звенящей тишине, и этот звук испугал его почти больше, чем сама находка. Может, Энжин? Но они только что виделись, и он ничего не говорил. Может, Марта с третьего этажа? Но она дарила пироги, а не цветы. И она не могла знать, что он любит ирисы. Никто не мог знать. Занка занес ключ к замку, но снова остановился. Чувство было смутным и неприятным - не страх, а что-то другое, более тягучее, липкое, что поднималось откуда-то изнутри. Он поставил цветы в воду на кухне и лег спать, вдыхая их тонкий, холодный аромат, смешанный с запахом масла, приставшим к одежде от мастерской Энжина. Ирисы пахли сыростью и чем-то сладковатым, тяжелым, от чего кружилась голова. На следующее утро тревога полностью рассеялась. Он чувствовал себя немного глупо за свои вчерашние опасения. «Добрая старушка», - подумал он, проходя мимо вазы с ирисами. Но ровно через неделю его снова ждал «сюрприз». На этот раз это была книга. Не новая, пахнущая типографской краской, а старая, в потрепанном кожаном переплете, с потертыми краями и выцветшим золотым тиснением. Она лежала на полке для почты, прямо перед его дверью, прислоненная к стене так аккуратно, будто кто-то боялся повредить корешок. Занка медленно взял ее в руки. Кожа обложки была холодной, шершавой, пахла пылью и старыми вещами. В памяти, как удар током, вспыхнул разговор за стойкой кофейни. Его коллега-студентка готовилась к экзамену и жаловалась на сложность материала. Занка, улыбаясь, сказал: «А я всегда любил этих авторов. В их строках есть такая безысходная нежность...». Он отшатнулся, будто она была раскаленной. Сердце его забилось чаще, где-то в горле, и этот стук отдавался в висках глухой, болезненной пульсацией. Это уже не было совпадением. Это было... целенаправленно. Кто-то знал, что он любит ирисы. Кто-то знал, какую книгу он хотел бы иметь. Кто-то слышал его разговоры, следил за ним, запоминал. Он вбежал в квартиру, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Книга жгла ему пальцы. Он швырнул ее на комод, как опасную улику, и она упала, раскрывшись на середине, оголив пожелтевшие страницы с плотными, тесными строчками. Вечером того же дня он сидел с Энжином в баре. Шумная, оживленная обстановка обычно действовала на него расслабляюще, но сегодня он был скован и молчалив. Пальцы его крутили стебель бокала, не находя покоя, взгляд упирался в стойку, в разводы на полировке, в чужие руки, сжимающие чужие кружки. Серьги тяжело давили на мочки ушей, будто весили тонну. - С тобой все в порядке? - Энжин наклонился к нему, его веселое лицо выражало беспокойство. - Ты сегодня какой-то отстраненный. Как будто не здесь. Занка помялся, чувствуя, как слова застревают в горле. - Не знаю... Возможно, паранойя. - Опять? - Энжин усмехнулся, но в голосе его уже не было прежней легкости. - Опять тебе кажется, что за тобой следят маньяки? - Это не смешно, - резко сказал Занка, и пальцы его сжали бокал так, что побелели костяшки. - Сегодня у меня у двери снова лежал подарок. Книга. Стихи. Та, о которой я говорил на работе. Кто-то слышал меня. Энжин поднял брови, улыбка его стала неуверенной. - Ну и что? Круто же. Тайный поклонник. Романтично. Может, это твоя соседка-старушка за тобой приударила? - Ты не понимаешь! - голос Занки дрогнул, сорвался на шепот, потому что говорить громко было страшно. Он рассказал и про цветы. Про то, как они появились через неделю после того странного посетителя. Про то, как кто-то знал, что он любит ирисы. Энжин слушал, и его улыбка постепенно таяла, сменяясь легкой тревогой. Пальцы его перестали крутить кружку, замерли на столе. - Слушай, Занка... - он положил свою руку поверх его руки, и это прикосновение было тёплым, живым, настоящим. - Я понимаю, это может нервировать. Но давай посмотрим здраво. Цветы? Книга? Это же не угрозы. Это знаки внимания. Может, кто-то из клиентов стесняется подойти? Или кто-то из соседей пытается так познакомиться? Ты же парень симпатичный, чего уж там. - Но почему анонимно? Почему так... жутко? - Потому что люди странные! - рассмеялся Энжин, но смех его прозвучал натянуто. - Не драматизируй. Наслаждайся вниманием. Если этот тип появится - дашь по морде. Или позовешь меня, я дам по морде круче. Он сжал его пальцы в ободряющем рукопожатии, и Занка почувствовал, как напряжение в груди немного отпускает. Энжин был таким земным, таким прочным. Его уверенность действовала как щит, за которым можно было спрятаться от этих странных, липких страхов. - Ладно, - вздохнул Занка, силясь улыбнуться. - Наверное, ты прав. Просто у меня воображение разыгралось. - Конечно, разыгралось! - Энжин оживился, и его лицо снова стало прежним - открытым, веселым, живым. - О, кстати! Отличная идея! Завтра у меня открывается небольшая выставка в галерее на Рейвел. Приходи. Будет вино, сыр, много зазнаек в черном и, конечно, я. Отвлечешься. Занка согласился с облегчением. Мысль провести вечер в шумной, публичной обстановке, рядом с Энжином, казалась ему лучшим лекарством от этих странных, беспричинных страхов. Он вернулся домой поздно. Подъезд был погружен во тьму и тишину - такую глубокую, что шаги его отдавались от стен гулким, звенящим эхом. Он быстро, почти бегом, поднялся по лестнице, нервно оглядываясь на каждый шорох, на каждую тень, что дрожала в углах. Серьги больно били по щекам, когда он резко поворачивал голову. Перед его дверью ничего не было. Он выдохнул, почувствовав, как напряжение покидает плечи. Но когда он вставил ключ в замок, его взгляд упал на пол у ног. Рядом с дверным ковриком лежал маленький, аккуратно свернутый в трубочку листок бумаги. Не почтовая бумага, а листок из блокнота, плотный, желтоватый, с рваным краем. Сердце Занки упало куда-то вниз, в самую глубь живота. Рука сама потянулась поднять его - он не мог не поднять, не мог не посмотреть, хотя каждая клетка тела кричала, что не надо, что это ловушка. Он развернул листок. На нем не было ни слова. Кто-то карандашом набросал скетч. Быстро, всего несколькими уверенными линиями, но с пугающей точностью. Это был он. Его профиль. Узнаваемый разрез глаз, линия носа, волосы, падающие на лоб. Даже серьга - длинная голубая кисточка - была узнаваема. А под рисунком была проставлена дата. Сегодняшнее число. Занка отшвырнул от себя бумажку, как ошпаренный. Она упала на пол, скользнула под батарею, и он смотрел, как она исчезает в темноте, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как руки начинают дрожать - мелко, противно, неконтролируемо. Серьги звенели в такт этой дрожи. Он вжался в дверь, дико озираясь по темному лестничному пролету. Ему почудилось, что внизу, в густой тени, мелькнуло движение. Послышался едва уловимый скрип - или только показалось? - Кто здесь? - его голос сорвался на визгливый шепот, прозвучал жалко, по-детски испуганно. - Кто ты? В ответ - мертвая тишина. Только гул в ушах и бешеный стук собственного сердца, которое, казалось, вот-вот выскочит из груди. Он в панике влетел в квартиру, захлопнул дверь и защелкнул все замки, включая редко используемую цепочку. Руки его тряслись так, что он едва попал в задвижку. Он прислонился лбом к холодному дереву, пытаясь унять дрожь в коленях, и чувствовал, как сердце постепенно замедляется, как дыхание выравнивается. Энжин был не прав. Это было не романтично. Это было не мило! Он подошел к окну и отдернул край шторы. Улица была пустынна. Мокрый асфальт блестел под редкими фонарями, отражая их тусклый, желтоватый свет. Ни души. Только ветер гнал по мостовой смятый пакет, и тот шуршал, как призрачный шепот. Но где-то там, в этой ночи, в этой мгле, за одним из этих темных окон, за углом, за машиной, был кто-то. Кто-то, чье дыхание сбивалось при его виде. Чьи глаза следили за каждым его движением. Чьи руки собирали частички его жизни. И самый страшный вопрос, который сверлил ему мозг, был даже не «кто?», а «почему?». Что этому призраку, этой тени, нужно от него? Завтрашняя выставка, Энжин, искусство - все это внезапно показалось ему бесконечно далеким и нереальным. Реальностью была лишь эта ночь за окном и невидимый паук, аккуратно плетущий свою паутину прямо у него за спиной. Ноябрьское солнце, бледное и жидкое, словно разбавленное молоко, не согревало, а лишь подсвечивало унылую картину оголенного парка. Воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом гниющих листьев и предчувствием скорого снега. Для Джаббера это было идеальным условием. Серость дня делала его еще более невидимым, растворяя его темную куртку в общем безрадостном пейзаже. Он стоял на своем обычном посту - в глубине арочного прохода подпорной стены, откуда открывался идеальный вид на скамейку у замерзшего пруда. Скамейку, на которой сейчас сидел Занка. Сердце Джаббера забилось чаще, когда он увидел знакомый силуэт. Он поднял камеру, и его пальцы привычно нашли кнопки, но он не торопился нажимать. Сначала - просто смотреть. Наслаждаться. Занка кутался в свое тонкое пальто, подняв воротник. В руках он сжимал бумажный стаканчик с кофе, от которого поднимался парок, тут же развеиваемый ветерком. Волосы выбились из-под воротника, касаясь щек. Голубые серьги тихо покачивались при каждом движении головы, ловили бледный свет, и Джабберу казалось, что они светятся. Он выглядел задумчивым и немного грустным, его взгляд был устремлен на серую воду пруда, где плавали несколько упрямых уток. Таким Джаббер любил его больше всего - отрешенным, уязвимым, принадлежащим только самому себе и его, Джаббера, взгляду. Это была чистая, ничем не испорченная картина. «Как же ты хорош, Зан-Зан, - пронеслось в голове. - Как же ты хорош, блять. Жаль ты не знаешь, что я здесь. Что я смотрю. Ох, Занка, от твоего вида...ох...». Джаббер поднял камеру. Зум позволил ему приблизить лицо Занки так, что он видел каждую ресничку, легкую дрожь от холода на его губах, блеск голубых сережек, зацепившихся за прядь волос. Он сделал несколько кадров. Щелчок затвора был приглушенным, почти бесшумным, но в тишине утра он звучал для Джаббера как удар молота о наковальню. - Вот так, - прошептал он одними губами. - Вот так, детка. Улыбнись мне. Давай... Он представил, как подходит к скамейке, садится рядом. Как Занка поворачивается, смотрит на него испуганными глазами, а он просто улыбается и говорит: «Привет, Зан-Зан. Давно хотел познакомиться». Представил, как дотрагивается до этих сережек, проводит пальцами по холодному металлу, а потом по теплой коже за ухом. Как Занка вздрагивает, но не уходит. Не может уйти. «Скоро, - подумал Джаббер. - Скоро я так и сделаю. Да-да, скоро!». Внезапно выражение лица Занки изменилось. Отрешенность сменилась легким удивлением, а затем - теплой, узнающей улыбкой. Он поднял взгляд и помахал рукой кому-то, кого Джаббер не видел. Джаббер замер. Камера в его руках дрогнула. Кто? Кто, блять, смеет красть эту улыбку? Его брови сдвинулись, лицо окаменело. Он навел объектив туда, куда смотрел Занка. Из-за поворота аллеи появился парень. Высокий, жилистый, в яркой разноцветной куртке, которая кричала на фоне всеобщей серости. Он размахивал рукой в ответ и шел быстрой, размашистой походкой, его лицо расплылось в широкой, открытой улыбке. Джаббер узнал его. Тот самый художник, который часто заходил в кофейню. Энжин. Холодная волна прокатилась по спине Джаббера, и тут же за ней пришла горячая, ослепляющая волна ярости. Это было нечем иным как вторжение. Грубое, бесцеремонное, яркое, как та дурацкая куртка. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сердце начинает колотиться где-то в горле, как кулаки сжимаются сами собой. «Какого хрена... Какого хрена он тут делает?!» Он наблюдал, как Энжин подходит к скамейке, как шутя что-то говорит, хлопая Занку по плечу. Занка в ответ смеется, и этот смех, такой естественный и громкий, донесся до Джаббера сквозь шум ветра. Он был чужим. Незнакомым. И от этого смеха внутри Джаббера всё закипало, превращаясь в нечто удушающее, неконтролируемое. «Смейся, смейся, - думал он, и пальцы его сжимали камеру так, что пластик скрипел. - Смейся, пока можешь. Жаль, что ты не ценишь меня...Скоро ты не будешь смеяться, да..? Скоро ты будешь плакать. Только для меня. Да. Для меня! Только мои руки будут вытирать твои слезы». Энжин сел на скамейку так близко, что их плечи соприкоснулись. Он что-то оживленно рассказывал, размахивая руками, а Занка слушал, улыбаясь, и его грусть будто испарилась. Он ожил, засветился изнутри. И этот свет был направлен не в никуда, не на уток в пруду, а на другого человека. Джаббер видел, как Энжин взял его бумажный стаканчик, отхлебнул из него, скривился и сказал что-то, очевидно, смешное, потому что Занка снова рассмеялся, откинув голову. Серьги сверкнули на солнце, качнулись, и Джаббер поймал себя на том, что смотрит на них, а не на лицо. На эти серьги, которые он уже представлял в своей коллекции. И тогда это случилось. Энжин повернулся к Занке, его лицо стало серьезнее. Он что-то сказал, глядя ему прямо в глаза. Занка перестал улыбаться, его взгляд стал мягким, глубоким. Он кивнул в ответ на невысказанный вопрос. Энжин медленно, почти неуверенно, протянул руку и провел большим пальцем по его щеке, сметая воображаемую соринку или просто прикасаясь. Это был нежный, интимный жест. Джаббер перестал дышать. Весь мир сузился до объектива его камеры, до этой картинки, которая казалась ему кощунственной, неправильной, чудовищной. В голове взорвалось что-то огромное, красное, всепоглощающее. Он видел, как эти руки - чужие, ненужные, грязные - касаются его собственности. Как эти пальцы скользят по коже, которая должна принадлежать только ему. «Убери руки, - мысль билась в висках, рваная, истеричная. - Убери свои грязные руки!. Я убью тебя. Я, блять, убью тебя за это! Я вырву твои руки, я выколю твои глаза, я...!!!» А потом Энжин наклонился и поцеловал Занку. Это был не страстный, а нежный, аккуратный поцелуй. Короткое прикосновение губ к губам, длившееся всего несколько секунд. Но для Джаббера это длилось вечность. Каждая секунда была ударом ножа, вонзающимся в грудь. Он не видел нежности. Он видел осквернение. Порчу. Акт вандализма по отношению к его бесценному, идеально сохранившемуся экспонату. Его Занка, его чистое, незапятнанное существо, его свет... его касался кто-то другой. Кто-то чужой. Кто-то ненужный. Кто-то, кого он сотрет с лица земли. Камера в его руках дрогнула. Пальцы, сжимавшие ее, побелели от напряжения. В его голове воцарился оглушительный гул. Мысли наскакивали друг на друга, рваные, искаженные, полные животной ярости. «Он целует его. Он смеет целовать его. Мои губы должны быть на его губах. Мои руки должны быть на его теле. Мое. Мое. МОЕ! Я убью этого выродка. Я убью его, Занка. Слышишь? Ну зачем ты так со мной. ЗАЧЕМ?! Никто больше не прикоснется к тебе. Никогда! Ты будешь только моим, да? Только моим...». Он не чувствовал гнева. Гнев был слишком слабым словом. Это было нечто большее - всепоглощающее, первобытное, неконтролируемое. Он смотрел, как эти двое сидят на скамейке, как улыбаются друг другу, как их плечи соприкасаются. И в голове уже рождались картины - как эти плечи будут прижаты к холодному бетону, как эти губы будут открываться в крике, как эти глаза будут смотреть только на него, умоляя о пощаде. Поцелуй закончился. Занка прикрыл глаза, на его лице застыло счастливое, смущенное выражение. Энжин улыбнулся, снова что-то сказал, и они оба встали, чтобы идти. Джаббер не двигался. Он стоял, вжавшись спиной в холодный кирпич арки, и смотрел им вслед. Они шли по аллее и Занка смотрел на Энжина и улыбался. И эта улыбка была для Джаббера хуже ножа. - Он мой, - шептал он, и слова эти были как заклинание, как молитва. - Он мой. Я первый увидел... Я первый захотел...! Он будет моим. Он не уйдет. Я не позволю. Они скрылись из виду. Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Даже ветер стих. Джаббер медленно, механически поднял камеру. Он перемотал на последний сделанный кадр. Крупный план лица Занки, грустного и прекрасного в своем одиночестве. Каким он должен был оставаться. Каким он будет, когда Джаббер вырежет из его жизни всех, кто смеет красть его свет. Его пальцы сами собой нажали кнопку удаления. Изображение исчезло с экрана. - Чёрт...Не так должно быть...! - прошептал он, стискивая зубы. - Ты не должен улыбаться ему. Ты должен улыбаться мне. Да-да, мне. Хах, дурашка, Занка, не замечаешь меня Он опустил камеру и наконец перевел дух. Дыхание вырвалось из его груди с резким, свистящим звуком. Он посмотрел на пустую скамейку, на оставленный там бумажный стаканчик. Следы их присутствия. Следы того, что его собственность осквернили чужими руками. Он повернулся и медленно пошел прочь, вглубь темной арки. Его шаги были тяжелыми, мерными, но внутри всё кипело. В голове созревал план, который Джаббер надеялся воплатить как можно быстрее. Вечер опустился на город тяжелым, свинцовым одеялом. Джаббер стоял у окна своей комнаты, глядя на темнеющее небо, и чувствовал, как внутри всё кипит, переливается через край, не помещаясь в груди. На плечах висел рюкзак - туго набитый, тяжелый, с каждым предметом, который он проверял и перепроверял сотню раз. Скотч. Веревки. Хлороформ. Тряпка. Фонарик. Перчатки. Всё на своих местах. Всё готово. Он подошел к стене с фотографиями и посмотрел на центральный портрет - Занка улыбается, Джаббер улыбнулся в ответ. Он провел пальцами по его щеке, по губам, по голубой кисточке, замершей на снимке. - У меня для тебя такой подарок, Занка, - прошептал он. Джаббер вышел из дома, когда стемнело окончательно. Воздух был холодным, влажным, пахло снегом и сырой землей. Джаббер шел быстрым, уверенным шагом, чувствуя тяжесть рюкзака за спиной, и каждый шаг отдавался в груди глухим, ровным стуком. Он знал этот маршрут наизусть. Знал каждую лавку, каждый фонарь, каждую трещину в асфальте. Знал, где припаркована машина. Знал, сколько времени займет дорога. Знал всё. Подъезд Занки встретил его тишиной и запахом сырости. Джаббер поднялся по лестнице бесшумно, как тень, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Он остановился перед дверью, прислушался. Тишина. Только его собственное дыхание, слишком громкое, слишком частое. Он достал из кармана маленький диктофон. Пальцы дрожали - мелко, противно, неконтролируемо. Джаббер закусил губу, прижал ладонь к глазку, закрывая его, и прислонился к косяку. В ушах шумела кровь. - Спокойно, - прошептал он одними губами. - Спокойно, блять. Всё схвачено. Он нажал на кнопку диктофона. Три раза постучал. Из-за двери послышался шорох. Потом шаги - легкие, быстрые, шлепающие по полу босые ступни. Сердце Джаббера замерло на секунду, потом забилось с такой силой, что, казалось, сейчас выскочит из груди. - Кто там? - голос был сонным, чуть хрипловатым, с той особенной интонацией, когда человек только что проснулся и ещё не до конца понимает, где находится. Джаббер представил, как Занка сейчас стоит за дверью. Волосы растрепаны, глаза щурятся от света. Картинка была такой яркой, такой близкой, что у него перехватило дыхание, а в паху дернуло так, что пришлось стиснуть зубы. Он нажал на диктофоне. - Это Энжин. Голос из динамика звучал глухо, с металлическим призвуком, но для того, кто ждал, для того, кто хотел услышать - этого было достаточно. Джаббер затаил дыхание, впиваясь пальцами в диктофон. Из-за двери послышалось: - Сейчас, сейчас открою. Звякнула цепочка. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в щели показалось лицо Занки - сонное, с припухшими после сна глазами. Он улыбался - той самой улыбкой, которую Джаббер видел только в объектив. Той самой, которая была не для него. Той самой... - Энжин, ты чего так по... Диктофон повторил: «Это Энжин». Улыбка исчезла. Глаза Занки расширились, зрачки сузились в точку, в них мелькнуло узнавание, потом ужас, потом паника. Он рванул дверь на себя, пытаясь захлопнуть, но Джаббер уже подставил ногу, ударил плечом, и дверь распахнулась, впуская его в коридор. Занка отшатнулся, споткнулся о порог, попытался закричать - но Джаббер уже был рядом, схватил его за плечи, прижал к себе, зажимая рот тряпкой, пропитанной хлороформом. Тело под ним забилось, заколотило руками по его спине, ногтями царапало куртку, пыталось вырваться. Занка был сильным - Джаббер чувствовал это по тому, как напрягаются мышцы, как бьется сердце, как сбивается дыхание. Но хлороформ делал свое дело. Движения становились слабее, рывки - реже, дыхание - глубже, спокойнее. Джаббер прижимал его к себе, чувствуя, как тело под ним обмякает, как руки бессильно скользят по его спине, как голова запрокидывается, открывая шею - тонкую, бледную, с пульсирующей жилкой. Он уткнулся носом в волосы Занки. Вдохнул. Запах был таким, каким он его помнил. Стиральный порошок. Что-то сладковатое, едва уловимое. И этот особенный, только ему присущий аромат, который Джаббер чувствовал даже на расстоянии, даже сквозь стекло витрины, даже через объектив камеры. А теперь он был здесь, прямо под его губами, прямо в его легких, и его было так много, так невыносимо много, что у него задрожали колени. - Тс-с-с...Тихо, - прошептал он, и голос его сорвался, стал низким, хриплым, почти неузнаваемым. - Всё хорошо. Тебя никто не обидит. Всё будет просто отлично! Занка обмяк. Руки его бессильно упали, голова свесилась на грудь, и только серьги ещё качнулись, звякнув о ворот футболки. Он висел в руках Джаббера, лёгкий, почти невесомый, в одной футболке и тонких трусах, и это зрелище было таким интимным, таким запретным, таким его, что у Джаббера перехватило дыхание. Он посмотрел вниз. Ноги Занки были бледными, тонкими, с выступающими лодыжками и голубыми прожилками вен, просвечивающими сквозь кожу. Футболка задралась, открывая полоску живота - плоского, с едва заметными мышцами. Трусы были светлыми, простыми, обтягивали бедра, и Джаббер смотрел на них, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как пульс бьется в висках, как в штанах становится тесно. - Хах... - выдохнул он, и голос его сорвался на хриплый, почти истеричный смешок. - Ты встречаешь этого ублюдка в таком виде? Ни стыда, ни совести, Занка. Тц. Он провел рукой по голой ноге. По колену. По бедру. Кожа была тёплой, мягкой, шелковистой. Джаббер чувствовал, как под пальцами вздрагивает уже обмякшее тело, как мышцы еще помнят напряжение, как кровь пульсирует под тонкой кожей. - А если бы там был не я? - прошептал он, и слова лились сами, путаясь, налетая друг на друга. - А если бы там был кто-то другой? А вдруг, там был бы какой то маньяк? Ай-ай-ай, Занка! Он подхватил Занку на руки. Легко. Почти невесомо. Голова Занки упала на его плечо, серьги коснулись шеи, холодные, звенящие, пахнущие сном и чем-то сладким. Джаббер наклонился и поцеловал его в висок. Губы коснулись горячей, влажной кожи. Вкус был соленым, чуть сладковатым. - Но знаешь... я первый! - весело прошептал он. - Я первый за тобой пришел, Зан-Зан. Чёрт...хах, как классно-то! Я первый захотел. Первый пришел. Ай, Занка! Значит ты мой, да? Конечно! Джаббер готов был провести тут ещё много времени, готов был перевернуть каждый уголок квартиры, заглянуть в каждый ящик, но...надо и честь знать. Он переступил порог, вышел в подъезд. Занка висел в его руках, безвольный, доверчивый, и каждый шаг отдавался в груди глухим, ровным стуком. Джаббер спускался по лестнице медленно, чувствуя тяжесть ноши, чувствуя тепло чужого тела, чувствуя, как серьги бьют его по ключице в такт шагам. На улице было темно и тихо. Ни души. Только холодный ветер гнал по асфальту сухие листья, и фонари отбрасывали на стены домов длинные, дрожащие тени. Машина ждала у подъезда. Джаббер открыл заднюю дверь, уложил Занку на сиденье. Поправил футболку, прикрыл ноги курткой. Постоял секунду, глядя на него. - Мы направляемся домой. Здорово, да? - сказал он тихо. - Будешь в полной безопасности. Я позабочусь о тебе. Обещаю. Джаббер провёл рукой по лодыжке, медленно поднимаясь вверх, по бедру, аккуратно коснулся внутренней стороны и потом отдёрнул руку, шумно выдохнув. Он захлопнул дверь, сел за руль. Двигатель завелся с полоборота. Машина бесшумно выехала на пустынную ночную улицу, увозя его сокровище туда, где никто не сможет его найти. Туда, где они будут вдвоем. Джаббер вел машину одной рукой, другой достал из кармана ошейник - кожаный, тяжелый, с глухим металлическим замком. Он покрутил его на пальце, свет отскочил от металличсекого замка, упав на лицо Занки. Джаббер не удержался, закусил губу и положил предмет на соседнее кресло. Он даже погладил его, перед тем как убрать руку вовсе. - Он тебе будет к лицу, Занка. В зеркале заднего вида отражалось спящее лицо, светлые волосы, голубые серьги. Джаббер смотрел на это отражение и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, тягучее, почти невыносимое. Он ждал этого момента так долго. Мечтал о нем. Планировал. И вот - сбылось. - Теперь ты мой, - прошептал он. - Теперь ты мой! Хах, да у меня щас встанет от радости! Джаббер вел машину медленно, наслаждаясь каждой секундой. В зеркале заднего вида отражалось лицо Занки. Серьги поблескивали в свете уличных фонарей, которые один за другим пробегали по салону, выхватывая из темноты то бледную щеку, то приоткрытые губы, то тонкую шею. Джаббер не мог оторвать взгляда. Каждый раз, когда свет падал на лицо Занки, он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, сейчас выскочит из груди. - Черт, - выдохнул он, сжимая руль так, что костяшки побелели. - Черт, какой же ты... какой же ты, блять... Он перевел взгляд на соседнее сиденье, где лежал ошейник. Джаббер взял его в руку, погладил большим пальцем гладкую поверхность, прикинул, как он будет смотреться на тонкой шее Занки. - Красота, - прошептал он. - Будешь как пёсик. Мой пёсик. Мой, мой, мой... Он засмеялся - тихо, сдавленно, почти истерично. Смех вырывался из груди вместе с дрожью, которая сотрясала всё тело, не давала усидеть на месте. Он ерзал на сиденье, перебирал пальцами руль, поглядывал в зеркало, снова на ошейник, снова в зеркало. - Занка, Занка, Занка-а, - напевал он, раскачиваясь в такт какой-то только ему слышной мелодии. - Едет мой Занка домой. Едет к своему папочке. А папочка его так ждал. Так ждал, так ждал...! Он повернул на пустынную дорогу, ведущую к дому. Фонарей здесь не было, только свет фар выхватывал из темноты голые ветви деревьев, мокрый асфальт, редкие покосившиеся столбы. Машину покачивало на ухабах, и голова Занки мягко перекатывалась по сиденью. - Не бойся, - сказал Джаббер, глядя на него в зеркало. - Не бойся, Занка. Теперь всё будет хорошо. Я позабочусь о тебе. Буду кормить с ложечки. Буду мыть. Буду одевать. Буду... Он замолчал, облизал пересохшие губы. В голове проносились картинки, одна другой ярче, одна другой откровеннее. Как Занка спит на матрасе в углу, свернувшись калачиком. Как Занка ест с его рук, послушно открывая рот. Как Занка смотрит на него снизу вверх, и в этих глазах нет страха, только покорность, только любовь, только благодарность. - Я научу тебя любить, - прошептал он. - Я научу, да! У меня много времени. У нас много времени. Будешь послушным, лады-ы-ы? Дом вырос из темноты неожиданно - старое здание на отшибе, с заколоченными окнами и покосившимся забором. Джаббер загнал машину в гараж, заглушил двигатель. Несколько секунд сидел неподвижно, слушая, как стучит сердце, как шумит в ушах кровь. Потом открыл дверь, вышел, открыл заднюю. Занка лежал на сиденье, всё так же неподвижно, всё так же прекрасно. Футболка задралась, открывая живот, трусы сбились, обнажая бедро. Джаббер смотрел на эту картину, и в голове у него всё плыло, путалось, смешивалось в один горячий, липкий ком. - Ты такой... - прошептал он. - Ты такой, блять...охрененный. Он наклонился, взял Занку на руки. Тело было теплым, податливым, пахло чем-то сладким, от чего у Джаббера закружилась голова. Он прижал его к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ноги предательски дрогнули в области коленок. - Хах, - выдохнул он, и голос его сорвался на хриплый, почти истеричный смешок. - Хах, Зан-Зан... да у меня щас реально встанет от такого вида! Он засмеялся, прижимая к себе бесчувственное тело, и смех этот был таким же безумным, как всё, что он делал. Он смеялся, и с каждым смешком внутри разгорался новый огонь, новый жар, новая волна возбуждения. - Ты только посмотри, - говорил он, неся Занку к дому. - Ты только посмотри, какой ты красивый. Какой ты... какой ты... мой. Мой! Мой! Мой! Он переступил порог, прошел через прихожую, спустился по лестнице в подвал. Здесь было темно, сыро, пахло плесенью и чем-то сладковатым, въевшимся в стены. Джаббер включил свет - тусклая лампочка под потолком замигала, разгоняя темноту по углам. В углу подвала был постелен старый матрас. Грязный, продавленный, но чистый - Джаббер мыл его, чистил, готовил для своего сокровища. Рядом с матрасом, в стене, было вбито толстое металлическое кольцо, к которому крепилась цепь. Цепь вела к ошейнику - такому же, как тот, что он держал в руке. Джаббер опустился на колени, осторожно уложил Занку на матрас. Голова его мягко упала на подушку, волосы разметались, серьги звякнули, коснувшись металлических пружин. - Вот ты и дома, - прошептал Джаббер, глядя на него сверху вниз. - Вот ты и дома, мой свет. Он взял ошейник, поднес к лицу Занки. Кожа была холодной, тяжелой, пахла новизной и чем-то химическим. Джаббер провел пальцами по внутренней стороне, где ошейник будет касаться шеи. - Сейчас, сейчас, - бормотал он, расстегивая замок. - Сейчас я его надену. Всё хорошо, да? Да, всё точно хорошо! Он приподнял голову Занки, осторожно, почти нежно, и надел ошейник. Металл щелкнул, замкнулся, и этот звук прозвучал в тишине подвала как приговор. Цепь легла на пол тяжелой змеей, ведя от шеи к стене, к кольцу, которое держало её. Джаббер сел рядом, глядя на свою работу. На бледную шею, обхваченную черной кожей. - Красиво, - выдохнул он. - Как же красиво, блять. Он протянул руку, провел пальцами по ошейнику, по шее, по ключице. Кожа была теплой, живой, пульсировала в такт сердцу. Джаббер чувствовал этот пульс, и каждый удар отдавался в нем самом, разгоняя кровь, разжигая огонь. - Скоро ты проснешься, - прошептал он. - Скоро ты все поймешь. И тогда... тогда начнётся самое интересное! Он наклонился, поцеловал Занку в лоб. Губы коснулись горячей, влажной кожи, и Джаббер замер на секунду, чувствуя этот вкус, это тепло, эту жизнь. - Спи, - сказал он, отстраняясь. - Спи, мой свет. Завтра у нас будет первый день. Первый день из многих. Из очень многих! Он встал, отошел к стене, сел на старый табурет. Сложил руки на коленях, глядя на спящего Занку. Он даже чуть голову на бок склонил, наслаждаясь этой картиной. - Мой, - прошептал он одними губами. - Мой. Мой. Мой. И в этой тишине, в этом подвале, в этом доме на отшибе, он был счастлив. Впервые за долгое время. По-настоящему счастлив. Сознание возвращалось не сразу. Сначала не было ни мыслей, ни образов - только ощущения. Тяжелая, свинцовая вата в голове. Пронзительная, сухая боль в висках, отдающая в корни зубов. Тошнота, подкатывающая к горлу кислотной волной. И странный, металлический привкус во рту - химический, сладковатый, въевшийся в язык, в нёбо, в самую глотку. Занка лежал на боку. Под щекой было что-то жесткое, воняющее сыростью и плесенью. Матрас. Старый, продавленный, с торчащими пружинами, которые впивались в бедро. Он попытался пошевелиться - и тогда пришло понимание. Шея болела. Не просто болела - ее сжимало что-то плотное, тяжелое, чужое. Кожа под этим чем-то горела, терлась о грубый материал, и каждый вдох отдавался в горле тупой, ноющей болью. Ошейник. Он понял это, когда попытался повернуть голову и услышал глухой, металлический звук - цепь звякнула, натянулась, и боль в шее стала острее, резче. Занка замер. Сердце его колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках, в затылке, в каждом позвонке. Он лежал, не двигаясь, и слушал. Тишина была густой, тяжелой, давящей на уши. Ни машин за окном, ни шагов за стеной, ни гула водопровода - ничего. Только его собственное дыхание, слишком громкое, слишком частое, и этот металлический звон, когда он снова попытался пошевелиться. Цепь вела от шеи куда-то в сторону. Занка приподнял голову и в тусклом, желтоватом свете, падающем откуда-то сверху, увидел, как она тянется к стене, к вбитому в бетон кольцу. Толстая, тяжелая, она лежала на полу, и он мог дойти до нее. Мог дойти. Должен был дойти. Он рванулся вперед. Ноги подкосились сразу - они были ватными. Он упал на колени, больно ударившись о бетон, но не остановился. Пополз. Руки скребли по холодному, влажному полу, пальцы царапали шершавую поверхность, ногти стучали по камню. Цепь тянулась за ним, звякала, ослабевала, и с каждым метром он чувствовал, как надежда - глупая, отчаянная, последняя - разгорается в груди. Он добрался до стены. Руки его вцепились в кольцо, вбитое в бетон. Металл был холодным, скользким, покрытым ржавчиной. Занка дернул. Ничего. Дернул сильнее - кольцо даже не шелохнулось. Он бил по нему кулаками, царапал бетон вокруг, сдирая кожу, ломая ногти. Кровь выступила на пальцах, потекла по запястьям, но он не чувствовал боли. Только эту стену. Только это кольцо. Только эту цепь, которая держала его, как собаку. - Давай, - шептал он, и голос его срывался на хрип, на кашель, на всхлип. - Давай, давай, ну же... Он схватил цепь обеими руками, рванул на себя, намотал на кулаки, рванул снова. Металл впился в ладони, разрезал кожу, но цепь не поддавалась. Она была толстой, тяжелой, кованой. Занка закричал. Крик вырвался из самой глубины, из того места, где еще теплилась надежда, где еще жил человек, который планировал свой день. Он кричал, и голос его бился о бетонные стены, дробился, возвращался эхом, множился, превращаясь в какой-то жуткий, нечеловеческий вой. - Помогите! Кто-нибудь! Помогите! Эй!!! Он бил кулаками в стену, царапал ее ногтями, оставляя на сером бетоне кровавые полосы. Он рвал цепь, выдирал ее из кольца, тянул, пока в горле не пересохло, пока в глазах не потемнело, пока силы не кончились. Он рухнул на пол, обессиленный, мокрый от пота и слез. Цепь звякнула, упав рядом. Ошейник впился в шею, напоминая о себе тупой, ноющей болью. Серьги били по щекам, холодные, тяжелые, и он слышал их звон - жалкий, беспомощный, как и он сам. Он лежал, глядя на стену, на кольцо, на свои разбитые руки, и чувствовал, как надежда умирает в нем. Медленно, мучительно, как всё, что было живым в этой темноте. - Никто не услышит, да?... - прошептал он. - Никто...нет... Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Он лежал на холодном бетоне, свернувшись калачиком, и слушал тишину. Слушал, как бьется его сердце. Слушал, как звенят серьги, когда он дышит. Слушал, как капает вода где-то в трубах. Шаги он услышал не сразу. Сначала просто скрип - где-то наверху, за тяжелой дверью. Потом шаги - медленные, тяжелые, мерные. Они спускались по лестнице - раз, два, три, четыре, - и с каждым шагом сердце Занки билось все быстрее, все отчаяннее. Дверь скрипнула. Свет - тусклый, желтоватый - упал на лестницу, на стены, на фигуру, что спускалась вниз. Джаббер. Тот самый мужчина из кофейни. Он остановился на последней ступеньке и посмотрел на Занку. - О! - сказал он, и голос его был низким, хрипловатым, почти ласковым. - Ты проснулся, Зан-Зан. Он улыбнулся. Улыбка была широкой, довольной, почти счастливой. В ней не было ни злобы, ни угрозы. Только удовлетворение. Только гордость. Только что-то еще, чему Занка не мог подобрать названия, но что заставляло кровь стынуть в жилах. Занка смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри него всё замерло. Как страх превратился в лед. - Зачем? - прошептал он, и голос его был чужим, сухим, как шелест опавших листьев. - Зачем вы это делаете? Что я вам сделал!? Джаббер шагнул к нему. Медленно, не торопясь. Опустился на корточки рядом, так что их лица оказались на одном уровне. Протянул руку, коснулся щеки Занки, провел пальцем по скуле, по виску, по серьге. Пальцы его были теплыми, сухими, с жесткой кожей и холодными кольцами. - Потому что я люблю тебя, всё ведь та-а-ак просто, - сказал он тихо. - Потому что ты мой свет. Мой маленький лучик. Потому что я ждал этого момента так долго... Он провел пальцами по ошейнику, по цепи, и кольца на его руке звякнули, задев металл. - Ты даже не представляешь, как я ждал. Как хотел. Как мечтал! Занка смотрел на него, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как пальцы Джаббера скользят по его шее, по ключице, по плечу. Чувствовал, как тот вдыхает его запах. Чувствовал, как этот человек, этот незнакомец, этот монстр, смотрит на него с такой нежностью, от которой кровь стынет в жилах. - Ты теперь мой, - сказал Джаббер. - Ты теперь дома. Никто тебя не тронет. Никто не посмеет. Только я. Я буду заботиться о тебе. Кормить. Мыть. Любить! Обещаю... Джаббер наклонился. Занка увидел это - как его лицо приближается, как губы складываются в поцелуй, как глаза закрываются в предвкушении. И в этот момент что-то внутри него взорвалось. Не страх. Не паника. Ярость. Чистая, белая, ослепительная ярость, которая пришла откуда-то из самой глубины, из того места, где еще теплилась жизнь, где еще не всё было сломано. Он дернулся. Резко, сильно, всем телом. Рука его взметнулась вверх, отталкивая лицо Джаббера, пальцы вцепились в дреды, в плечи, в грудь - куда угодно, лишь бы оттолкнуть, лишь бы не дать прикоснуться. - Не трогай! - закричал он, и голос его сорвался на хрип, на кашель, на вой. - Не трогай меня! Убери руки! Убери! Джаббер не ожидал. Он отшатнулся, выпустил плечи Занки, попытался перехватить его руки, но Занка бил, царапал, кусался. Ногти его оставляли на смуглой коже глубокие, кровавые полосы. Зубы клацали в миллиметре от чужих пальцев. Он был слаб - яд еще не выветрился из крови, мышцы дрожали, не слушались, - но в этой слабости была такая сила, такое отчаяние, что Джабберу пришлось отступить на шаг. - Ах ты... - выдохнул Джаббер, и в голосе его не было злобы. Было удивление. И восхищение. - Ах ты, сучка... живучая... Он бросился на Занку. Занка попытался отползти, но Джаббер  успел навалиться сверху, прижимая его к матрасу, к бетону, к полу. Занка бился под ним, как рыба об лед, извивался, вырывался, кричал. Но Джаббер был тяжелее, сильнее. Он поймал руки Занки, прижал их к полу по обе стороны от головы. Колено его впилось в бедро, не давая вывернуться. - Пусти! - кричал Занка. - Пусти, ублюдок! Пусти! Джаббер не слушал. Он смотрел сверху вниз, на это лицо - раскрасневшееся, мокрое от слез, с размазанной по щекам кровью, с глазами, полными такой ненависти, что у самого перехватывало дыхание. - Какой же ты... - прошептал он. - Какой же ты красивый, когда злишься... Он сжал пальцы на горле. Сначала просто положил ладонь, ощущая, как под ней бьется пульс. Потом нажал. Не сильно, только чтобы почувствовать. Занка замер, глядя на него снизу вверх, и в глазах его, сквозь ненависть, проступил страх. - Отпусти, - прошептал он. - Пожалуйста... отпусти...по... Джаббер нажал сильнее. Пальцы его сомкнулись на тонкой шее, сдавили горло, перекрывая воздух. Занка захрипел, забился, попытался вдохнуть - но не смог. Руки его рванулись к запястьям Джаббера, ногти впились в кожу, оставляя глубокие, кровавые царапины. Но Джаббер не отпускал. Он смотрел, как лицо Занки наливается краской, как глаза расширяются, как губы синеют, и чувствовал, как внутри него разгорается что-то огромное, всепоглощающее. Занка перестал дышать. Грудная клетка его замерла, не поднимаясь больше. Глаза закатились, показывая белки. Пальцы, царапавшие запястья Джаббера, разжались, упали на матрас. Тело обмякло. Джаббер держал его еще секунду. Две. Три. Потом разжал пальцы. Воздух ворвался в легкие Занки с хрипом, с кашлем, с судорожным, рваным всхлипом. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и его тело билось в конвульсиях, пытаясь вдохнуть, вдохнуть, вдохнуть. Джаббер не дал ему опомниться. Рука его вцепилась в светлые волосы, дернула вверх, заставляя голову запрокинуться. Губы его нашли лоб Занки - влажный, горячий, покрытый испариной и слезами. Он поцеловал. Долго. Медленно. Смакуя. Чувствуя, как под губами бьется пульс, как дрожит кожа, как воздух со свистом входит в открытый рот. - Тихо, - прошептал он, не отпуская волос. - Тихо, мой свет. Все хорошо. Ты ведь жив, да? Я же не дам тебе умереть. Ты просто...должен стать немного...послушне! И у нас всё станет просто отлично! Он отпустил голову, и Занка рухнул на матрас, свернувшись калачиком, сжимаясь в комок, пытаясь стать маленьким, незаметным, несуществующим. Джаббер сидел рядом, глядя на него сверху вниз. На бледное лицо. На синие губы. На серьги, которые дрожали в такт дыханию. Он закусил губу, поднял руку, мягко проводя пальцами по виску, по мокрой от слез щеке, по припухшим, искусанным губам. Занка не двигался. Только дышал - часто, рвано и этот звук был единственным, что нарушало тишину. - Ты такой чудный, Занка, - сказал он тихо, и голос его был низким, почти благоговейным. - Такой красивый. Я смотрел на тебя так долго... а теперь ты здесь. Он убрал руку, встал. Ноги слегка затекли от неудобной позы. - Тебе тут понравится, - сказал он, и голос его стал тверже, увереннее. - Обещаю. Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Буду кормить тебя, мыть, одевать. - он загибал пальцы, когда перечислял. - Никто тебя не тронет. Никто не посмеет. Только я. Мы будем вместе. Нам будет классно! Хах, правда ведь? Он засмеялся - тихо, сдавленно, и смех этот был таким же безумным, как и всё, что он делал. Занка не отвечал. Он лежал, сжавшись в комок, и смотрел в стену. На кольцо. На цепь. На свои разбитые руки. Он думал об Энжине. О том, что тот, наверное, уже ищет его. Джаббер постоял еще немного, потом развернулся и пошел к лестнице. Шаги его были тяжелыми, медленными, и каждый шаг отдавался в голове Занки глухим, давящим эхом. - Лады, я скоро вернусь, - бросил он через плечо. - Принесу тебе поесть, что ли. Ты небось голодный. Надо набраться сил! Дверь скрипнула. Ступеньки заскрипели под тяжелыми ботинками. Потом щелкнул замок, и тишина стала полной. Джаббер вернулся через несколько часов. Шаги он услышал задолго до того, как скрипнула дверь. Тяжелые, медленные, они спускались по лестнице, и с каждым шагом сердце Занки сжималось в тугой, болезненный комок. Он лежал, не двигаясь. Надеялся, что это не надолго. Надеялся, что его оставят в покое. Надеялся на то, чего не могло быть. Дверь скрипнула. Свет упал на лестницу, на стены, на фигуру с подносом в руках. Джаббер спустился вниз, поставил поднос на ящик у стены и подошел к матрасу. - Ты не спал? - спросил он, и голос его был низким, почти ласковым. - Я так долго возился, блин... хотел сделать тебе что-нибудь вкусное. Он опустился на корточки рядом, и Занка почувствовал его запах, невольно поморщившись. Джаббер взял поднос, поставил его на пол между ними. Яичница, ветчина, хлеб. Кофе. Пар поднимался над кружкой, и Занка смотрел на него, не видя. - Я покормлю тебя, - сказал Джаббер, и в голосе его появилась интонация - уверенная, не терпящая возражений. - Приподнимись. Занка не пошевелился. Джаббер ждал. Секунду. Две. Потом его рука легла на плечо, пальцы сжались, приподнимая. - Я сказал - приподнимись. Занка дернулся, сбрасывая руку. Цепь дёрнулась, качнула ошейник, острые уголки впились в шею, но он не чувствовал боли. Только это глухое, упрямое желание не подчиняться. Не сдаваться. - Не хочу, - прошептал он, и голос его был хриплым, чужим. Джаббер замер. Тишина повисла в подвале, тяжелая, давящая. Занка чувствовал на себе его взгляд, и этот взгляд жег кожу. Он слышал, как Джаббер дышит - ровно, спокойно, но в этом спокойствии было что-то страшное, неумолимое. Джаббер медленно убрал поднос. Поставил его на пол, подальше от матраса. Занка слышал, как звенит посуда, как стучит ложка о край тарелки. Слышал, как Джаббер встает, как его тень падает на него, закрывая тусклый свет лампочки. Удар пришел неожиданно. Рука Джаббера взметнулась вверх и опустилась на щеку Занки с такой силой, что голова его дернулась в сторону, а в ушах зазвенело. Боль вспыхнула ярко, ослепительно, разлилась по лицу, по шее, по плечам. Занка не успел даже вскрикнуть - только выдохнул, коротко, сдавленно, и почувствовал, как губа распухла, как кровь выступила на языке. Он лежал, глядя в стену, и чувствовал, как слезы - от унижения, от боли, от бессилия - текут по щеке, смешиваясь с кровью. Джаббер наклонился. Рука его схватила ошейник, дернула, притягивая Занку к себе. Металл впился в горло, перекрывая дыхание, и Занка закашлялся, забился, но Джаббер держал крепко, не отпуская. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Занка видел каждую пору на его коже, каждый шрам, каждый волосок в дредях, падающих на лицо. Видел глаза - темные, безумные, в которых горел такой дикий, такой голодный огонь, что у самого перехватывало дыхание. - Детка, - прошептал Джаббер, и голос его дрожал, срывался на хрип. - Не испытывай мое терпение, лады? Я ж... не хочу тебе делать больно. А ты вынуждаешь. Пальцы его сжались сильнее, и ошейник впился в шею, заставляя Занку запрокинуть голову. - Я хочу, чтобы ты был счастлив. Хочу, чтобы тебе было хорошо. Хочу заботиться о тебе. Но ты... Ты не понимаешь, что я для тебя делаю. Что я пытаюсь тебя спасти! Он ослабил хватку, провел пальцами по щеке Занки, по распухшей губе, по подбородку. - Ты будешь есть, - сказал он, и в голосе его не было вопроса. - Ты ведь должен быть сытым и здоровым, да? Он отпустил ошейник, и Занка рухнул на матрас, задыхаясь, кашляя, хватая ртом воздух. Джаббер взял поднос, поставил его рядом с матрасом. Пододвинулся ближе, взял ложку, зачерпнул яичницу. - Открой рот, - сказал он. Занка не двигался. Взгляд у него был пустой, потерянный. Он провёл по стене, по своим рукам, по подносу и наконец поднял взгляд на самого Джаббера. Тот сидел и тихо постукивал ложкой о край тарелки. Ждал, терпеливо ждал, когда Занка наконец соизволит подчиниться. - Открой рот, - повторил он, и в голосе его появилась сталь. Занка закрыл глаза. Ложка коснулась губ. Теплая, пахнущая яйцом и маслом. Он не открывал рта. Джаббер ждал. Секунду. Две. Потом пальцы его сжали челюсть, разжимая, и ложка впихнула еду в рот, почти в горло. - Ты мелкий...Жуй! - приказал Джаббер. - Жуй, или я заставлю тебя давиться! В самую глотку пропихну! Занка жевал. Сквозь слезы, сквозь кровь, сквозь желание выплюнуть, вытолкнуть эту еду, которая была так же ненавистна, как и руки, которые его кормили. Он глотал, давился, кашлял, но глотал. Джаббер кормил его методично, тщательно, следя, чтобы он прожевал каждый кусочек. - Вот так, - говорил он, вытирая рот Занки салфеткой. - Вот так, мой свет. Смотри как всё хорошо получается ,когда ты меня слушаешь ,а? Он кормил его до тех пор, пока тарелка не опустела. Потом взял кружку с кофе, поднес к губам. - Пей. Маленькими глотками. Занка пил. Кофе был теплым, горьким, обжигал распухшие губы. Он пил, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Надежда. Или он сам. Джаббер поставил пустую кружку на поднос, отодвинул его. Провел рукой по волосам Занки, по щеке, по серьге. Пальцы его задержались на голубой кисточке, погладили ее. - Красивые, - сказал он. - Я сразу их заметил. Еще тогда, в кофейне. Они тебе очень идут. Он наклонился и поцеловал Занку в висок. Задержался губами дольше положенного ,если так вообще можно было сказать. - Видишь? Не так уж и сложно. Здесь не надо думать, не надо решать, не надо выбирать. Я всё решу за тебя. Я знаю, что тебе нужно. Ты только ешь, спи, отдыхай. А я позабочусь... Он встал, взял поднос и пошел к лестнице. Шаги его были тяжелыми, медленными, и каждый шаг отдавался в голове Занки глухим, давящим эхом. Дверь скрипнула. Ступеньки заскрипели. Потом щелкнул замок, и тишина стала полной. Занка лежал, не двигаясь. Чувствовал, как в желудке поднимается что-то горячее, тяжелое. Он попытался сдержать это, но тело не слушалось. Рвота подкатила к горлу внезапно, резко, и он перегнулся через край матраса, извергая из себя то немногое, что заставили проглотить. Желудок сжимался спазмами, выталкивая остатки еды, смешанные с желчью. Занка стоял на коленях, дрожа, обхватив себя руками, и чувствовал, как слезы - горячие, бессильные - текут по щекам, смешиваясь с рвотой, капая на бетонный пол. Когда спазмы прекратились, он рухнул на матрас, свернувшись калачиком. Во рту было кисло, горько, пахло кофе и желчью. Он вытер губы тыльной стороной ладони, и рука запачкалась в том, что он только что выблевал. Запах был тошнотворным, липким, въедался в ноздри, в кожу, в волосы. Занка лежал, глядя на темное пятно, расползающееся по бетону, и чувствовал, как внутри него разливается пустота. Он следил взглядом, как лужа подбирается всё ближе и ближе к матрасу, как запах становится совсем невыносимым - кислым, сладковатым, въедающимся в ноздри, в горло, в самую кожу. Он уткнулся носом в сгиб локтя, стараясь не чувствовать, стараясь не дышать, стараясь провалиться в темноту, где нет этого запаха, этой сырости, этого подвала. Сон не приходил. Он лежал, сжимаясь в комок, и чувствовал, как вонь подбирается всё ближе, как она заполняет лёгкие, как от неё начинает мутить снова. Он попытался перевернуться на другой бок, но это вовсе не помогло. Занка сел. Движение вышло медленным, тяжёлым - каждый мускул ныл, каждая косточка скрипела. Он огляделся. В углу подвала, за ящиками, темнела куча мусора - старые тряпки, газеты, какие-то обрывки ткани. Он подполз к ней, цепь волочилась следом, позвякивая. Рука его нащупала что-то мягкое, влажное - старая футболка, грязная, воняющая плесенью и сыростью. Он вытащил её, сжал в кулаке и пополз обратно к луже. Колени скользили по бетону, пальцы царапали холодный пол. Он остановился над пятном, чувствуя, как запах ударяет в нос с новой силой, как желудок сжимается спазмом. Занка задержал дыхание и начал вытирать. Тряпка впитывала жидкость медленно, тяжело. Он давил на неё, тер бетон, снова выжимал, снова тёр. Руки его дрожали, но он не останавливался. Он тёр до тех пор, пока на бетоне не осталось только влажное, тёмное пятно, которое уже не убрать. Только тогда он отбросил тряпку в сторону мусора. Она упала с тихим, влажным шлепком, и Занка смотрел на неё, чувствуя, как в горле подкатывает новый ком тошноты. Но желудок был пуст. Даже на это сил уже не было. Он отполз обратно к матрасу, свернулся калачиком, обхватив себя руками. Серьги холодили щёки, цепь тяжело лежала на боку. Он закрыл глаза и провалился в темноту. Не сон - просто отсутствие света, отсутствие мыслей. Занка перестал считать. Сначала он пытался - отмечал приходы Джаббера, отсчитывал кормления, считал, сколько раз успевает проголодаться между ними. Но дни были слишком похожими. Они накладывались друг на друга, сливались в одно серое, тягучее пятно, где не было ни утра, ни дня, ни ночи. Только еда, которую он глотал через силу. Только кофе, которое он раньше так любил, а теперь от которого его тошнило. Только руки, которые кормили, мыли, переворачивали на другой бок. Он больше не сопротивлялся. Не потому что не хотел - просто тело перестало слушаться. Когда Джаббер приходил с подносом, он уже не отворачивался. Открывал рот, жевал, глотал. Иногда его рвало - тогда Джаббер держал его за плечи, пока желудок сжимался спазмами, а потом вытирал лицо влажной тряпкой и кормил снова. Занка не помнил вкуса еды. Только горечь во рту и тяжесть в желудке, которая оставалась после. Когда Джаббер мыл его, он стоял, не двигаясь. Вода стекала по спине, по груди, по ногам. Руки Джаббера скользили по коже, и Занка чувствовал их, но они были такими же чужими, как вода, как воздух, как этот подвал. Иногда Джаббер задерживался на рёбрах, на ключицах, на бёдрах - и Занка стоял, глядя в стену, и ждал, когда это закончится. Когда Джаббер целовал его в висок, он не отворачивался. Просто смотрел в одну точку на стене - туда, где трещина расходилась на три ветки. Губы Джаббера были сухими, горячими, и они задерживались на коже дольше, чем нужно. Занка чувствовал, как они двигаются, как шепчут что-то, чего он не слышал. Серьги удостоились особого внимания. Джаббер любил трогать их - проводил пальцем по голубой кисточке, иногда наклонялся и целовал мочку уха, заставляя серьгу качнуться и звякнуть. Занка чувствовал эти прикосновения острее, чем все остальные. Но он не знал почему. Иногда, когда Джаббер уходил, Занка ловил себя на том, что смотрит на дверь. Мечтал, что она откроется и он выбежит. Мечтал, что кто-то придет за ним. Мечтал, что проснется в своей постели, в своей квартире, в своей жизни, и всё это окажется сном. Но дверь не открывалась. Никто не приходил. И он оставался здесь, в темноте, с человеком, от которого со временем всё сильнее и сильнее начинало пахнуть потом и немытой кожей. Он не знал, сколько прошло. Может, неделя. Может, месяц. Может, год. Он перестал считать. Однажды - Занка не знал, какой это был день по счету, - Джаббер пришел без подноса. Он стоял на пороге, прислонившись к косяку, и смотрел. В руках его было что-то большое, завёрнутое в старое одеяло. Он улыбался - не так, как обычно, не ласково, не терпеливо. Он улыбался как-то иначе. Почти празднично. - Я принес тебе кое-что, - сказал он, и голос его был низким, почти торжественным. - Подарок. Уверен, тебе понравится! Занка не ответил. Он лежал на боку, поджав колени к животу, и смотрел в стену. В ту самую трещину, которая казалось со временем становится всё больше. Он уже изучил её до последней чёрточки. Джаббер шагнул в подвал, поставил свёрток на пол и подошел к матрасу. - Давай-давай, вставай, - сказал он. - Или я тебя подниму. Занка поднялся. Медленно, с трудом, опираясь на дрожащие руки. Тело болело, ноги не слушались, но он встал на колени, потом на ноги. Джаббер поддержал его за локоть, холодные кольца на пальцах неприятно коснулись кожи. - Иди сюда, - сказал Джаббер, подводя его к свертку. - Посмотри. Он сдернул одеяло. Зеркало было большим, старым, в тяжёлой деревянной раме. Оно стояло на полу, прислонённое к ящику, и его поверхность, мутноватая, с трещиной, рассекавшей стекло наискось, отражала тусклый свет лампочки. Занка смотрел в него. И не узнавал себя. Лицо, которое смотрело на него из зеркала, было чужим. Бледным, почти белым, с провалившимися щеками и запавшими глазами, которые казались огромными, чёрными дырами на этом сером, безжизненном лице. Губы потрескались, на них запеклась кровь в уголках. Волосы, когда-то светлые, висели спутанными, безжизненными прядями, слипшимися от грязи и пота. Из-под них выглядывали серьги - голубые, единственное яркое пятно на этой выцветшей, серой картине, - и они казались чужими, неуместными, как украшение на трупе. Шея была обвита тёмными полосами - следы от ошейника, который впивался, когда он пытался отвернуться. Ключицы выступали так резко, что, казалось, кожа вот-вот лопнет. Грудная клетка - каждая косточка, каждый сустав - проступала сквозь тонкую, серую кожу. На груди и животе синели, желтели, багровели отпечатки пальцев - там, где Джаббер держал его, сжимал, притягивал к себе. Он был живым скелетом, обтянутым кожей, испещрённой следами чужих рук. Джаббер стоял за его спиной. Руки его лежали на плечах Занки, пальцы сжимали выступающие косточки. Он смотрел в зеркало не на себя, а на Занку. В его глазах было что-то, чему Занка не мог подобрать названия. Почти благоговение. - Видишь? - прошептал Джаббер, и голос его звучал с почти религиозным благоговением. - Видишь, какая чистота? Вся шелуха, вся мишура, вся грязь того мира... она смыта. Я стёр её! Осталось только самое главное. Суть. Ты. Настоящий... Занка смотрел в зеркало. Смотрел на этого незнакомца, на его синие глаза - огромные, испуганные, живущие своей жизнью на мёртвом лице. Смотрел на следы на шее, на груди, на бёдрах. Смотрел, как серьги качаются, когда он дышит, и как этот незнакомец в зеркале повторяет каждое его движение, каждую дрожь. - Здесь нет грязи, - продолжал Джаббер. - Здесь нет выбора. Нет решений, которые тебя мучили. Нет людей, которые тебя использовали. Только ты. И я. Мы. Он провёл пальцами по щеке Занки, по впадине под скулой, по линии губ. - Ты даже не представляешь, как я ждал этого момента. Как хотел, чтобы ты увидел себя настоящим. Таким, каким я тебя вижу... Занка молчал. Он смотрел в зеркало и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается, ломается, перестраивается. Сопротивление, которое держало его на плаву все эти дни, вдруг показалось ненужным. Тяжелым. Бесполезным. - Почему? - прошептал он. Голос его был чужим, сухим, как шелест опавших листьев. - Зачем? Джаббер наклонился, и его губы коснулись уха Занки. - Потому что я люблю тебя, - сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти нежным. - Потому что ты - мой свет. Потому что я спас тебя. От мира. От него. От тебя самого. Он поцеловал Занку в висок, и Занка чувствовал, как его губы задерживаются на коже, как дыхание обжигает. - Ты устал, - сказал Джаббер. - Я знаю. Но теперь всё закончилось. Теперь ты можешь просто... быть. Занка смотрел в зеркало. Но не видел ничего. Ничего не чувствовали не ощущал, будто в каком то вакууме. Наверное, единственное, что он чувствовал, как что-то внутри него отпускает. Как стена, которую он строил все эти дни, рушится, осыпается, превращается в пыль. - Да...Спасибо, - прошептал он. Слова вырвались сами. Он даже не думал говорить что-то подобное. Они просто вышли из горла, как воздух, как стон, как что-то, что держалось слишком долго и наконец отпустило. Джаббер замер. Занка чувствовал, как он стоит за спиной, как его дыхание становится чаще, как пальцы сжимают плечи. Он ждал удара, ждал смеха, ждал чего-то, что разрушит этот момент. Но Джаббер молчал. Потом его руки обвили Занку, прижали к себе, и он уткнулся лицом в его волосы. - Да, - прошептал он. - Пожалуйста, Занка. Всегда пожалуйста! Занка стоял, не двигаясь. Он смотрел в зеркало на этого незнакомца, который смотрел на него пустыми глазами. Смотрел, как Джаббер обнимает его, как его губы касаются его волос, и он не чувствовал ничего. Ни отвращения, ни боли, ни даже грусти. - Теперь ты мой, - сказал Джаббер. - Ты это понял. Мне так приятно... Занка закрыл глаза. Он чувствовал, как слезы - последние, какие у него были, - текут по щекам, падают на руки Джаббера, на его собственную грудь, на пол. Он не знал, почему плачет. От облегчения. От страха. От того, что впервые за долгое время он не знал, чего хочет. Не знал, кто он. Не знал, есть ли у него будущее. И вновь, всё с самого начала. Ничто не менялось ото дня в день, они были похожи. Занка переживал день сурка в Аду. Он вновь лежал, пытался переварить всё в своей голове и желудке, когда вновь услышал шаги. Торопливые таки, сбивчивые. Казалось Джаббер перепрыгивал через ступеньку, чтобы оказаться как можно быстрее здесь. Дверь распахнулась. Джаббер влетел в подвал, и в руках у него была газета. Свежая, пахнущая типографской краской, она казалась такой чужой в этом сыром, затхлом подвале, как кусок другого мира, который случайно занесло сюда. Глаза Джаббера горели лихорадочным, возбужденным блеском. Он тяжело дышал, будто бежал всю дорогу. - Посмотри, что я нашел, Зан-Зан, - выдохнул он, и голос его дрожал, срывался на хрип. - Посмотри, что они пишут. Что он пишет! Ну и бред, а!? Он опустился на корточки рядом с матрасом, развернул газету, ткнул пальцем в страницу. Занка не двигался. Он совершенно не желал смотреть на этот клочок бумаги. Было ощущение, что Занка вовсе забыл, как выглядят буквы, пока тут находился. - Смотри! - Джаббер схватил его за подбородок, повернул голову, заставляя смотреть. - Смотри, Занка. Это же ты. Твой портрет. Смотри сюда... Занка увидел. В нижнем углу страницы, в рубрике «Происшествия», был напечатан его собственный портрет. Тот самый, что он использовал для пропуска на работу. Он улыбался в камеру, чуть смущенно, его синие глаза были ясными и ничего не подозревающими, светлые волосы аккуратно уложены, голубые серьги блестели на солнце. А под фотографией жирным шрифтом было выведено: «РОЗЫСК. Пропал без вести Занка Н. Любая информация...» Воздух вырвался из его легких со свистом. Сердце, которое он считал мертвым, вдруг ожило, забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он узнал себя. Того себя. Того, кто еще был жив, кто еще надеялся, кто еще мог улыбаться. Его пальцы, вдруг снова обретшие силу, впились в края газеты, сминая ее, разрывая гладкую поверхность. - Дай, - прохрипел он, вырывая газету из рук Джаббера. - Дай сюда. Отдай... Джаббер не сопротивлялся. Он смотрел, как Занка жадно вчитывается в строки, как его глаза бегают по странице, как губы шевелятся, перечитывая слова. Короткая заметка. Сухие факты: когда был замечен в последний раз, во что был одет... Имя Энжина упоминалось как заявившего о пропаже. В конце был номер телефона для связи. - Он ищет меня, - прошептал Занка, и голос его дрожал, срывался на всхлип. - Он ищет меня, Джаббер. Он не забыл. Он... - Он играет в героя! - взорвался Джаббер. Занка не успел среагировать. Газету вырвали из его рук, скомкали, швырнули в стену. Бумажный ком глухо стукнулся о бетон и упал в темноту, в мусор, в пыль. - Он не ищет тебя! - кричал Джаббер, и лицо его было красным, искаженным, с налитыми кровью глазами. - Он ищет повод для жалости! Для своих дурацких картин! Чтобы все видели, какой он заботливый, какой он хороший! А ты - просто тема, просто вдохновение, просто... - Заткнись! - крик вырвался из горла Занки, хриплый, рваный, почти нечеловеческий. - Ты не знаешь его! Ты ничего о нем не знаешь! Он попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на колени, больно ударившись о бетон. Занка не чувствовал ничего, кроме гнева, затклой надежды и отчаяния, которое разливалось изнутри. - Он любит меня! - кричал Занка, и слезы текли по его щекам, падали на пол, на цепь, на его собственные руки. - Он придет за мной! Он найдет меня! Он... - Он не придет! - Джаббер рухнул на колени перед ним, схватил его за плечи, встряхнул так, что зубы клацнули. - Он не придет, Занка! Ты думаешь, он ищет?! Ты думаешь, он ночами не спит? Он спит, Занка! Он ест, пьет, ходит на выставки, целуется с кем-то другим, живет своей жизнью! А я... я здесь! Я с тобой! Я не сплю ночами! Я кормлю тебя, мою тебя, забочусь о тебе! А он? Он раздает интервью и ждет звонков! Какая дешевая драма! Занка смотрел на него, заливаясь слезами. В груди его билось что-то огромное, горячее, неконтролируемое. Он хотел кричать, хотел верить, хотел надеяться. Но слова Джаббера, такие безумные и такие убедительные, попадали прямо в цель, в самое больное место его собственных сомнений. - Он... он не такой, - прошептал Занка, и голос его сорвался, превратился в хрип. - Он хороший... он любит меня... он... - А я? - Джаббер схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. - Я, Занка? Я что, плохой? Я что, не люблю тебя?! Я что, не забочусь о тебе? Я здесь, с тобой, каждый день, каждый час, каждую минуту! Я знаю, что ты ешь, как ты спишь, когда ты просыпаешься! Я знаю каждую твою косточку, каждый шрам, каждую складочку! А он? Он знает, что ты любишь на завтрак? Он знает, от чего тебя тошнит? Он знает, как ты выглядишь, когда плачешь? Он не знает ничего, Занка! Ничего!!! Джаббер отпустил его, откинулся назад, тяжело дыша. Глаза его были мокрыми, и Занка смотрел на это и не мог понять - слезы это или пот. - Я столько для тебя сделал, - сказал Джаббер тише, и голос его дрожал, срывался на шепот. - Я вытащил тебя из той жизни, где тебя использовали, где тебя не ценили, где тебя... тебя просто разрывали на части. Я дал тебе покой. Я дал тебе тишину. Я дал тебе себя. А он... он даже не знает, что ты жив... Занка смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как надежда - та самая, что вспыхнула в нем, когда он увидел свое фото, - умирает, превращается в пепел. - Он не придет, - прошептал Джаббер. - Никто не придет. Слышишь? Никто за тобой не придёт. Но у тебя есть я! Он подполз ближе, обнял Занку, прижал к себе, и Занка чувствовал, как бьется его сердце - ровно, спокойно, уверенно. Как руки гладят спину, волосы, серьги. Как губы шепчут что-то тихо, ласково, неразборчиво. - Ты мой, - сказал Джаббер. - Ты мой, Занка. И никто тебя не заберет. Никогда, хах...ты будешь рядом со мной всё-ё-ё время. Занка не отвечал. Он смотрел в темноту, туда, где упала скомканная газета. Он думал об Энжине. О том, что тот, наверное, уже ищет его. О том, что, наверное, никогда не найдет. О том, что Джаббер, возможно, прав. Что там, снаружи, жизнь идет своим чередом, а здесь, в этом подвале, время остановилось. Навсегда. Джаббер держал его, гладил по волосам, и Занка не сопротивлялся. Сил не было. Надежды не было. Была только эта темнота, этот запах, эти руки, которые сжимали его так крепко, будто боялись отпустить. - Я так стараюсь для тебя, - прошептал Джаббер, и в голосе его было что-то жалкое, почти детское. - Я так стараюсь, Зан-Зан. Почему ты не понимаешь? Почему ты не видишь? Я плохо стараюсь?... Занка закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, и он чувствовал, как они собираются в ямочках над ключицами, стекают по груди, оставляя на коже солёные дорожки. Внутри него было пусто - не то облегчение, не то страх, не то что-то такое, чему он не мог подобрать названия. Он не знал, кому верить. Не знал, что правда, а что - нет. Не знал, есть ли смысл ждать чего-то, кроме очередного прихода, очередной тарелки, очередной ночи в этой темноте. Он знал только, что дышит. Что сердце ещё бьётся. Что он здесь. Джаббер прижался губами к его макушке. Долго держал так, будто хотел вдохнуть в себя этот запах, эту тишину, эту покорность, которая наконец пришла. - Не плачь, - выдохнул он в волосы. - Я с тобой. Я всегда с тобой. Он отстранился, встал. Подошёл к стене, где валялась скомканная газета. Поднял её, разгладил коленом, посмотрел на снимок. На его лице снова появилась та самая улыбка - спокойная, почти умиротворённая. - Хорошая картинка, - сказал он, разглядывая фото. Он сложил газету, сунул в карман и направился к лестнице. Уже на ступеньке обернулся, бросил через плечо: - Отдыхай. Завтра я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое! Дверь закрылась. Шаги затихли. Занка лежал неподвижно, глядя в стену. В ушах ещё гудело - то ли от крика, то ли от тишины, которая навалилась после, тяжёлая, давящая, въедающаяся в самые кости. Он смотрел непойми куда, и пытался заставить себя думать. О том, как выбраться. О том, как освободиться. О том, чтобы снова увидеть свет. Мысли не шли. Они обрывались, путались, тонули в этой вязкой, липкой пустоте, которая заполняла голову, грудь, каждую клетку. Он знал, что должен бежать. Должен попытаться. Должен ждать момента. Но сил не было. Не физических - тех и так почти не осталось, - а тех, других, которые когда-то заставляли его вставать после каждого падения, сжимать кулаки, идти вперёд. Теперь кулаки лежали на матрасе разжатые, бледные, беспомощные. В кармане куртки Джаббера, которая висела где-то наверху, в прихожей, лежала сложенная газета. Его фотография. Его улыбка. Его лицо, которое ещё надеялось. Занка думал о ней - и не мог понять, что чувствует. Тошноту? Стыд? Или тупую, тягучую боль от того, что тот человек, который смотрел с бумаги, был ему теперь почти чужим. Он перевернулся на спину, уставился в потолок. Лампочка под ним мигала, отбрасывала прыгающие тени, и Занка следил за ними, цеплялся за их движение, чтобы не провалиться снова в эту темноту, где не было ничего. Он ждал. Не чуда. Не спасения. Не того, что дверь откроется и кто-то войдёт. Просто ждал, когда этот день закончится. Когда наступит следующий. И тот, что за ним. И все остальные, которые будут такими же - серыми, тягучими, пустыми. Сердце стучало ровно. Глухо. Без надежды. Дни после газеты потеряли очертания. Занка перестал отличать одно кормление от другого, один приход от следующего. Время превратилось в нечто тягучее и бесконечное - не темнота, не свет, а просто отсутствие всего, что могло бы обозначить его течение. Он лежал, дышал, глотал, когда ложка касалась губ. Всё остальное перестало иметь значение. Его тело менялось. Кожа обтягивала кости так плотно, что, когда он лежал на боку, рёбра оставляли на матрасе вмятины. Пальцы стали тонкими, почти прозрачными, суставы выступали, как у старого, давно умершего дерева. Серьги, когда-то лёгкие, теперь казались тяжелыми - они давили на мочки, и Занка иногда поднимал руку, чтобы поддержать их, но сил хватало только на то, чтобы коснуться голубых кисточек и уронить пальцы обратно. В подвале ничего не менялось. Только запах стал другим - не резким, не тяжёлым, а каким-то осевшим, въевшимся, почти родным. Занка больше не чувствовал его. Как не чувствовал холода, когда матрас промокал, и влаги, когда стены начинали потеть. Джаббер приходил, садился рядом, говорил. Занка слышал его голос, но слова распадались на звуки, не складываясь в смысл. Он только ждал, когда ложка коснётся губ, когда нужно будет открыть рот, проглотить, закрыть. Это было единственное, что требовалось от него. Единственное, что он ещё умел. Джаббер кормил его с вилки, и Занка глотал через силу, чувствуя, как яичница царапает горло, как комок сползает в пустой желудок и остается там свинцовой тяжестью. Глаза его были полуприкрыты, он смотрел куда-то в сторону, на ящики, на груду старой одежды, на что угодно, только не на вилку, которая подносилась ко рту с методичной, терпеливой настойчивостью. Внезапно наверху зазвонил телефон. Звук был резким, чужим в этой тишине. Занка вздрогнул, и вилка скользнула по губе, оставляя мокрый след. Джаббер замер, прислушиваясь. Звонок повторился, и он выругался сквозь зубы, поставил поднос на пол. - Сиди здесь, - бросил он и вышел, не закрыв за собой дверь. Лестница, ведущая наверх, была видна. В проеме вверху виднелся кусок прихожей, серой, пыльной, и дверь. Входная дверь. Занка смотрел на нее, и сердце его колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он смотрел, и внутри него поднималось что-то, что он считал мертвым. Что он сам похоронил в этом подвале, в этой темноте, в этой тишине. Дверь была открыта. Она была прямо там. Он рванулся. Тело отозвалось болью - мышцы затекли, суставы хрустнули, но он не остановился. Он перевернулся на живот, подтянул колени, встал на четвереньки. Ладони скользили по бетону, пальцы царапали шершавую поверхность. Он подполз к подносу, схватил вилку - металл был холодным, скользким, и пальцы не слушались, соскальзывали, не могли ухватить как следует. Наверху Джаббер говорил по телефону. Голос его был приглушенным, неразборчивым, но Занка не пытался разобрать слова. Он смотрел на замок ошейника. Пальцы его, дрожащие, неуклюжие, пытались засунуть зубья вилки в зацеп, и металл скрежетал о металл. Один зубец загнулся. Он согнул его пальцами, не чувствуя, как острый край впивается в кожу, и снова сунул в замок. Повернул. Надавил. Еще раз. Еще раз. Еще раз. Еще раз. Еще... Щелчок. Ошейник раскрылся, и Занка почувствовал, как тяжесть спадает с шеи. Он замер на секунду, чувствуя, как воздух касается кожи там, где раньше было только железо. Потом отбросил ошейник в сторону, поднялся, хватаясь за стену, чтобы не упасть. Ноги не слушались. Они были ватными, чужими, и он стоял, шатаясь, чувствуя, как каждый мускул дрожит от напряжения. Наверху Джаббер все еще говорил. Занка двинулся к лестнице. Ступеньки были крутыми, скрипучими. Он поставил ногу на первую, перенес вес, и доска жалобно застонала. Замер, прислушиваясь. Голос Джаббера был ровным, спокойным. Занка поднялся выше. Вторая ступенька. Третья. Каждое движение давалось с трудом - пальцы ног впивались в дерево, колени подгибались, спина покрылась холодным потом. Он добрался до верха. Прихожая была маленькой, темной. Входная дверь стояла прямо перед ним, и он видел, как свет пробивается сквозь щели. Незапертая. Джаббер даже не запирал ее - зачем, если его сокровище сидело внизу на цепи? Занка рванул ручку. Дверь распахнулась, и в лицо ему ударил воздух. Холодный, свежий, живой. Он вдохнул его полной грудью, и голова закружилась, а в глазах защипало. Он стоял на пороге, босой, в грязной футболке, и смотрел на улицу, на деревья, на небо, которое было таким ярким, таким настоящим. Серьги звякнули, когда он шагнул вперед. Гравий под ногами был острым, колючим, он впивался в ступни, и каждый шаг отдавался болью, но Занка не останавливался. Он шел, спотыкаясь, падая, поднимаясь, и каждый раз, когда он вставал, до калитки было чуть ближе. Гравий царапал ладони, колени, лицо, когда он падал, но он не чувствовал боли. Он почти дошел. До калитки оставалось несколько шагов, когда он обернулся. Джаббер стоял в дверях дома. Он не бежал, не кричал. Просто стоял, прислонившись к косяку, и смотрел. Руки его висели вдоль тела, лицо было спокойным, почти грустным. - Занка, - сказал он тихо. - Что ты делаешь? Занка рванул к калитке. Ноги подкосились, он упал, вскочил, снова побежал. Гравий летел из-под ног, сердце колотилось где-то в горле, и он слышал только его стук и свое дыхание. До калитки было уже совсем близко. Он почти дотянулся. Нога зацепилась за корень, и он рухнул лицом вниз. Гравий впивался в щеку, в ладони, в разбитые колени. Занка лежал, не двигаясь, чувствуя, как острые камни вдавливаются в кожу, как кровь смешивается с пылью, как тяжелое, рваное дыхание вырывается из груди. Он не пытался встать. Не пытался бежать. Сил не было. Только эта боль - тупая, разлитая по всему телу, и звон в ушах, и запах гравия, земли, собственной крови. Рука сжала волосы у самого затылка. Рывок - и мир перевернулся, заставив встать на колени. Волосы рвались, кожа на голове горела, но Занка не вскрикнул. Только выдохнул, коротко, сдавленно, и поднял глаза. Джаббер стоял над ним. Лицо его было в тени, но Занка видел - глаза блестят. Не гневом. Не злобой. Чем-то другим, чему он не мог подобрать названия. Губы дрожали, и эта дрожь была такой же, как у Занки, когда его выворачивало наизнанку после каждого приёма пищи. - Зачем? - спросил Джаббер, и голос его был глухим, чужим. - Зачем ты это сделал, Занка? Занка смотрел на него снизу вверх. На мокрые глаза. На губы, которые шевелились, будто пытались сказать что-то еще, но не могли. На лицо, которое было таким же изможденным, как его собственное, будто Джаббер тоже не спал, тоже не ел, тоже таял с каждым днем. - Я хотел... - начал он, и голос оборвался. Слова застряли в горле, не хотели выходить. - Что? - Джаббер наклонился ближе, и Занка почувствовал его дыхание - горячее, прерывистое. - Что ты хотел, Занка? Уйти? Туда, где тебя никто не ждет? Туда, где тебя уже забыли? Ты же только на той газетёнке и остался и... - Замолчи, - прошептал Занка. Джаббер замолчал. Смотрел на него, хмурился и потом отпустил волосы. Занка рухнул обратно в гравий, и камни снова впились в щеку, в ладони, в колени. Он слышал, как Джаббер опускается на корточки рядом, как его дыхание становится ровнее, спокойнее. Чувствовал, как сильные руки подхватывают его, поднимают, прижимают к груди. - Пойдем, - сказал Джаббер. - Пойдем домой. Занка не сопротивлялся. Сил не было. Он чувствовал, как каждый шаг Джаббера отдается в его теле тупой, ноющей болью. Они спустились в подвал. Джаббер опустил его на матрас, и пружины жалобно скрипнули, принимая знакомую тяжесть. Ошейник, снятый и брошенный на полу, ждал. Джаббер взял его, надел обратно. Замок щелкнул, и тяжесть снова легла на шею. - Я так стараюсь для тебя, - прошептал Джаббер, затягивая ремень туже, чем прежде. - Так стараюсь, Зан-Зан. А ты... Он не договорил. Пальцы его коснулись щеки Занки, провели по скуле, по губам, по подбородку. Задержались на серьге, погладили голубую кисточку. - Нам с тобой следует о многом поговорить, да? Завтра...давай завтра. Ты меня так расстроил! Ночь перед этим Джаббер не спал. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в жалюзи, падая на стены бледными, дрожащими полосами. В комнате было тихо - только его дыхание и далекий гул города за окном. Но в голове его было не тихо. Там крутились картинки, одна другой ярче, одна другой грязнее, и он не мог их остановить. Не хотел. Он видел Занку. Видел его бледное, худое тело, распластанное на матрасе. Видел, как свет падает на его лицо, на синяки, на выступающие ребра, на голубые серьги, которые блестят в полумраке. Видел, как его глаза расширяются, когда он понимает, что сейчас будет. Как губы шевелятся, шепчут «пожалуйста», «не надо». И это «пожалуйста» было самым сладким, потому что оно ничего не значило. Оно было просто звуком, просто воздухом, просто очередной частичкой Занки, которую Джаббер мог забрать себе. Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку, но картинки не уходили. Они становились только ярче, только навязчивее. Он видел свои пальцы, скользящие по бледной коже. Видел, как они оставляют на ней красные следы, как Занка выгибается, пытаясь уйти, но не может. Потому что Джаббер держит крепко. Потому что Джаббер знает, как держать. Потому что Занка - его. Весь. Каждый сантиметр. Каждая клеточка. Каждый вздох. - Бля, - выдохнул он в подушку, и голос его был хриплым, сбитым. - Бля, Зан-Зан... ты даже не представляешь... Он сел, провел рукой по лицу. Ладони были горячими, влажными. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на свои руки - на пальцы, на кольца, которые тускло блестели в темноте. Представил, как эти пальцы будут сжимать чужое тело. Как будут вдавливаться в кожу. Как будут оставлять следы, которые не сотрутся. Которые останутся навсегда. Он встал, подошел к столу. Джаббер открыл тетрадь, которую притащил с собой в дом, - ту самую, в кожаной обложке, где он записывал каждое наблюдение, каждую деталь, каждую секунду из жизни Занки. Он провел пальцами по страницам, чувствуя шершавую бумагу, вспоминая, как выводил каждую букву, как вкладывал в каждое слово всю свою одержимость. Но писать он не стал. Вместо этого он поднял глаза на стену. Фотография была приколота прямо перед ним. Та самая, где Занка улыбается. Джаббер смотрел на эту фотографию, и внутри него поднималось что-то теплое, тягучее, почти болезненное. Он протянул руку, провел пальцем по губам Занки, по щеке, по серьге. - Завтра, - прошептал он, и голос его был низким, почти благоговейным. - Завтра, Зан-Зан. Я так долго ждал. Ты так долго ждал. Мы оба ждали. Он прижался губами к фотографии. Поцеловал холодную глянцевую бумагу, чувствуя под губами чужую улыбку, чужую жизнь, которая принадлежала только ему. Он вернулся в кровать, но так и не уснул. Лежал на спине, сложив руки на груди, и смотрел в потолок. Слушал, как стучит сердце. Как шумит в ушах кровь. Как за окном начинается новый день, серый, холодный, но такой важный. Когда на стекло упали первые лучи рассвета, Джаббер сел. Он не торопился. Одевался медленно, почти ритуально, словно собирался на службу. Он ждал так долго ,что просто не мог позволить себе спешки. Он спустился в подвал. Шаги его были легкими, почти танцующими, и он чувствовал, как внутри него распирает что-то огромное, горячее, неконтролируемое. Дверь в подвал была открыта - он не запирал ее с тех пор, как Занка перестал пытаться бежать. Зачем? Ему некуда было идти. И Джаббер знал это. Он спустился по лестнице, и свет лампочки упал на его лицо. Он хотел выглядеть так, как в тот первый раз. В тот день, когда он вошел в кофейню и увидел его. В тот день, когда всё началось. Занка лежал на матрасе, свернувшись калачиком, и Джаббер смотрел на него, на этот комок костей и кожи, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на серьги, которые блестели в тусклом свете. Он смотрел и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, тягучее, почти болезненное. - Зан-Зан, - позвал он, и голос его был низким, тягучим, как патока. Занка не шевелился. Спал? Притворялся? Джабберу было все равно. Он спустился вниз, опустился на корточки рядом с матрасом, протянул руку. Пальцы коснулись щеки - горячей, сухой, и Джаббер почувствовал, как под ними вздрагивает кожа, как дыхание Занки становится чаще. Он знал, что тот не спит. Знал по тому, как напряглись его плечи, как сжались пальцы на матрасе, как часто забилось сердце. - Я знаю, что ты не спи-и-и-ишь, - прошептал он, голос был наполнен притворной нежностью. - Давай, открывай свои глазки. Он наклонился, и губы его коснулись лба Занки. Поцелуй был долгим, и Джаббер чувствовал, как под губами бьется пульс, как кожа горит, как Занка вздрагивает, но не отстраняется. Не может. Не смеет. Джаббер отстранился, но руку с щеки не убрал. Пальцы его скользнули ниже, к подбородку, приподняли лицо Занки, и он смотрел в эти закрытые глаза, на дрожащие ресницы, на губы, которые были плотно сжаты, будто Занка боялся, что если разомкнет их, то из горла вырвется что-то, чего не должно быть. - Я так долго думал, - прошептал Джаббер, и слова лились сами, путаясь, налетая друг на друга, будто он не мог их удержать. - Всю ночь не спал, представлял, как ты будешь... как мы будем. Как ты посмотришь на меня. Как ты... как ты будешь меня чувствовать. Каждую секунду. Каждое движение. Он говорил, и голос его становился всё ниже, всё хриплее. Он чувствовал, как под его пальцами бьется пульс - быстро, испуганно, и это бешеное сердцебиение отдавалось в его собственной груди, разгоняло кровь, заставляло член наливаться тяжестью. Он провел большим пальцем по губам Занки - сухим, потрескавшимся. - Ты не понимаешь, - продолжал он, и в голосе его появилась обида, почти детская, такая искренняя, что, казалось, Занка должен был почувствовать её каждой клеткой. - Ты не понимаешь, как я стараюсь. Кормлю тебя, мою, забочусь. Каждый день. Каждый час. Я думаю только о тебе. Только о том, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты был сыт, чтобы ты был чист, чтобы ты... чтобы ты был со мной... Он наклонился, и губы его снова коснулись лба Занки. Он целовал его лоб, и в этом поцелуе было всё - и любовь, и боль, и та темная, жадная сила, которая поднималась откуда-то из глубины, заставляла пальцы сжиматься в кулаки, а дыхание сбиваться. - Наверное, я плохо старался, да? - сказал он, отстраняясь, и его лицо оказалось в сантиметре от лица Занки. - Не так показывал свою любовь. Не так заботился. Ты ведь убежал. Ты ведь хотел уйти от меня. Значит, я делал что-то не так. Но сегодня... сегодня я исправлюсь. Да, точняк, исправлюсь! Он снова наклонился, и губы его скользнули по виску, по щеке, по уголку губ. Занка зажмурился, и Джаббер видел, как дрожат его ресницы, как сжимаются пальцы на матрасе, как грудь вздымается чаще. - Не надо, - прошептал Занка, и голос его был чужим, сухим, как шелест опавших листьев, как звук, который Джаббер слышал уже сотни раз и который каждый раз был таким же сладким, таким же желанным. - Надо, - выдохнул Джаббер ему в губы, и это дыхание было горячим, влажным, и он чувствовал, как оно обжигает сухую, потрескавшуюся кожу. - Надо, Занка. Я ведь тебе должен показать, как сильно люблю, да? Он целовал его лицо - лоб, виски, щеки, уголки губ. Целовал шею, ключицу, плечи, руки. Каждый поцелуй был долгим, влажным, и он чувствовал, как под его губами кожа горит, как Занка дрожит, как его дыхание сбивается, становится всё чаще, всё отчаяннее. Руки его легли на талию, и он сжал их - сначала просто касаясь, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как тело Занки пытается сжаться, стать маленьким, незаметным. Потом сильнее. Потом вдавил пальцы в кожу, в мышцы, в ребра. Занка вскрикнул. И этот крик - короткий, сдавленный, полный боли и страха - был таким сладким, таким долгожданным, что у Джаббера перехватило дыхание. Он чувствовал, как под его пальцами хрустят кости, как тело Занки выгибается, пытаясь уйти, но не может. - Тс-с-с...Тише, - прошептал он, и губы его снова нашли шею, ключицу, плечо. - Тише, мой свет. Я не хочу делать тебе больно. Так что...будь умницей, не дёргайся, Занка. Он сжал пальцы сильнее, вдавил их в ребра, и Занка закричал снова - громче, отчаяннее. Крик этот был таким чистым, таким настоящим, что у Джаббера потемнело в глазах. - Ох, блять...Занка, - шептал он, и голос его был низким, хриплым, почти благоговейным. - Я так хочу, чтобы ты понял, как сильно я тебя люблю! Каждую твою клеточку, кааждую частичку! Чёрт, Занка! Джаббер отстранился. Пальцы его дрожали - мелко, противно, неконтролируемо. Он стянул футболку через голову, бросил на пол, потом взялся за ремень, расстегнул, сбросил штаны. Остался в одних трусах, и ткань на них была натянута, влажная на кончике, и он чувствовал, как член упирается в резинку, как пульсирует в такт сердцу. Он потянулся к карману сброшенных штанов, достал ключ. Маленький, холодный. Он наклонился, вставил ключ в замок ошейника. Щелчок был тихим, почти невесомым. Ошейник раскрылся. Занка вздохнул - первый глубокий вдох за долгое время, и Джаббер чувствовал, как этот вздох проходит сквозь него, как воздух касается шеи, где кожа была белой, тонкой, с красными полосами от ошейника. Он наклонился, и губы его припали к этой шее. Горячие, влажные, они целовали, всасывали, кусали. Занка вздрагивал под этими поцелуями, и Джаббер чувствовал, как под его губами пульсирует кровь, как кожа горит, как тело Занки пытается сжаться, уйти от болезненных, неприятных косаний. - Ты мой, - шептал Джаббер, и голос его был низким, хриплым, почти неразборчивым. - Это ведь так здорово... Джаббер обнял его, притянул к себе, и тело Занки оказалось в его руках - лёгкое, почти невесомое, как высохшая ветка, которую можно переломить одним движением. Он чувствовал, как рёбра упираются в его ладони, как каждый позвонок прощупывается сквозь тонкую, натянутую кожу. Он уложил его на спину, и голова Занки упала на матрас беззвучно, только серьги звякнули, ударившись о пружины. Джаббер потянул за край футболки. Ткань поднималась медленно, открывая сначала живот - впалый, с тенями между рёбрами, с пупком, который выглядел как маленькая впадина на высохшей земле. Потом грудь - ключицы торчали так резко, что казалось, они вот-вот прорвут кожу, соски были тёмными, сморщенными. Джаббер замер, глядя на это тело, и из горла его вырвался звук - не стон, не вздох, что-то среднее, низкое, вибрирующее. Он наклонился и начал целовать. Губы его касались кожи там, где она была особенно тонкой - под рёбрами, на впадинах между костями, на выступающих позвонках, которые он чувствовал языком. Он целовал долго, влажно, и каждый поцелуй оставлял на серой, бледной коже красные, влажные пятна. Он лизал ключицы, покусывал их, и Занка вздрагивал под ним, будто от удара током. - Ты даже не представляешь, - шептал Джаббер, и слова его путались, налетали друг на друга. - Ты даже не представляешь, какой ты... какой ты... Он опустился ниже. Губы его скользнули по животу, по пупку, по тазовой кости, которая выступала так резко, что казалась ножом. Он целовал внутреннюю сторону бедра - там, где кожа была особенно тонкой, особенно нежной, где под ней пульсировала жилка, которую он чувствовал губами. Занка дёрнулся. Попытался сомкнуть ноги, но Джаббер уже поднял их, согнул в коленях, развёл в стороны. Колени его поджались к груди, открывая всё, что должно было оставаться закрытым. Джаббер смотрел вниз. Трусы были светлыми, простыми, они обтягивали бёдра, и под ними угадывалась впадина, ложбинка, то самое место, которое он хотел видеть так долго. Он поддел ткань пальцем, оттянул в сторону, и ткань скользнула, открывая бледную, почти прозрачную кожу, которая была испачкана чем-то влажным, липким. Занка зажмурился. Веки его дрожали, ресницы подрагивали, и Джаббер видел, как по щекам текут слёзы - медленно, тяжело, оставляя на коже влажные дорожки. - Смотри, - сказал Джаббер, и голос его был низким, хриплым, почти неразборчивым. - Смотри, Зан-Зан. Я хочу, чтобы ты видел. Ну же, Занка! Смотри! Занка не открывал глаз. Джаббер сжал его подбородок, пальцы вдавились в челюсть, и Занка открыл. В глазах его была пустота - такая глубокая, такая бездонная, что Джаббер на секунду замер, чувствуя, как внутри него что-то переворачивается. Джаббер не мог больше терпеть. Он стянул трусы. Член его выскочил наружу - твёрдый, набухший, с головкой, которая блестела в тусклом свете, влажная от смазки, которая уже выступила на кончике и стекала по стволу тонкой, прозрачной нитью. Он наклонился, и член его коснулся тела Занки. Сначала просто прижался к животику, оставляя на коже влажный след. Потом скользнул ниже, к бедру, к паху, к тому месту, которое было открыто, ждало, пульсировало. Занка дрожал под ним, и эта дрожь была мелкой, неконтролируемой, она передавалась Джабберу, заставляла его пальцы сжиматься сильнее, а дыхание - сбиваться. - Не надо, - прошептал Занка, и голос его был чужим, сухим, как треск ломающейся ветки. - Пожалуйста... не надо... Джаббер не слушал. Руки его сжали талию, и он почувствовал, как рёбра прогибаются под его пальцами, как Занка пытается вдохнуть, но не может - воздух застревает в горле, вырывается оттуда сдавленным, булькающим звуком. Сначала головка упёрлась во вход - влажный, пульсирующий, и Джаббер замер, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, как тело Занки пытается вытолкнуть его, не пустить. Он надавил сильнее. Мышцы напряглись, потом поддались, и головка скользнула внутрь - медленно, с хрустом, с сопротивлением. Занка закричал. Крик был коротким, сдавленным, он захлебнулся в горле, превратился в кашель, в рвотный позыв, который сотряс всё тело. Джаббер чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг него, как внутри становится тесно, горячо, влажно. Он вошёл глубже, и Занка выгнулся, пытаясь уйти, но Джаббер держал его талию, вдавливая пальцы в рёбра, не давая двинуться. - Тише, - прошептал он, и голос его был низким, хриплым, почти нежным. - Тише, мой свет. Сейчас пройдёт. Он вошёл до конца. Занка не кричал. Он лежал, глядя в потолок, и из горла его вырывались только тихие, сдавленные звуки - не то стон, не то плач. Джаббер чувствовал, как внутри него пульсирует, как мышцы сжимаются и разжимаются, как кровь, смешанная со смазкой, стекает по его члену, капает на матрас. Он начал двигаться. Медленно, плавно. Каждое движение его отдавалось в теле Занки новой волной - не боли, нет, чем-то другим, что было хуже боли. Потому что боль была понятной, знакомой, а это - это было пустотой. Полным отсутствием всего. Занка смотрел в потолок, и Джаббер видел его лицо - бледное, мокрое от слёз, с закушенной губой, с глазами, которые были открыты, но ничего не видели. Он смотрел на это лицо и чувствовал, как внутри него нарастает что-то неконтролируемое. - Ты так сладко выглядишь, - шептал он, и слова его путались, налетали друг на друга. - Я прям...прям тащусь от тебя! Он ускорился. Движения его стали глубже, резче, и он чувствовал, как внутри Занки что-то рвётся, как кровь становится гуще, как тело под ним становится тяжелее, будто жизнь уходит из него с каждым толчком. - Не останавливайся, - прошептал Джаббер, и голос его был низким, хриплым, почти молящим. - Не останавливайся, Зан-Зан. Я так близко... так близко... Волна накрыла его внезапно, выгнула спину, сжала пальцы на бёдрах Занки. Он чувствовал, как семя выплёскивается из него, заливает чужое тело. Он чувствовал, как Занка под ним дрожит, как его дыхание становится всё тише, всё слабее. Потом он отстранился, кое-как, чтобы не упасть. Упёрся рукой в матрас, переводя дыхание. Он свалился рядом с Занкой, придавив его руку в матрасу. - Ты был так хорош, Занка! - прошептал он. - Было ведь приятно, а? Ну-у-у же, скажи, что тебе понравилось! Занка не отвечал. Он смотрел в стену, на серый бетон, на жёлтые разводы, на пятна, которые давно изучил до последней черточки. Он чувствовал, как из него течёт что то липкое, грязное, такое, что начинало подташнивать. Джаббер осыпал его лицо поцелуями, продолжал что-то лепетать про то, как же это было хорошо, вот только каждый звук был словно толщу воды. Что-то слышиться, но слов не разобрать. Когда он ушел, Занка остался один. В полной, абсолютной темноте. Он не спал. Глаза его были открыты и смотрели в потолок, но не видели его. Они были обращены внутрь, в ту абсолютную, бездонную пустоту, что теперь была ему единственным домом. Он не делал резких движений. Не поворачивал голову. Не пытался сбросить оковы. Он больше не хотел. Мысль пришла не как осознание, а как тяжесть. Просто тяжесть, которая легла на грудь и не уходила. Она давила, мешала дышать, и в какой-то момент он перестал замечать, что дышит все реже, все тише. Зачем? Воздух был тем же, что и всегда. Затхлый, спертый, пахнущий плесенью и его собственным телом. Ничего нового. Ничего, ради чего стоило бы делать глубокие вдохи. Он не думал. Мысли требовали энергии, а ее не осталось. Он просто существовал, как камень, как пылинка в луче света. Образы из прошлого - улыбка Энжина, тепло его рук, запах кофе - проплывали где-то на периферии сознания, как чужие, незнакомые картинки. Они не вызывали ни боли, ни тоски. Только легкое, безразличное удивление: неужели это было со мной? Его тело медленно отключалось, орган за органом, клетка за клеткой. Оно делало это тихо, без протеста, с облегчением сложив с себя непосильную ношу существования. Холод, исходивший от бетонного пола, уже не чувствовался. Футболка, которое когда-то ,слабо, но грело, теперь было просто тканью на его коже. Даже чувство голода и жажды - последние, самые примитивные сигналы организма - исчезли. Ему ничего не было нужно. Совсем. Ничего. Голубые серьги, когда-то подарок матери, тяжело давили на мочки ушей, но он не чувствовал и этого. Они были просто металлом. Просто лишним весом. Сердце, этот неутомимый мотор, что столько лет гнало по его жилам кровь, стало биться медленнее. Глухие, одинокие удары раздавались в тишине, как далекие удары колокола по усопшему. Каждый удар был тише предыдущего. Каждый промежуток между ними - длиннее. Он чувствовал, как между ударами разливается пустота. Сначала на долю секунды. Потом на две. Потом на целую вечность, которая сжималась и растягивалась, теряя всякий смысл. Он не боролся. Не цеплялся. Он принял это, как принял все остальное. Как конечную точку пути, как логичное завершение всего, что с ним происходило. Джаббер хотел очистить его от мира. И он добился своего. Мира в нем больше не осталось. Осталась только тишина. И пустота. И этот медленный, угасающий стук сердца, который был уже не нужен. Последним, что он ощутил, был странный, легкий толчок где-то глубоко в груди. Не боль, а скорее щелчок, как будто переключили последний выключатель. Свет в глубине его глаз, тот самый, тусклый свет сознания, что теплился все это время, дрогнул и погас. Его дыхание остановилось. Совсем. Тихий выдох, и больше ничего. Грудная клетка замерла, не поднимаясь больше. Веки, прикрывавшие синие глаза, опустились сами собой - медленно, как занавес в конце спектакля, который никто не смотрел. Он лежал неподвижно, его мышцы постепенно теряли последние следы напряжения, обретая наконец-то то самое, желанное Джаббером спокойствие. Светлые волосы разметались по подушке, голубые серьги замерли, не касаясь больше ничего. В подвале воцарилась окончательная, совершенная тишина. Ее не нарушало ни дыхание, ни биение сердца. Только вечное, равнодушное гудение Вселенной за стенами, которое никто уже не мог услышать. Прошло несколько часов. Может, дней. Время здесь потеряло смысл. Дверь в подвал скрипнула. На пороге появился Джаббер. Он был бледен, его глаза лихорадочно блестели в полумраке. В руках он сжимал старую, потрепанную фотографию - тот самый снимок улыбающегося Занки из кофейни, где волосы аккуратно уложены, голубые серьги блестят, а синие глаза смотрят прямо в объектив, полные жизни. Он спустился вниз, и ступеньки скрипели под его ногами, как будто жаловались на тяжесть, которую он нес. Он не знал, зачем пришел. Не знал, зачем взял эту фотографию. Просто не мог больше сидеть наверху, в комнате, где стены давили, а тишина въедалась в уши, как вода в прогнившее дерево. - Занка, - позвал он, и голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько дней. - Я... я принес тебе кое-что. Посмотри. Он подошел к матрасу. Свет лампочки мигнул, и на мгновение подвал погрузился в темноту, а потом снова зажегся, выхватив из мрака неподвижную фигуру. Занка лежал на боку, поджав колени к животу, и казалось, что он спит. Джаббер опустился на колени, и бетон был холодным, твердым, он впивался в кожу. Только смотрел на это лицо - бледное, спокойное, без единой морщинки страдания. Губы были сомкнуты, веки опущены, и казалось, что Занка просто отдыхает. Просто ушел туда, где нет боли, нет страха, нет его. - Занка? - позвал он снова, тише, и в голосе его прокралась первая, робкая трещина. Он протянул руку, коснулся плеча. Кожа была холодной. Не просто прохладной от сырого подвала - холодной. Смерть уже вошла в это тело, заполнила его, вытеснив последние остатки жизни. Джаббер отдёрнул руку, будто обжёгся, и смотрел на свои пальцы, которые больше не чувствовали тепла. - Занка, - позвал он в третий раз, и теперь голос его дрожал, срывался на шепот, на всхлип, на что-то такое, чему он не знал названия. Он потряс его за плечо. Сначала осторожно, потом сильнее, потом вцепился в него обеими руками, встряхнул так, что голова Занки мотнулась, безжизненная, тяжелая, как камень. Серьги звякнули, ударившись друг о друга, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. - Проснись! - закричал он, и голос его сорвался на хрип. - Проснись, Занка! Хватит притворяться! Я знаю, что ты... ты не мог... ты не... Он размахнулся и влепил ему пощечину. Звук был глухим, влажным, и голова Занки дёрнулась в сторону, а потом медленно вернулась обратно. На щеке выступило красное пятно, но глаза не открылись. Грудная клетка не поднялась. Только серьги звякнули еще раз, жалобно, коротко, и затихли. Джаббер смотрел на это красное пятно, на свои пальцы, которые горели от удара, и чувствовал, как внутри него всё рушится. Он схватил Занку за плечи, притянул к себе, обнял, прижал к груди так крепко, что кости захрустели. - Проснись, - шептал он, и слова его путались, налетали друг на друга, теряли любой смысл. - Проснись, Занка. Я всё исправлю. Я буду лучше. Я не буду... я не буду больше... только проснись... пожалуйста...Я...Я прощу...И ты простишь. Да? Ведь так? Он прижимался щекой к его волосам, к серьгам, которые холодили кожу, и ждал. Ждал, что Занка вздохнёт, откроет глаза, скажет что-то. Ждал, что всё это окажется сном, ошибкой, шуткой. Ждал, что время повернётся вспять, что он сможет всё исправить, что он сможет вернуть его. Но Занка не дышал. Джаббер отпустил его. Тело его упало на матрас, и пружины жалобно скрипнули, принимая знакомую тяжесть. Джаббер сидел на бетонном полу, глядя на это тело, на это лицо, которое было таким спокойным, таким чужим, таким мертвым. Фотография, которую он принес, выпала из его рук и упала на матрас, улыбающееся лицо смотрело в потолок, голубые серьги блестели на снимке, а рядом, на грязной ткани, лежали настоящие серьги. - Ты не мог меня оставить, - прошептал Джаббер, и слова его были пустыми, как этот подвал, как эта ночь, как он сам. - Я же все для тебя... Я спас тебя... Я очистил тебя... Мы должны были быть вместе... Навсегда... Ты мой свет... Мой... Он замолк, потому что слова потеряли всякий смысл. Они разбивались о непробиваемую стену тишины, которая исходила от Занки. Он смотрел на это лицо, на эти сомкнутые веки, на эти губы, которые ничего не скажут, и чувствовал, как внутри него разливается что-то огромное, холодное, пустое. Он наклонился. Медленно, очень медленно. Губы его коснулись лба Занки, и кожа была холодной. Он чувствовал этот холод, и он проникал в него, заполнял его, вытеснял последние остатки тепла. Он ждал. Ждал, что его поцелуй, его любовь, его жертва разбудят Занку, как в сказках, которые он никогда не читал. Но сказки лгали. Его поцелуй остался просто прикосновением живого человека к мертвой плоти. Джаббер отпрянул. Он сидел на холодном бетоне, обхватив голову руками. И смотрел на то, что осталось от его величайшего сокровища. Его вера, его безумная, уродливая, но всепоглощающая любовь, наткнулась на единственную, непреодолимую преграду. Смерть. И он понял. Он все делал ради любви. Ради вечности. Ради того, чтобы Занка принадлежал ему. А в итоге добился только этого. Холода. Тишины. Ничего. Из его горла вырвался странный, сдавленный звук - не стон, не рыдание, что-то среднее, такое же пустое, как и глаза того, кого он любил. Он сидел, глядя на это тело, и чувствовал, как внутри него разливается пустота. Такая же, как в подвале. Такая же, как в его комнате. Такая же, как в нем самом. Он медленно поднялся на ноги. Ноги не слушались, подкашивались, и он шатался, как пьяный. Он посмотрел на Занку в последний раз - на спокойное лицо, на замершие навсегда серьги, на руки, которые больше никогда не поднимутся. Потом развернулся и побрел к лестнице. Шаги его были неуверенными, заплетающимися, и каждый шаг отдавался в голове глухим, давящим эхом. Он не закрыл за собой дверь. Он оставил ее открытой. Но для кого? Мертвые не уходят. Тишину утра разорвал пронзительный, неумолчный звук сирены. За ним - вторая, третья. Они нарастали, заполняли собой всё пространство, въедались в стены домов, в снег, который валил с вечера и теперь лежал на земле толстым, белым слоем, скрывая грязь, кровь, следы, которые неделю назад вёл за собой человек, пытавшийся добежать до калитки. Первым позвонил сосед с противоположной стороны улицы. Старик, который плохо спал по ночам и привык проверять, всё ли в порядке в их тихом, заброшенном переулке. Он слышал крики. Сначала думал, что показалось. Потом крики повторились - короткие, сдавленные, они доносились из старого дома на отшибе, который пустовал уже несколько лет. Старик вызвал полицию. Второй звонок поступил через несколько дней. Мужчина, который жил через два дома от заброшенной постройки, решил проверить записи с камеры, установленной на гараже. Он увидел фигуру - босую, в одной футболке, она выбежала из дома, споткнулась, упала, поднялась, снова побежала. А за ней из дверей вышел другой человек. Он не бежал. Он шёл. Медленно, спокойно, как будто знал, что добыча никуда не денется. Запись была чёрно-белой, зернистой, но оператор разглядел достаточно. Он перезвонил в полицию. Теперь у крыльца старого дома стояло три машины. Мигалки отбрасывали на снег сине-красные блики, и снег казался то белым, то алым, то синим, то снова белым. Из машин вышли люди в тяжёлых бронежилетах, с автоматами, с фонариками, которые выхватывали из темноты облупившиеся стены, заколоченные окна, покосившееся крыльцо. Старший группы поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта. Она открылась от лёгкого толчка, и внутрь хлынул холодный воздух, смешанный со снежной крупой. В прихожей пахло сыростью, пылью, чем-то кислым и сладковатым одновременно. Он сделал знак остальным, и они вошли. Джаббер сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к стене. Он не двигался. Глаза его были открыты и смотрели прямо перед собой, на стену, где висели фотографии. Десятки, сотни фотографий одного человека. Они были приколоты кнопками, приклеены скотчем, просто воткнуты в обои, и в мигающем свете полицейских фонариков лица на них оживали, улыбались, смеялись, смотрели в объектив. - Полиция! - крикнул старший группы, но Джаббер не обернулся. Не встал. Не поднял руки. Он сидел, глядя на фотографии, и губы его шевелились, беззвучно, неразборчиво. Один из полицейских шагнул ближе, наклонился. - Он спит, - услышал он. - Не шумите. Он спит. Полицейский обернулся к старшему. В глазах его было недоумение. Он попытался поднять Джаббера, но тот не сопротивлялся. Позволил взять себя за руки, завести за спину, надеть наручники. Только голова его повернулась к лестнице, которая вела в подвал. - Он там, - сказал Джаббер, и голос его был ровным, спокойным, почти ласковым. - Он спит. Не шумите. Старший группы дал знак. Двое полицейских с фонариками направились к лестнице. Ступеньки скрипели под их тяжестью, и каждый скрип отдавался в тишине дома, как выстрел. Внизу было темно. Сыро. Пахло плесенью, гнилью, чем-то сладковатым, от чего к горлу подкатывала тошнота. Фонарики выхватили из темноты старый матрас. На нём лежало тело. Оно было таким худым, что казалось - кожа обтягивает кости, и только голубые серьги на мочках ушей, тускло блеснувшие в луче света, напоминали, что когда-то это был человек. Один из полицейских выругался. Второй достал рацию. - Врача сюда, быстро. Наверху Джаббер услышал этот голос. Голова его дёрнулась, будто от удара, и он попытался встать, но его держали. - Не шумите, - прошептал он. - Он спит. Ему нужно... ему нужно отдохнуть. Я всё для него делал. Я заботился. Я... Он замолк, потому что из подвала вышли полицейские. Лица их были бледными, и они не смотрели на него. - Он там, - сказал один из них старшему. - Труп. Старший кивнул. Посмотрел на Джаббера. Тот сидел на полу, в наручниках, и смотрел на лестницу, на дверь, которая вела в подвал. - Он спит, - сказал он. - Я заботился о нём. Я... Голос его оборвался, и он замолчал. Энжин стоял у машины, глядя на дом. Снег валил не переставая, и он уже почти не чувствовал холода. Только смотрел на это окно, на эту дверь, из которой выходили люди в форме, и ждал. Ждал, что сейчас они вынесут Занку. Живого. Тёплого. Ему позвонили час назад. Сказали, что нашли того, кто это сделал. Сказали, что нужно приехать. Сказали, что он должен... что он должен быть готов. Он не был готов. Дверь дома открылась, и из неё вышли люди в белых костюмах. Они несли носилки, и на носилках лежало что-то, завёрнутое в чёрный полиэтилен. Это что-то было маленьким. Слишком маленьким для человека, которого он знал. Слишком лёгким для человека, которого он любил. Сине-красный свет мигалок падал на чёрный мешок, и он казался то синим, то красным, то снова чёрным. Снег падал на него, таял, стекал каплями, и эти капли блестели в свете фонарей, как слёзы. Энжин сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его остановил полицейский, который стоял у машины. - Не сейчас, - сказал он. - Потом. Энжин смотрел, как носилки загружают в машину. Как дверь захлопывается. Как машина трогается с места, медленно, осторожно, будто везёт что-то очень хрупкое, что нельзя разбудить. Он не плакал. Стоял и смотрел, как снег падает на асфальт, как тает, как смешивается с грязью, как превращается в серую, безликую массу. Он думал о том, что Занка не любил зиму. Не любил холод, не любил, когда темнеет рано, не любил, когда снег залепляет окна и не видно света. Теперь он не увидит ничего. Из дома вывели Джаббера. Он шёл, опустив голову, и дреды его падали на лицо, закрывая глаза. Энжин смотрел на него, и внутри него поднималось что-то тёмное, тяжёлое, почти живое. Он хотел рвануть вперёд, схватить его, ударить, закричать, спросить: «Зачем? Почему? Как ты мог?» Но он стоял. Стоял и смотрел, как Джаббера ведут к машине, как садят на заднее сиденье, как дверь захлопывается. - Он спит, - сказал Джаббер, уже сидя в машине, и голос его был ровным, спокойным, почти счастливым. - Он спит, и ему хорошо. Я заботился о нём. Полицейский закрыл дверь. Энжин остался один. Снег падал на его плечи, на волосы, на ресницы, и он стоял, не двигаясь, и смотрел, как машины одна за другой отъезжают от дома. Как гаснут мигалки. Как темнота становится полной. Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Он стоял, глядя на дом, который теперь был пустым, и чувствовал, как снег засыпает его, как холод проникает под кожу, как сердце бьётся ровно, глухо, без надежды. В машине, которая увозила тело, лежали голубые серьги. Кто-то снял их, когда готовил тело к транспортировке, и теперь они лежали в полиэтиленовом пакете, приклеенном к чёрному мешку. Казалось, что они ещё помнят тепло, ещё помнят, как звенели при каждом движении. Но тепло ушло. Движение прекратилось. Осталась только тишина. Только пустота. Только снег, который падал и падал, засыпая следы, засыпая дорогу, засыпая всё, что было. Зал суда был маленьким, тесным, с облупившейся краской на стенах и тяжёлыми шторами на окнах, которые не пропускали свет. Слушание было закрытым - ни журналистов, ни посторонних. Только судья, прокурор, адвокат, несколько человек в форме и он. Джаббер сидел на скамье подсудимых, сложив руки на коленях, и смотрел в одну точку на стене. На его лице не было страха. Не было раскаяния. Было что-то другое - спокойствие, граничащее с пустотой. Адвокат говорил долго. О невменяемости, о психическом расстройстве, о том, что его подзащитный не осознавал, что творит. Судья слушал, перебирал бумаги, кивал. Джаббер не слушал. Он смотрел на свои руки и думал о другом. Он думал о Занке. Прокурор зачитывал обвинение. Статья за статьей, факт за фактом. Похищение, незаконное лишение свободы, насильственные действия сексуального характера, доведение до смерти. Голос его был ровным, сухим, он перечислял, как список покупок. Джаббер не слышал. Он смотрел на фотографию, которую положили перед судьей. Ту самую, с кофейни. Судья объявил приговор. - Джаббер Вонгар, признан виновным по всем пунктам обвинения. Приговаривается к смертной казни путем введения инъекции. В зале стало тихо. Адвокат опустил голову. Кто-то из охраны переступил с ноги на ногу. Джаббер не двинулся. Он сидел, глядя на фотографию, и на губах его появилась улыбка. Она была тихой, спокойной, почти нежной. - Всё будет хорошо, - сказал он, и голос его был ровным, будто он говорил о погоде, о том, что завтра выйдет солнце, о том, что скоро наступит весна. - Я тоже усну. Я окажусь рядом с ним. Мы будем вместе. Всё будет хорошо. Судья стукнул молотком. Конвой поднялся, чтобы увести его. Джаббер не сопротивлялся. Он шёл, глядя перед собой, и улыбка не сходила с его лица. Он знал, что теперь всё правильно. Что он будет там, где должен быть. Что они будут вместе. В камере смертников было холодно. Серые стены, железная койка, маленькое окно под потолком. Джаббер лежал, глядя на свет, который пробивался сквозь решетку, и ждал. Он знал, что скоро всё закончится. Что игла войдет в вену, и сон будет тихим, глубоким, без сновидений. А потом он откроет глаза и увидит Занку. Увидит его улыбку, его серьги, его светлые волосы. Увидит его живым, целым, настоящим. Он закрыл глаза и прошептал: - Всё будет хорошо.